Помоги проекту - поделись книгой:
На рождественском утреннике у воспиталок вылезли на лоб глаза, когда я, встав в позу богомола, шагнул из своего горла к их ушам чугунной поступью скорби и наполнил праздничный воздух помещения обрывками, кусками и строками революционного апофеоза:
«Какая разница между Маяковским и извозчиком? Один управляет лошадью, а другой – рифмой», – подметила как-то Лиля Брик[57], умолчав при этом, что поэтом управляет она, и, как рассказывал мне однажды Константин Аркадьевич, а ему Лев Кассиль (знавший Лилю лично), делала она это не щадя чувств ранимой души Владимира, которая, испив чашу страданий до дна, изливалась на равнодушную бумагу симфонией удивительных строк.
Уже перед школой мама перевела меня в круглосуточный садик, где детей можно было оставлять с ночевкой и на выходные. Как я уже говорил, мама работала в Госстрахе и страховала жизнь, которую страхуй не страхуй, а все равно попадешь в рай.
Работа страхового агента предполагает встречи с людьми в домашней обстановке. Но так как граждане в СССР, избегая статьи за тунеядство, работали поголовно, порассуждать о том, как это здорово – лежать в больнице, зная, что и перелом твоих конечностей, и твоя свернутая шея, а особенно смерть принесут ощутимую пользу семейному бюджету и порадуют детишек новыми игрушками, Вот обо всем этом и многом другом пациентам можно было поведать только вечером или в выходной день.
«Муж жене по шее дал, чтоб Госстрах лаве прислал!» – придумал я для Госстраха слоган, который по невыясненным пока обстоятельствам так и не пошел в производство рекламных дел.
Вот мама и устроила меня в такой садик, где я повстречал свою первую настоящую, большую любовь – девочку с длинными, вьющимися каштановыми волосами, спадающими на плечи, подобно снежной лавине на головы альпинистов. Эта кутерьма волнистых нитей и гитарных струн обрамляла личико с восточным разрезом больших синих глаз и волшебным именем – Ия, что в переводе с древнегреческого языка означает фиалка. Фиалка была неотразима!
Я влюбился в нее по уши, как только переступил порог группы. А когда вечером вернулся домой, стал интересоваться у мамы, со скольки лет принимают заявления в ЗАГС. Мама сказала, что дело это очень серьезное и требует взаимного согласия не только сочетающихся браком, но и их родителей, бабушек, дедушек, братьев, сестер, а также дядей, теть и племянников, – чем ввела меня в ступор, так как на слове «племянник» (которое еще не было мне знакомо) я забыл начало родословной. Сватовство было отложено на неопределенный срок и со временем забыто. Но когда (тогда) я в первый раз пришел в садик, все произошло в считаные минуты.
Дети сидели на маленьких деревянных стульчиках, образуя вокруг воспитательницы неровный круг, и наблюдали за тем, как она причесывает их извилины очередной сказкой Андерсена. Давид осмотрелся: четыре очкарика. Один ковыряется в носу – сто пудов, сейчас сунет лакомство в рот, успел подумать я, прежде чем пророчество совершилось.
Да-да, я стал пророчить в шесть лет! Кто раньше?
Другой очкарик, разинув рот, даже не пытался слизнуть соплю, свисающую с верхней губы и стелющуюся по полу искрящимся бирюзовым ручейком в направлении кухонной двери.
Мульт: Вот ведь, Ханс Кристианович, умеет завораживать ребятишек!
Двуглазые пацаны выглядели не лучше своих четырехглазых одногруппников. Я даже не стал их разглядывать. Мое внимание привлекли косички русого, черного, блонди и одна – рыжего цвета. Эти рыжие волосы были, конечно, не такими толстыми и густыми, как у Ленки с нашего двора, чей папа и зимой, и летом в одних трусах выходил по утрам на балкон и начинал делать зарядку: «Вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре»[58]. А потом перемахивал через ограждение балкона и подтягивался, сдувая с носа снежинки (если на улице была зима) и слизывая с носа капли (если шел дождь), прежде чем совершить то, чего я ожидал от него каждое утро.
Дело в том, что от подиума балкона, находящегося на третьем этаже, до того места, куда Ленкин папа должен был шлепнуться (когда-нибудь, по моим представлениям), простиралась пустота. Пустота пустотная, пустынная и пустотелая. Такая, как в голове студентов во время изучения аксиомы пустого множества[59]. Интрига заключалась в том, что под тренажером балкона зияла пасть западной арки нашего дома – нашего дома из-под балкона. Поэтому упасть он мог не в пасть, а кому-нибудь на голову или в сумку.
Увы, конфабуляция здесь неуместна. Ленкин папа оказался крепким орешком.
Теперь о воспитательнице, читавшей сказку.
Это была пожилая дама (лет тридцати), раздобревшая в мягком кресле на пряничных обедах и длинных небылицах, выворачивающих наизнанку не только действительность, но и детский формирующийся мозг. Ее русые волосы, собранные на затылке в кулю, не меняли общий вид в лучшую сторону. Крепдешиновое коричневое платье только подчеркивало лишние килограммы тела, наросшие в том самом месте, где и по женской, и мужской соматической конституции находятся «попины уши» – если диалог происходит в присутствии детей, и «жопины» – если беседуют без них.
Все понятно, сделал вывод Давид, осмотрев новое место жительства. Даже не придется отстаивать лидерство. Оно лежит прямо под ковриком у дверей. Но в тот самый момент, когда воспитательница, прервав монолог, подняла на меня глаза, привлекая общее внимание зрителей, повернулась
Вас когда-нибудь било током в руку?.. А в голову? Меня тоже Господь миловал до шести лет. Но это… Это –
Это было похоже на вспышку, добытую с помощью отвертки нашим соседом по квартире дядей Сашей.
Однажды Шурик (так звала его мама) полез своими корявыми пальцами в электрический счетчик. И после того как он сунул туда инструмент (вежливо предложенный мной), ящик ругнулся в него фейерверком голубоватых огней и зеленоватых искр с такой силой, что дядя Шура оказался на полу раньше, чем я успел ойкнуть. А все произошло из-за того, что вместо дяди Сашиной отвертки с деревянной ручкой, выточенной на слесарном станке, я подал ему бабушкину заготовку – с железной рукояткой у основания. Железная рукоятка проводит ток в любое человеческое туловище. Даже в тело такого принужденного обстоятельствами холостяка, коим являлся, на мой взгляд, наш сосед, проживавший в третьей комнатушке коммунальной квартиры по улице Советской, 20, вместе со своей матерью, сухой, молчаливой старухой, готовившей на завтрак, обед и ужин яичницу с салом, предварительно так старательно обжаривая белые жирные кусочки свинины (до угольно-чугунного-пепельного цвета), что несколько раз соседи с верхних этажей пытались вызвать пожарку, заметив клубы дыма, валившие из форточки на кухне, которую распахивала мама Дэйва, выбегая в ужасе из нашей комнаты, когда закипала стряпня.
Фух, кювет преодолен! Возвращаемся в садик.
Ия взглянула на меня… Наши глаза встретились… И я погрузился в них, как в бездну Челленджера[60], ощутив себя на дне ее голубых впадин маленькой, эфемерной фораминиферой[61]. Не буду описывать, сколько времени длилось это мгновение, наверняка вы читали об этом у других авторов. Скажу одно: глаза ей были даны не только для того, чтобы обладать способностью воспринимать электромагнитное излучение в световом диапазоне длин волн и обеспечивать функцию зрения… Все было значительно определенней. И она это прекрасно понимала. Понимала уже в шесть лет!
Выдержав пару секунд, Ия отвернулась, закончив сеанс гипноза, применяемого ею, по-видимому, для знакомства со всеми мальчишками (кроме соплежуев и очкариков), и продолжила полет фантазии. Она отвернулась, будучи уверенной, что, если теперь ей захочется поиграть со щенком, она просто скажет мне: «Лай!» – и я буду лаять, лизать ей руки и вилять шортами, изображая хвост на попе и шерсть на загривке. Все что угодно – только бы погладила! Это было новое для меня чувство, и я еще не знал, как с ним бороться.
Наставница позвала Давидика в круг и представила группе. Мальчики покорно опустили глаза, признав лидерство новичка, а девочки засюсюкали что-то девчачье. Но Ия… Она даже не повернула головы! Не взглянула! Не заметила молодого человека с характерными чертами красивого лица на ушастой (как у ежика) голове и с тонкой (как у страуса) шеей!
Шеей, на которой спустя годы будут сидеть три обанкротившихся друга, собака бернский зенненхунд (вес пятьдесят килограммов), кот рыжий (три килограмма), кошка трехцветная, пятнистая (ежегодный приплод от трех до пяти котят), рыбки кои – десять штук (приплод тридцать восемь мальков в месяц), три десятка прибывающих в гости друзей и забулдыги с нашего хутора, коим я не могу отказать в милости по выходным дням.
Чуть шевельнув прелестной головкой, красавица стряхнула надоедливых альпинистов, начавших очередное восхождение на вершину ее успеха и уставилась своим воображаемым иллюзорно-муреновым взглядом в окно.
О, Сизифов труд, прекраснейший на этом поприще!
Через неделю я обязал мальчишку, лежащего рядом с кроватью Ии, меняться со мной местами (после того как она засыпала) получая, таким образом, возможность любоваться моей возлюбленной практически в упор. Здесь, в тишине детсадовского послеобеденного покоя, я ложился на левый бочок и наслаждался обликом прекрасной морали[62], пока она мирно посапывала, находясь в это время совсем в другом измерении. Ее темно-русые волнистые волосы создавали неповторимые узоры на белоснежной детсадовской наволочке. Они манили меня волшебством беспокойных линий, переплетением синусоид, и однажды, потеряв голову, я протянул руку и прикоснулся к ним. Ия открыла глаза, озарив комнату призрачным мерцанием голубых гигантов, и тут же закрыла их, погрузившись в глубокий сон. Это чудесное пробуждение с последующим погружением в царство Гипноса возымели на меня такое сильное действие, что я еле сдержался, чтобы не перелечь к ней в постель. Я лежал, открыв рот, и все смотрел, смотрел, смотрел, пока не вырубился сам. Когда я очнулся, фиалка сидела на кровати и, насмешливо посматривая на меня искрящимися зрачками, надевала прелестное розовое платьице. Я мгновенно все понял! Все! Все-все было подстроено! Она развела меня, наслаждаясь властью собственной красоты! Она не спала в то мгновение! Она знала, что я лежу рядом и любуюсь ею! Она все это под-стро-и-ла! Притворилась! Надурила! Облапошила! Обворожила! Околдовала! Сжульничала!
Но все это мне было уже до лампочки… Я смотрел в ее смеющиеся глаза и видел в них тысячи удовольствий. Восточные узоры ее радужной оболочки сплетались из миллионов брикетов мороженого; зефира в шоколаде; мармелада; пирожных-корзиночек; футбольных полей (с настоящими кожаными мячами); велосипедов для моего роста; хоккейных клюшек, покрытых специальной сеткой; и новых, сверкающих точеными лезвиями коньков.
В ней было все! Все было в этой девочке, девушке, женщине – матери человечества. И тогда я осознал – она бесценна! Бесценна, как кислород! Как вода! Как свобода! Как сама жизнь!
В июне тысяча девятьсот семьдесят четвертого года мы с моим дворовым корешем Артуром как-то гуляли по двору, расставляя ловушки для голубей и косо поглядывая на зеленые абрикосы, когда его мама (полная женщина армянской национальности), свесив с балкона грудь в цветастом халате, закричала:
– Артууур! Артууурчик!
– Слышу, мааа!
– Мари выходит гулять!
– Понял, – крикнул мой друг и направился к своему подъезду.
Мари, маленькая девочка четырех лет с бусинками карих зрачков в больших недоверчивых глазах, была младшей сестрой Арчи (так Артура звал папа). Ее кукольная физиономия, обрамленная черными кудрями непослушных волос, представляла собой образец неповторимого обаяния, свойственного детям ее национальности в младенческом и юном возрасте. В присутствии Мари Артур менялся до неузнаваемости. Являясь в тот момент моим лучшим другом, готовым поддержать любой кипешь и броситься в любую авантюру, он становился собранным и серьезным, словно выходил на боевое дежурство, когда во дворе появлялась его сестренка. Каждое ее движение и поступок были под зорким контролем брата. Но при этом он не любил девчачьих сюсюканий и предоставлял возможность Мари самой разыгрывать свои спектакли, отказываясь возиться с девчонкой, так как это могло повредить его авторитету. Авторитета мне хватало с избытком, поэтому я никогда им не дорожил, предпочитая заниматься тем, что мне хотелось делать в данный момент. А делать в детстве мне хотелось ничего. И я с удовольствием возился с маленькими детьми, если ощущал их одиночество. Дети платили мне взаимностью, даже не догадываясь в тот момент, что с ними играет ребенок взрослого человека. Вскоре любимым партнером в играх для сестры Артура стал Дава (так звала меня Мари). Я катал ее на трехколесном велосипеде, выпекал вместе с ней в песочнице торты, охранял кукол, и лучшей благодарностью от нее за мои заботы было счастливое выражение ее прелестного личика.
Выйдя из подъезда и увидев Даву, Мари бросилась ко мне и, обняв, прижалась своей кучерявой головкой к животу. Артур переключил сознание в рабочий режим и просканировал окружающую территорию внимательным волевым взглядом радара. Я взял Мари за руку, и мы направились к песочнице. В одной руке у девочки было ведерко, в котором лежали формочки для выпечки куличей, а в другом кукла. Я подвел ее к деревянной конструкции, наполненной желтым речным песком, и она села готовить обед для кукол. В этот момент через западные ворота в наш двор въехал большой грузовик, набитый до отказа черными бухтами смолянистого цвета. Грузовик вывалил содержимое около подъезда Артура, где находилось домоуправление, и укатил обратно, оставив после себя сизое, зловонное облако.
Когда через час прогулка Мари закончилась и она отправилась домой, чмокнув на прощание меня в щеку, мы с Артуром пошли знакомиться с новым материалом. Отломив несколько кусочков аморфного вещества, я попробовал его разжевать. Битум с трудом поддавался молочным зубам, но в конце концов поддался настырности экспериментатора, размягчившись во рту до однородной тягучей массы.
– Вкусный! – сказал я Артуру, ожидающему результатов моего эксперимента.
Он принялся за свой кусок. Однако масса жевалась тяжело, и челюсти быстро уставали.
Проведя над ней разные опыты, мы пришли к выводу, что эта штука хорошо горит, и, не задумываясь, подожгли кучу битума, впервые привле
Закон определяет… круг моих родственников?.. Ух, ты! Завтра закон определит мне в родственники какого-нибудь Тараса Бульбу, а Бульбе не понравится моя Ия, и он грохнет меня, как грохнул своего сына?..
Вот, блин! – мало того что в школе заставляют восторгаться эксцентриком, замочившим родную кровинушку, – так они еще и родственников пытаются навязывать мне законом, а не семенем или душой!
После ухода стражей порядка я получил полагающуюся в таких случаях порцию ремня и запрет на гуляние в течение нескольких дней. А та часть дома, где горел битум, – черное пятно до третьего этажа.
На следующий день, когда мама отправилась на работу, а прабабушка спать на лоджию, я принес в ее комнату армию пластмассовых и пластилиновых солдатиков. Солдатиков мы лепили с моим двоюродным братом, жившим за тридевять земель, в Москве, и прилетавшим иногда к нам в гости на самолете. Сев за круглый стол, я начал строить оборонительную линию Маннергейма[63]для своих туров-сельджуков, ожидающих нашествия крестоносцев, идущих из Европы завоевать (чтобы освободить) то, что интересовало Его только в земной жизни, когда по глупости Он принял человеческий облик, надеясь рассказать окружающим, что убивать друг друга нехорошо.
Короче, в то далекое время все хотели поиметь Иерусалим, поэтому от храма осталась только стена. Теперь она плачет, а неугомонные «маньяки на острие атаки»[64] ее все равно хотят.
Строительство оборонительной стены, воздвигнутой из спичечных коробков, железной банки и нескольких катушек ниток (черного, белого и красного цвета) уже заканчивалось, когда я услышал голосок моего попугая в незнакомой мне до этого версии звуковых колебаний и спектре обновленных частот. Подняв глаза, Давид обнаружил, что мой маленький друг открыл своим кривым, как ятаган, клювом дверцу и бежит по столу, зыркая в сторону хозяина червоточинами хитрющих глаз. В этот момент я укладывал последнюю плиту перекрытия в казарме, предназначенной для элитных войск сельджуков. Решение нужно было принимать быстро, так как пернатая игрушка по имени Попка, наращивала скорость и сломя голову мчалась к открытому окну, где на подоконнике стояли старые горшки с геранью, вокруг которых вечно кружились желтые бабочки.
Свободы, значит, захотелось? – мелькнула в моей голове мысль, и плита перекрытия выпала из Давидовой кран-руки, разрушив два верхних этажа офицерского корпуса. Я помчался за Попкой, пытаясь вступить с ним в переговоры.
– Попочка! – крикнул я. – Популеночек! Популька! Попедрусик! Вернись, я дам тебе новое имя! Я буду звать тебя Бендер! Бендер Родригес Сгибальщик!
В конце концов мои нервы не выдержали, и я закричал:
– Стой! Стой, кому говорят?!
Но попугай был явно настроен на дезертирство.
Мелко перебирая лапками, он набирал скорость и, втягивая шасси цепких коротких конечностей, уже начинал распускать крылья, отороченные желто-зеленым опереньем. Это был лучший истребитель в моей армии, и я не мог допустить, чтобы секретной технологией овладел кто-то из противников двора.
Отправленная для переговоров с беглецом белокурая подушка выпорхнула вслед за птицей из распахнутого настежь окна и шлепнулась пуховой бомбочкой на жесткий серый асфальт. Снизу послышался веселый храп счастливчика, а попугай стал приземляться на ветку, протянувшуюся от ствола старого вяза к лоджии старого дома корявой клешней старого лешего.
– Какого лешего тебе нужно! – закричал я, выскакивая в одних трусах на лоджию и пробуждая своим писком статридцатикилограммовую прабабушку.
Приземлившись на ветку, птица тут же притворилась иностранкой и сделала вид, что не понимает русских слов до такой степени, не слышит их звуков, тонущих в беспорядке дня.
После сложных и длительных переговоров через три секунды мое терпение лопнуло, и я взобрался на поручень лоджии, пытаясь вернуть попугая клюшкой.
– Дафф, немедленно слезь! Ты разобьешься! – послышался за моей спиной голос прабабушки. Она всегда называла меня сокращенно – Дафф, видимо, экономя силы для более важных сообщений.
– Очередной фон реликтового излучения сообщил научному сообществу астрономов о том, что еще один белый гномик остыл, высох и, потеряв качества суперзвезды, превратился в черного карлика, – прокашлял транзистор у прабабушкиного изголовья.
Анализируя несвежую новость[65], прабабушка оторвала от ложа верхнюю часть объемного тела и села, позволив дивану вздохнуть полной грудью. Усталый бабник крякнул выпрямившимися пружинами в частоту образовавшейся прострации, и, гнусавя, на французский манер, прабабушка произнесла, поправляя правой рукой белый кружевной фартук, а левой отгоняя надоедливые нейтрины[66]:
– Инфант террибль!
«Ибль-билль-билибль», – отозвался «Билль о правах человека», подстрекая меня к неповиновению.
– Enfant terrible! – задвоила вердикт бабуля, пользуясь родной речью своего французского жениха с итальянскими корнями, Артюра Ланьди, от которого (на самом деле) и произошла бабушка Неля, а потом мы, ее потомки.
Догадавшись, что система «стелс» дала сбой, Попка произвел вертикальный взлет и в крутом пике приземлился на лавку.
Пару дней назад на этой лавке я бомбил подгнившими абрикосами одного дедушку из окна нашей кухни. Бомбежка не шла ни в какое сравнение с бомбардировкой Дрездена, но все же это была бомбежка!
Мои снаряды несли мирный посыл на фетровую шляпу дедушки Пети – папы дяди Серожи, который, в свою очередь, являлся папой Вадяса и Сержа, которые, в их очередь, тоже кем-то являются в общей цепочке эволюции и происхождения видов на Земле, небесах и в аду, если они еще не переполнились эмигрантами и не перестали выдавать визы на ПМЖ, отправляя души в открытый космос – зону трансграничной мобильности, или, проще говоря, бомжей.
Прежде чем приступить к обстрелу соседа, я, соблюдая правила военного искусства, некоторое время наблюдал за старикашкой-букашкой, производя топографическую рекогносцировку с высоты третьего этажа, пока не придумал, с чего начать. Находясь длительное время в полном одиночестве, старичок явно грустил. Уже много лет никто из мальчишек не хотел валять дурака с повидавшим виды пенсионером. По его наклону головы и опущенным плечам нетрудно было догадаться, как он от этого страдает. Осознав возникшее недоразумение, я вознамерился исправить сложившуюся несправедливость. Мне пришла-шла-шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла идея, как развеселить дедушку, не выходя на улицу, потому что я был (снова-здорово) за что-то наказан. Наказание заключалось в том, что меня обязали выковыривать косточки из абрикосов. Абрикосов было целое ведро, а усидчивости ни капли, поэтому я решил сжалиться над собой и смоделировать Роттердамский блицкриг[67], предварительно заменив (как существо разумное) железные бомбы полезными фруктами.
Бросая в окно очередной абрикос и прячась за рассохшийся белый подоконник, я давился от смеха, представляя, как радуется внизу старичок тому, что его наконец-то заметили. Интрига стала главным фактором в этой заварушке-пирушке моего уединения. Я осторожничал, как только мог. Выбегал в подъезд, чтобы, выглянув в окно, понять, куда смотрит дедушка. Высовывал на улицу мамино зеркальце и разглядывал в нем противника. Даже спустился один раз на первый этаж и, чуть-чуть приоткрыв дверь, уставился сквозь еле заметную щелку на маленького, портативного старичка почти в упор. Он в это время как раз рассматривал амбразуру моего окна, вычисляя местонахождение мерзавца. Лавку окружали оранжевые шлепины больших сочных абрикосин, и, произведя дополнительные расчеты, мерзавец поспешил домой.
А когда вечером сосед постучал в дверь нашей квартиры и заявил моей маме, что я кидался в него гнилыми мандаринами, мама удивленно пожала плечами, списав жалобу чудака на старческий маразм. Дело в том, что мандарины в то время были еще бо льшим деликатесом, чем бананы, мечта всех россиян.
«Спасибо партии родной, лишившей нас еды такой!» – придумал пламенную речёвку Давид, которая не пошла в производство ноябрьских демонстраций и была забыта партийными лидерами вместе с грезами о коммунизме.
Но вернемся к попугаю. Я кинулся за ним на улицу, даже не застегнув на щиколотках сандалии. Несмотря на скорость и тактику снежной лавины во время спуска по ступенькам подъезда, я увидел, что Попку окружили Соловей и Егор. Вклинившись в ряды соперников, я предъявил неопровержимые доказательства и юридические права на обладание заморской птицей. Недовольные союзники стали настаивать на том, что первый, завладевший летающим объектом, получает право унести его к себе.
Пока на высшем уровне шли переговоры, кому достанется Сноуден, Попка оставил аэропорт и, взмыв в небо, направился в сторону фонтана.
Хорошо, что фонтан находится не на китайской территории, подумал я, а то китаезы разобрали бы мой «Рэптор» по винтикам, сварили из него суп и съели бы, пожелав стать невидимыми[68].
Мы бегали за попугаем по всему двору, подключив к его поимке дворника дядю Васю и дебила Митю. Митя надувал щеки, округлял глаза и выгибал пальцы в обратную сторону, когда загнанная друзьями птица направлялась в его сторону.
Изгибы его рук и тела отпугивали не только Попку, дядю Васю и нас, но и случайных пернатых, прибывших поглазеть на заморского принца издалека.
Высадив на деревьях десант, пацаны ожидали подлета вертолета, пока я звал на помощь желающих принять участие в съемках фильма «Попка против всех». Но все было – тщетно… Устав от бестолковой беготни и соскучившись по любимому хобби, дядя Вася снова пошел ковыряться в мусорных баках.
Что можно было искать в мусорном баке образца тысяча девятьсот семьдесят четвертого года наполнения, когда колбасу, сыр, шоколад, мармелад, зефир, жвачку, джинсы, кроссовки, телевизоры, холодильники, ковры, пластинки и т. д. и т. п. нельзя было нарыть даже в центральном универмаге? В то время я этого не понимал. Но сейчас знаю. Дядя Вася искал чудо. Обыкновенное чудо[69]дворника. Чудо несчастного человека, полюбившего мусорную рыбалку и утратившего интерес к жизни после потери единственной дочери и ее матери на войне.
Когда спустя несколько лет дядя Вася умер, все узнали, что он имел боевые награды. Орден Красного Знамени и несколько медалей были приколоты к его кителю, в котором вынесли дворника во двор. На похоронах соседи рассказывали, что его первая жена и дочь погибли во время бомбежки Сталинграда. А от второго брака с дворничихой детей у него не было.
Через три часа, когда мы набегались до отвала и рассорились вконец, всех позвали по домам. А через восемь дней Попка прилетел сам, вернув моей армии превосходство в воздухе и массу важных донесений с территории противника. Но было уже поздно. За эти дни воины Христа преодолели сопротивление турок и взяли Иерусалим, перерезав большую часть его защитников и населения[70].
Как и все высокоинтеллектуальные дети, мы не любили играть в игры предшественников и по возможности меняли тактику ведения боя, доводя до совершенства любое отступление или вступление в игру. Так мы разработали (но не успели запатентовать) новые правила для догонялок. Правила были очень простыми: бегать, не касаясь земли. Или – парить, как херувимы.
Территорией для наших игр был выбран садик, и мы носились в догонялки, проявляя разные способности, у одинаковых с виду детей.
К примеру, Соловей в случае опасности взбирался на верхушку любого дерева так стремительно и так безрассудно, что сразу становилось понятно: если полезть за ним следом, Боливар не выдержит двоих[71] и ветка отломится. Минусом в его тактике становилось то, что (как все вы прекрасно понимаете) залезть на вершину любого растения не представляло никакой сложности для руферов вроде нас. А вот слезть без хвоста – трудно. Поэтому Соловей частенько подвисал на верхушке вяза и пропускал добрую половину, а то и всю игру целиком.
У Пупка тактика была иной. На краю территории детского сада рос клен. Две ветки протянулись на крышу трансформаторного дома, находящегося уже за забором, и развалились там, как у себя дома. Крыша этого сооружения располагалась на высоте четырех метров, а расстояние от нее до забора было больше трех. Эти три метра можно было перелазить по одной из веток. Пупок просто перебегал по стволу на крышу и начинал его трясти. Если же кто-то упирался и погоня продолжалась, то в тот момент, когда нога преследователя касалась крыши, Пупок возвращался по другой ветке назад и слезал с дерева на забор.
Вот точно так же путано, как это рассказал вам я, делал и он.
Я, в случае опасности, применял иную военную хитрость. Давид залезал на крышу одной из двух больших беседок и прыгал вниз, хватаясь в полете руками за край так, чтобы инерция движения заталкивала мое тело внутрь строения. Главное в этом акробатическом трюке было вовремя сжать и разжать пальцы рук, потому что, если конечности отцеплялись от крыши позже необходимой точки отрыва, каскадер приземлялся на спину и, грохнувшись затылком о деревянный пол, мог здорово повредить ту самую часть мозга, которая как раз и отвечает за координацию движений и регуляцию равновесия нашего тела.
Еще одна уловка удирания от мающегося игрока заключалась в перелазании на качели. Ветка дерева, растущая рядом с качелями, была очень тонкой, а качели достаточно высокими для мальцов вроде нас. Трюк требовал не только ловкости рук, но и легкости тела. После того как убегающий пострел перебирался на качели (с которых бежать было уже некуда), он начинал банально раскачиваться взад-вперед, и догоняющий, если даже и умудрялся перебраться на верхнюю перекладину качелей, спрыгнуть на беглеца уже не мог.
Эта тактика отступления имела один существенный недостаток – попав на качели, убегавший вынужден был качаться до конца игры, так как опять залезть на верхнюю перекладину, а с нее на дерево не представлялось никакой возможности, потому что столбы, поддерживающие перекладину, были слишком толстыми, чтобы обхватить их ладонями и ступнями, и слишком тонкими, чтобы обнять их руками и ногами.
Однажды на этих качелях при мне исполнили солнышко. Качели в нашем дворе были сооружены слесарями из домоуправления, не по принципу, как безопасней, а по привычке – из того, что было. Масса конструкции несомненно превышала допустимые нормы для детского учреждения. Я пытался несколько раз крутануть на них солнышко, но мне не хватало разгона, либо меня останавливали взрослые.
После того, как однажды к кому-то из пацанов в гости приехал мальчик и решил покрасоваться, заявив, что у себя во дворе он крутит солнышко только так – качели (во время исполнения акробатического трюка) остановились в зените славы и зависли на одно мгновение, хватившего, чтобы каскадер полетел вниз и, ударившись о перекладину, грохнулся на землю плашмя. Железяка начала опускаться, а мальчик вставать. Вставай он чуть медленнее, и качели снесли бы ему голову. Но, находясь еще в состоянии шока, пацан вскочил быстро, и перекладина ударила его по спине так, что он отлетел на два метра и только благодаря гибкости растущего организма не сломался пополам.
После этого я прекратил попытки сделать солнышко сам и смирился с мыслью, что мне этого не дано. Смертельная опасность всегда привлекала мое внимание и заставляла обходить стороной ее уродливую внешность. Чувство осторожности на грани, но не за ней, спасало Давида не раз и не двас. Когда у нас в городе начали строить речной порт, мы ходили лазать по стройке и совершали головокружительные прыжки – увы, не для всех закончившиеся благополучно. Но об этом позже. Возвращаясь к догонялкам по воздуху, я не могу не упомянуть о главной связующей магистрали, или я бы даже сказал, малого кольца во дворе нашего федерального округа. Этим кольцом был забор, ограждающий садик и мир детских игр от забав взрослых чудаков. По этому забору мы перемещались в любую часть игровой площадки.
Забор был возведен из рабицы, зафиксированной в прямоугольных конструкциях, из металлического уголка, которые, в свою очередь, были приварены к столбам, врытым в землю, которая, в свою очередь, была основой нашего двора, который, в свою очередь, находился на территории Центрального района, который, в свою очередь, украшал центр Волгограда, который, в свою очередь, располагался на юго-востоке Европейской части СССР, который, в свою очередь, раскинулся на севере материка Евразия, который, в свою очередь, омывается Индийским, Атлантическим, Тихим и Северным Ледовитым океанами, которые, в свою очередь, плещутся на планете Земля, которая, в свою очередь, кружит прима-балериной в Солнечной системе, которая, в свою очередь, парит в Млечном Пути, который, в свою очередь, ведет к галактическому сверхскоплению Девы, которая, в свою очередь, отдалась крупномасштабной структуре Вселенной, которая, в свою очередь, раскинулась на окраинах нашего сознания, которое, в свою очередь, является сущностью не материальной, которая, в свою очередь, пытается материлизоваться с помощью религии, которая, в свою очередь, приносит большие дивиденды, которые, в свою очередь, способствовали расцвету искусств, которые, в свою очередь, украсили племя вчерашних обезьян и помогли им выделиться на общем фоне собратьев.
Тут главное – соблюдать свою очередь и не лезть в чужую, чтобы не получить ребром заточенной ладони по детской беззащитной шее и не потерять голову, как девочка Джейн[72], лишив себя тем самым мышления, которое, в свою очередь, стремится познать универсум Создателя, который, в свою очередь, пытается от него спрятаться и сохранить в тайне смысл бытия…
Удерживать равновесие во время бега было нелегко, так как хлипкие конструкции раскачивались даже под нашими худосочными телами. Иногда нога соскакивала с уголка, и в такие мгновения было очень важно сгруппироваться и, схватившись в падении за забор, поджать ноги, чтобы не коснуться земли. А потом быстро забраться назад и продолжить бегство или погоню, в зависимости от того, кем ты являлся в тот момент – преступником или стражем закона. Если земли во время погони касался мающийся ребенок – ему приходилось размаиваться дважды, чтобы вступить в прежнюю банду. То есть (на жаргоне взрослых) – войти в доверие.
От беготни по забору и лазанию по деревьям мои дворовые брюки постоянно рвались, и однажды, когда мы с пацанами сели считать, у кого больше дыр, я насчитал на штанах одиннадцать зашитых и три свежие, крупнокалиберные раны.
По вечерам во двор с гитарой выходил Ганс. Его друзья подтягивались из соседних дворов. Они шли с бутылками вермута в сетках-бесстыдницах и портвейнами, околпаченными гранеными стаканами. Кто хоть раз в жизни познал вкус волгоградского горелого вермута советского производства, тот познал и горечь расставания организма с этим благородным напитком уже на второй или пятой минуте гостеприимства. И только когда в результате многомесячных изнурительных тренировок наступало привыкание, только тогда вы могли по настоящему оценить весь букет, всю гамму этого удивительно гармоничного напитка, попадающего в восемьсотграммовые бутылки темно-зеленого цвета (прозванные в народе «огнетушителями») вместе с характерными оттенками: альпийской полыни, тысячелистника, корицы, кардамона, черной бузины, мускатного ореха и проходящих мимо насекомых. Поэтому во время разлива шедевра самым букетированным всегда считался последний стакан, выпить который решался не каждый советский гражданин или гражданка.
Для нас Ганс был взрослым дядькой – парень лет тридцати. Он хорошо играл на семиструнной гитаре и пел каким-то особенным, удивительным манером. Позже, когда я сам взял в руки гитару и стал изучать магнитофонные пленки с запрещенными в СССР песнями, на одной из бабин я обнаружил знакомое исполнение и понял, что Ганс подражал Аркадию Северному.
Поделиться книгой: