Помоги проекту - поделись книгой:
Прости меня, муравейчик. Прости, гусеничка. Покойтесь с миром. И вот вам мой детский панегирик: «Под забором поползешь – под сандалик попадешь. Не фиг шляться под забором, все закончится умором».
Раздавив букашек, я бросился прочь.
Подошвой кожаных темно-коричневых сандалий мои ноги еле касаются асфальта. Я слышу звуки пощечин о битумный панцирь земли: шлеп-чмоп, шлеп-чмоп. Звук
Чвокающий звук эхом проникает сквозь древнюю материю в царство Плутона, оставляя навсегда в его глубинах отпечаток моего побега. Моего первого, удачного преступления, которое вечером я отмечу в кругу своей семьи – вместе с мамой и ремнем по попе.
Мульт: Методы воспитания, как и религия, – вечны!
Но в тот момент мне кажется – еще немного, и я взлечу. Взлечу так же легко, как буду парить по ночам всю оставшуюся жизнь: зависать над улицами, ощущая невесомость собственного бездыханного тела; глотать горячий летний воздух, напомаженный ароматами цветущих акаций; нежиться в муслине драпированных облаков; пугаться встревоженного лопотания крыльев проносящейся мимо стаи; и упиваться свободой, упиваться страхом, быть кем-то замеченным, разрушенным и брошенным назад, в преисподнюю социума…
Вдруг за моей спиной раздается крик. Вопль бездны, похожий на рокот слона во время муста: «Стой! Мальчик мой, остановись!» Я оборачиваюсь и вижу, как по бесшумной, тихой улочке, заросшей липами и сиренью, мчится поезд. Он несется в моем направлении. Взбесившийся паровоз с огромными белыми бивнями и дьяволом в «опечатанном дипломатическом вагоне»[35] летит в мою сторону, укладывая стальные рельсы на воздушные шпалы моих следов. Постепенно его бивни превращаются в буфера, и я понимаю, что это воспитательница – Жанна Александровна. Ее толстые ляжки и пышный бюст опаздывают за порывистыми движениями мышечной массы; они как бы спешат вдогонку за нами. Когда своей стройной, гладко выбритой ногой она отталкивается от асфальта, округлости ее – таза и груди – оседают вниз, предлагая взять паузу и перевести дух. А когда ее тело приземляется на другую конечность, вымя (способное прокормить стадо телят) еще парит в невесомости, надеясь спасти тело от гравитации.
Хрящ! И каблучок-чок-чок растоптанной туфли цвета подмокшей соломы отламывается, не выдержав давления вальсирующего стана. Я прибавляю газа. До восточных ворот моего двора остается не более тридцати метров, когда из них, а точнее из их калитки, выходит дядя Серожа.
Дядя Серожа – это мой сосед из квартиры напротив. Высокий, неуклюжий, серьезный здоровяк, за которым приезжает служебная черная «Волга». У него есть два сына; Вадяс и Серж. Серж – точная копия отца. Вадяс пошел в маму, да к тому же заикается.
Я слышу истошный крик воспитательницы: «Ловите его! Хватайте!» Дядя Серожа, еще мгновение назад собиравшийся поздороваться и пройти мимо, выражает крайнее смятение и, неуверенно растопырив руки и ноги, перекрывает ими улицу и перекресток. По-видимому, он рассчитывает, что я брошусь в его объятия, как Деметра к Персефоне[36].
Держи шире карман!
– Толстый-толстый боровик, съел огромный грузовик! – кричу я, приближаясь к великану по правому борту. Но, сделав обманное движение, огибаю громадину с левой стороны и ныряю ему под руку. Его бычья шея изгибается белым лебедем под собственное крыло и тут же возвращается назад, услышав хруст шейных позвонков. Дядя Серожа проворачивается на одной ноге вокруг своей оси и провожает меня удивленным взглядом, все еще не веря в то, что пропустил такой немыслимый мяч. С трибун несется пронзительный свист, и по его глазам я замечаю, что он несказанно рад этому очку, так как освобождается от всевозможных претензий со стороны моей мамы на тот случай, если она не одобрит произведенного им задержания.
Пролетая сквозь калитку, я успеваю прикинуть, застрянет ли в ней воспитательница или снесет вместе с коваными воротами и каменным столбом, на котором держится вся конструкция. Большая металлическая штуковина, установленная кем-то из пленных немцев в сорок шестом году, кажется мне способной выдержать столкновение с танком, и я смело устремляюсь вперед.
На самом деле Жанна Александровна – нормальная тетя. Я даже скажу – единственная адекватная воспитательница в этом логове диктаторов, узурпаторов и тиранов, которых я тоже немножко люблю. И мне жаль, что именно она бросилась за мной в погоню. Но я не отвечаю за ее поступки и не навязываю ей своих правил, как это делают взрослые. Я всего лишь бегу! Бегу от этих идиотских заповедей: не летать и не прыгать слишком быстро и высоко. Не кричать и не прятаться под кроватью.
Особенно меня раздражает требование не ломать игрушек. А что тогда с ними делать? Что прикажете делать с детским грузовичком тысяча девятьсот семьдесят четвертого года выпуска, штампованного из листового металла той же толщины, что и полуторки, мчавшиеся по Ладожскому озеру в бездну человеческих страданий? А раз так – эта игрушка должна выдерживать не только лобовое столкновение с моим сандаликом, но и возить своего хозяина с горки до песочницы, куда я ныряю щучкой, пока в садике не построили бассейн. Иногда я промахиваюсь, и тогда вечером мама, вытаскивая из моих шишек занозы, объясняет Давиду, что голову нужно беречь. Но я ей не верю. Какой смысл беречь голову, если она не умеет ни прыгать, ни бегать, ни лазать по деревьям? Только и может, что поглощать борщ, пропитанный детскими слезами, когда рядом стоит строгая родительница, а пацаны в это время насвистывают в раскрытое окно, приглашая играть в казаков-разбойников.
Для чего беречь? Для страданий?
Восстанавливая картину тех дней, я вспоминаю, что за нашим домом начинается набережная, а затем великая русская река с тем же названием, что и служебная машина дяди Серожи. Чего она такого великого совершила, я толком не помню, как не помню и того, с помощью каких анализов определяли ее национальность. Но весной с Каспийского моря к нам поднимается куча разной рыбы, и мы ловим ее, поддаваясь инстинктам первобытного Хомо Сапиенс. Река обеспечивает неплохим уловов, а по утрам волны выносят на берег осетровые туши, выпотрошенные браконьерами от драгоценного семени – черной икры и выброшенные (как использованные презервативы) в унитаз ненасытной природы.
Осетры бывают большими – в полтора, а то и два моих роста. Но это не белуги. Чаще попадаются севрюга и крупная стерлядь. Мелкую стерлядь бракуши не берут. Волны прибивают туши на берег, и они разлагаются, наполняясь смрадом гниющего тела и пиршеством опарышей – маленьких, белых червячков, используемых для подкормки и ловли водных позвоночных.
Итак, проскочив калитку, я мчался по двору, увертываясь и огибая клюшки добродетельных старушек, дружно откликнувшихся на призыв Жанны Александровны. К моему удивлению, она все же смогла протиснуться в гульфик нашего двора и продолжить преследование. Бросив игру в лото, старые клячи вскакивали, как боковые защитники со штрафной скамьи, и мчались от каждого подъезда, пытаясь перехватить шайбу моей свободы. Но я увиливал, извивался, проскальзывал червячком, пролетал на бреющем, продолжая уверенно сокращать пространство, отделяющее меня от прохладного грота собственного подъезда.
– Только бы не дворничиха, – думал я, приближаясь к своей цели.
Я знал, что у дворничихи имеется большая длинная метла, на которой она летает по ночам, иногда вторгаясь в мои сновидения. И большой, длинный опыт по разгону детских демонстраций, когда, построив из ящиков партизанский штаб, мы превращаем наш двор в Дхарави[37], объявляя себя неприкасаемыми детьми Мумбаи. В таких случаях приходит старая ведьма, и, взяв метлу, как мухобойку (в правую жилистую руку терминатора), дергает именно тот ящик, от которого зависит сейсмоустойчивость всей конструкции. Слышится грохот падающих коробок и вопли живущих в нем тараканов. Мы лезем изо всех щелей, спасаясь от землетрясения, производимого поршнем ее левой руки. А она дубасит нас по головам своей колючей метлой, приговаривая при этом: «Врешь – не уйдешь, прыщ пучеглазый! Я выдавлю из тебя начинку, дырявый башмак!» И ей плевать с высокой колокольни на стоны и жалобы матерей, потому что никто во дворе не может выражать свои эмоции так громоподобно и чревовещательно, как это делает она.
Удачно увертываясь от предательских выпадов развлекающихся старушек, я допускаю одну-единственную ошибку, которая становится в итоге провалом всей операции… Множество помех на пути мешают моему маленькому детскому мозгу сосредоточиться над маршрутом побега, и, чисто интуитивно, я рвусь домой, понимая, что мама сейчас на работе и дверь мне откроет моя прабабушка, ну, а дальше…
Дальше мне мешали думать облезлые палки со стоптанными резиновыми набалдашниками, которыми приветствовали мое появление зрители левой трибуны. Справа был бугор, а на нем футбольная площадка, фонтан и еще один детский садик, куда мама не решилась меня оформлять, понимая, что в клетке своего двора я жить не соглашусь ни за какие коврижки.
Кто-то кричит вдогонку беглецу: «Остановись, детка!» А мне слышится: «Асталависта, беби!»[38], и, помахав Арнольду рукой, я увеличиваю скорость.
Добравшись до подъезда, я взлетаю на третий этаж и начинаю тарабанить в дверь. Но то ли моя прабабушка ушла на базар (что бывало крайне редко, учитывая ее возраст и вес в сто тридцать килограммов), то ли она спала на лоджии и не слышала моего грохота, но дверь так и не откликнулась привычным скрипом петель на мое появление. Я мог, конечно, позвонить в звонок соседей, живших с нами в трехкомнатной коммуналке, но делать этого не стал, так как знал, что дядя Саша еще на работе, а его мать, сухая сгорбленная старушка, все равно не пустит меня в квартиру. В общем, вышло почти как в фильме: «А где бабуля?» – «Я за нее!» – ответила мне тишина[39].
Последняя явка (чердак) была провалена два дня назад, когда пришедший слесарь, дядя Федор Красный Нос, повесил на дверь новый замок. Мы с друзьями еще не вскрыли его механизм, хотя и перепробовали уже большую часть ключей из имеющегося в нашем распоряжении арсенала. В общем, услышав на первом этаже тяжелую поступь Жанны Александровны, я понял: пришла пора сдаваться, и стал спускаться к ней навстречу, вспоминая, что говорит в таких случаях моя прабабушка: «Ubi culpa est, ibi poena subesse debet!»[40].
Внизу наставница взяла меня за руку и повела в садик, где возвращения блудного сына с нетерпением ждали воспитательницы, нянечки и поварихи, оберегающие нас от опасностей беспризорной жизни, пока родители отбывали трудовую повинность, избегая статьи за тунеядство: 209 УК РСФСР.
На следующий день я узнал гнев Архистратига[41].
Во время прогулки, целью которой являлось оздоровление юного организма путем выматывания его слабых чресл на свежем воздухе осеннего равноденствия, меня оставили в беседке. Меня, будущего капитана команды шестого домоуправления по футболу, хоккею, теннису и шахматам, посадили на два часа в беседку!
Я вспомнил, как это делают тигры, когда их сажают в клетку. Они кружат, юлят и мечутся, пытаясь вырваться на свободу. Поэтому решил стать львом – у него причесон прикольнее.
Я залазил на бортик и прыгал, стараясь ухватиться за балки, на которых держалась крыша. Разгонялся по периметру и заскакивал на лавки, переводя тело в горизонтальное положение. Я распускал крылья для вылета в заданный квадрат.
Я сходил с ума в этой конуре от одной мысли: «У меня отняли джунгли!»
«Джунгли зовут!» – звенело в моих ушах, когда я со всего маху налетел коленкой на штырь, появившийся неизвестно откуда в половой доске.
«Не иначе дьявол пропорол днище рогом, пытаясь выбраться наружу», – догадался пострадавший. Ууу, черт рогатый! Всю коленку мне искромсал!
Жидкость, столько лет кружившая от сердца в артерии и по венам к сердцу, наконец-то нашла выход. Красный родник радостно бил из образовавшейся пробоины, стекая по голени к голеностопному суставу и впитываясь в мой сандалик.
Это в песне «боец молодой вдруг поник головой», а в садике, выскочив из беседки, я привел в неописуемый восторг друзей, и в ужас – воспитательницу. Мне замотали ногу полотенцем и вызвали карету «скорой помощи». Карета отвезла Давида с нянечкой в травмпункт, познакомившийся со мной пару лет назад, когда я сломал себе левую руку, пытаясь убежать из яслей. Травмпункт находился в одном квартале от нашего дома и со временем превратился в цех по сборке и ремонту непоседы.
Коленку Дэйву (так звала меня мама, когда была в хорошем настроении) зашили, и пару недель я гордо выхаживал с бинтом на ноге. В роли портного-скорняка выступил мамин знакомый хирург. Он будет штопать меня еще несколько лет, пока я не улечу в страну вечной мерзлоты, где солнце прячется от людей каждую зиму и, выспавшись в берлоге космоса под подушкой моей планеты, впадает в бессонницу лета, тепла и света до следующих холодов…
Так как моя мама работала в Госстрахе, она быстро оценила уникальные способности сына рваться и ломаться в разных местах и застраховала жизнь мелкого пакостника на круглую сумму. С этого момента я стал кормильцем семьи. Каждая пробоина или трещина моего организма теперь оплачивалась из кармана государства. Я ломался, портился, расклеивался, разваливался и рассыпался с невероятной скоростью, стараясь выколотить из СССР как можно больше денег, прежде чем он обанкротится, не выдержав возрастающих расходов на реставрацию моего тела.
Поэтому, когда кто-то хвалится, что он-де начал зарабатывать в четырнадцать лет, я скромно улыбаюсь. Мой труд, в который я погружался с полной самоотдачей, приучая себя к самопожертвованию и умению вести бизнес на территории любого двора, наступил гораздо раньше – с шести лет.
Так вот: пока длились эти две недели реабилитации больной ноги, я пару раз повздорил с одним мальчишкой из средней группы, появившимся в нашем садике два месяца назад. Мальчик был крепким не по годам здоровяком, и я подозревал, что Вася (так его звали) был двоечником, отчисленным за неуспеваемость из школы в детский сад: сначала в старшую, а затем в среднюю группу.
Два дня назад Васька пытался ущемлять права моего друга Седых, когда выталкивал его из очереди на горку. И мне это совсем не понравилось.
– Васяня-писяня, ты чего борзеешь? – сказал я увальню, когда тот в который раз потеснил моего товарища.
– Не лезь не в свое дело! – деловито отрезал Васька.
– А что будет, если влезу? – не отступал я.
– Влезешь, тогда узнаешь, – насупился Васек и сжал свои кулачки, приняв устрашающий вид.
Дело закончилось стычкой. Нас быстро разняли. Но Вася так удачно успел сунуть свой конопатый кулак в мой нос, что носопырка у Давыда (так звала меня нянечка из детского садика) болела еще несколько дней, перетягивая одеяло физических страданий с травмированной коленки на себя и постоянно ежась от таинства неопределенности во время перевязок раненой ноги.
Для решения возникшей проблемы необходим был саммит. Но из-за того, что Вася отбывал повинность в другой группе, потребовать от него сатисфакции было не только дипломатической, но и территориальной проблемой. «Железный занавес» между старшими и младшими группами в моем садике был еще непреодолимее, чем шторка между СССР и Европой. Это сейчас дети на прогулке могут позвонить «чеку», сидящему в соседней песочнице, и высказать свои претензии по айфону. А тогда…
Первый цветной телевизор в нашем дворе добудет моя мама по великому блату, в кредит, только спустя три года, и все мои друзья станут бегать к Давиду смотреть цветные мультики. Мультики выходили строго по расписанию два раза в день (в 18.15 и 20.45) и шли по пятнадцать минут, где первая половина была кукольным барахлом, а вторая – мультами из пятидесятых годов.
С возрастом я стал относиться к телевизору с большей симпатией. Возможность, которую дает этот ящик – выслушать пенсионные скрепы, – несет определенные плюсы в общей полосе минуса импликации предиката[42].
Но без кнопки «Mute», позволяющей прервать оральное недержание обструкционера коллективного интеллекта[43] и высказать критику избирателя, он не имел бы никакого смысла. Как не имел бы он смысла и без кнопки «Выкл», способной выпроваживать надоедливого екклезиаста[44] в любой момент – если я захочу (а потом передумаю) по большому, и схожу (перед сном) по малому кругу: с первого по тридцатый канал, приземлившись на «2×2».
На одной из прогулок я все же улучил момент, когда воспитательницы увлеченные сообщением от нянечки об удивительном сне (в летнюю ночь), стали дружно чесать языки о еще шероховатую поверхность последних сплетен, и совершил вылазку на территорию врага, мирно катающего паровозик взад и вперед…
Вперед и… в… зад…
Мульт: Месть безжалостна. Фантазия безгранична!
– Ну, чо, Васяня-писяня? Извиняться будешь? – сказал я голосом, не терпящим возражений.
Вася встал с корточек и, глядя на меня своими наглыми желтовато-лиловыми глазками, коротко ответил:
– Нет!
– На! – коротко врезал я сопернику, сунув свой кулачок в курносую физиономию крепыша.
Мы сцепились. Но благодаря качествам-стукачествам Машеньки из Васиной группы опять не успели выяснить отношения и уладить накопившиеся разногласия противоборствующих сторон, попавших в неформальную обстановку ринга, возникшую по воле случая и недогляду их гувернанток.
Откликнувшиеся диким ржанием на призыв доносчицы, воспитательницы примчались, как разгневанные кентавры после свадьбы Пирифоя[45], и попытались разнять катающихся по земле борцов. Сделать это оказалось совсем не просто, ибо покрытые пылью и славой мальчишки уже вкусили азарт борьбы и требовали продолжения банкета любой ценой![46]
В конце концов, нежные женские руки проникли меж наших стройных тел, и сиамские близнецы были разделены коварными хилерками[47]на две части с помощью хирургического вмешательства без ножа.
– Ты у меня еще получишь! – мычал я сквозь ладонь воспитательницы, тащившей меня из вражеского стана в родной аул, и грозил за спину кулаком.
Так как я находился на чужой территории, вся тяжесть ответственности легла на зачинщика потасовки. Меня поставили около бомбоубежища и приказали никуда не сходить с бетонной площадки размером полтора на полтора метра. В беседку буяна сажать уже побоялись.
До окончания прогулки оставалось не так много времени, и кара за содеянное была несерьезной, если бы только не одно но…
Во время драки Васька успел пихнуть меня коленкой в живот, и теперь живот Давида издавал какие-то странные звуки, перемешанные с болезненными ощущениями в надпаховом и подреберном пространстве. У меня вкралось подозрение, что, если заболел живот, значит, кто-то в нем живет! Я присел на корточки. Как только я сел, спазмы в желудке усилились вдвое, втрое, в десять раз, и я подскочил как ошпаренный.
«Туалет! Где туалет?!» – загудело в моей голове.
Я позвал воспитательницу, но та, бросив на меня недовольный взгляд, тут же отвернулась.
«Это катастрофа! Катастрофа! Ката… строфа…»
Тааак, строфы не помогают – попробую ката[48].
Выдохнул… вдохнул… сжал кулаки… ягодицы… Повторил мысленно: «Тысячу раз. Я сделаю это тысячу раз! И все пройдет… и все… прой… дет… Всеее!..»
Я больше не могу терпеть! Ката не помогает! Совсем не помогает!
Нарушив указание стоять на месте, я пулей бросился к воспитательнице.
– Татьяна Васильевна! Татьяна Васильевна! У меня болит живот!
Но как только я приблизился к полногрудой, полнозадой, пышноволосой садистке, она схватила меня за руку и, несмотря на все протесты, мольбы и уговоры отвести ребенка в садик (где бы он смог избавиться от химеры, застрявшей в его кишках), Васильевна отвела мальчика к проклятому бомбоубежищу и отошла в сторонку, дабы контролировать перемещения страдальца и узреть финал.
Спазмы то нарастали, то отпускали измученное нарзаном тело[49]. И вскоре пот выступил у меня на лбу. Я стал проситься, умолять и даже требовать разрешить мне сбегать в туалет, заявляя что-то вроде: «Если вы не отпустите меня в садик, я откушу Костику нос!»
Костик был внуком директора мясокомбината, и над его здоровьем директор садика тряслась, как Кощей над златом, Баба Яга над падчерицей и Гумберт над Лолитой, – одновременно.
Но воспитательница категорически отказалась выполнять ультиматум драчуна, по-видимому, наслаждаясь его агонией в недрах своего сердца (или что там у нее было). Минуты, как и положено в таких ситуациях, потекли очень медленно… Ну ооочень медленно… Они даже не текли, они делали вид, что собираются течь, но только после того, как растает лед закипающего терпения и глазунья взбунтовавшихся внутренностей зашипит на бетонной сковороде площадки.
Меня бросало то в жар, то в холод:
Наконец прогулка закончилась, и дети стали собираться в группы. Первыми по правилам садика в помещение возвращались младшие. Все, как и положено, шли парами. За ними двигалась средняя группа, в которой завидным сложением выделялся Васька. Он с ухмылкой глянул в мою сторону и проследовал мимо, держа за руку Машу-стуканяшу. После них шагала наша команда. И в то самое мгновение, когда я уже был готов присоединиться к остальным, тот, кто столько времени рвался наружу, преодолел физические барьеры юного тела и нашел выход, «прорубив окно в Европу» в самом неподходящем месте[50]!
Группа двинулась к калитке, и воспитательница махнула мне рукой, предлагая влиться в коллектив. Но я отрицательно покачал головой, категорически отказываясь это делать. Она увидела на моих щеках слезы и обо всем догадалась. Вскоре пришла нянечка и отвела Давыда в ванную. В ванной я был раздет догола и вымыт дочиста, после чего наступило время сказок.
Сказками в нашей группе заведовал пухлый, розовощекий, с вечно задумчивым выражением лица и медлительными движениями тела мальчик. Звали его Виталик. Виталик сочинял сказки сам и делал это с такой легкостью, как будто это сказки сочиняли его. Мы так любили слушать фантазии маленького выдумщика, что воспитательница часто сажала чародея в свое кресло и уходила по неведомым женским делам, а он лопотал нам что-то невероятно-увлекательное, заваливая малышей детскими небылицами и миниатюрами из жизни собственных грез: «Это – область чьей-то грезы, это – призраки и сны, все предметы старой прозы волшебством озарены»[51].
Среди талантливых малышей детского садика я также не могу не отметить еще одного удивительного ребенка – Олега. Олег был главным фокусником в группе. Не тем фокусником, что фокусирует оптическую линзу фотоаппарата на объекте, попавшем в фокус его внимания, а тем, что расфокусирует не только мнимое изображение окружающих, но и предметы, находящиеся в их руках.
Олег прятал предметы так быстро и молниеносно, что незабвенная (для меня) гидра Васильевна часто терялась от неожиданного форсажа событий, творящихся вокруг нее и нас тоже, когда Олежка начинал действовать и начинали исчезать разные по назначению, цвету и объему детали окружающего интерьера. А исчезали они у него во рту – для того, чтобы появиться потом сами знаете откуда.
Делал Олежка это так: если перед едой нас отправляли мыть руки, он демонстративно брал в руки мыло, поворачивал голову вправо, потом влево и, убедившись, что паства с восторгом ждет чуда, откусывал антибактериальное косметическое средство маленькими молочным зубками и глотал его болюс[52] не жуя. Это действие повторялось до тех пор, пока кусок не оказывался в животе ловкача целиком.
Точно так же он поступал с предметами для рисования. Олежка вынимал цветной квадратик сухой концентрированной краски из коробочки для юных дарований (куда следовало макать кисточкой, пальцем или носом) и отправлял его в рот. Отправлял так же естественно, как отправляют дети в рот леденцы, ириски, маковки, карамельки, трюфели, драже, помадки, козюли-липучки, козюли в шоколаде, в собственном соку, с начинкой и без; с орехами, большие; с прорехами, маленькие; мармеладки, долгоиграющие; пастилки с кислинкой; зефиринки воздушные, безешки послушные и прочие лакомства кондитерского мира.
Когда однажды ему дали двадцать копеек, Олег принял в руки стакан, налил в него воды, опустил монету в рот и проглотил, не моргнув глазом. После этого он открыл рот, моргнул глазом, выпустил газы и позволил всем желающим заглянуть внутрь. Мы растянули его пухлые щеки в разные стороны и, просунув головы, осмотрелись: было отмечено появление седьмого и восьмого моляра[53], но двадцать копеек испарились бесследно. То есть без следа. То есть так, что, если бы они и были на самом деле, доказать их существование в тот момент не имелось никакой возможности… хотя на кухне… в шкафчике… (я помню это точно) хранилось несколько остро заточенных ножей…
Вся эта история вылезла наружу, когда Олег забрал у Машеньки пять копеек, полученных ею от бабушки на рогалик, имитирующий банан, и пошел за водой. Во время его отсутствия нервы у Машеньки не выдержали, и, разрыдавшись, она бросилась к воспитательнице жаловаться на детсадовского иллюзиониста, чем, собственно, и растоптала его будущую карьеру в пух и прах. Пух сложили в подушки, прах в гробы, – непременно пошутил бы автор, если бы книга была для взрослых.
Пока воспитательница разобралась, что произошло и кого нужно искать. Пока нашли того, кого искали… Пока искомый согласился дать признательные показания, пять копеек (как сквозь землю) провалились к нему в живот, что из-за размера пятака казалось маловероятным, хотя диаметр горла Олежки штангенциркулем никто не измерял. Перепуганная воспитательница поспешила сигнализировать Олежкиной маме о случившейся трагедии и приготовилась вызывать «скорую». Но когда она (сломав ноготь о телефонный диск) дозвонилась родительнице, мама фокусника успокоила ее заявлением, что сын и раньше поглощал монеты разного достоинства. В связи с чем на семейном совете было принято решение выкинуть старую копилку в мусорный бак, дабы не тратить на ее содержание образующихся накоплений, а все высвободившиеся средства спустить на подрастающее поколение развивающегося социализма.
Каждый год десятки миллионов людей торжественными утренниками, бесплатным трудом и вечерними попойками отмечали в СССР наступление рождества. Праздновали его двадцать второго апреля, в день рождения Ленина: бога-человека, бога-вождя, бога-защитника, бога-революционера, бога-мумии и бога-гения, оставившего после себя (в отличие от скромного Иисуса Христа) пятьдесят пять томов заповеди, которые никто никогда не читал (чтобы не сойти с ума), но многие хранили в маленьких комнатушках больших коммуналок так бережно, что сочинения дотянули до безалкогольной перестройки почти без потерь.
Многотомная «библия» Ленина занимала не одну книжную полку и сильно сужала имеющееся у жильцов пространство, но зато согревала души товарищей при советской власти. А при Горбачёве и в правление царя Бориса – топила «буржуйки» граждан, когда вместе с трескучими морозами в опустевших моногородках наступали перебои с отоплением после разорения их градообразующих предприятий, так быстро исчезавших (как фишки в казино) с карты страны, что удивленный крупье банкротства не успевал сгребать их в мусорное ведро истории, отчего история пополнялась новыми запасами фактов и артефактов президентского скудоумия и правительственного безрассудства…
Но вернемся к празднику. К спектаклю торжества! К эдакому разрушителю прозы жизни, рутины повседневности, череды будней, и однообразия лет, повторяющихся изо дня в день, из ночи в ночь, из жизни в жизнь, из смерти в смерть, из поколения в поколение…
Так как я уже был в старшей группе и наш садик готовился к празднику со всей ответственностью, мы получили домашнее задание: выучить четверостишье про дедушку Ленина и прочитать его на утреннике. После изгнания из душ российских подданных Иисуса и отмены души в принципе, его место (в сердцах) занял Ильич. И настолько прочно он там обосновался, что сначала все забыли, а потом и забили на того, кто был прежним хозяином их сердуш[54], или душсер, как вам будет угодно.
Наши люди в булочную на такси не ездят[55] и считают, что лучше иметь Творца в своем сознании, чем являть себя таковым. И дело тут не только в многолетней селекции рабов, но и в условиях климата, где если и продержишься всю осень «сухарем», то зимой, один черт, сорвешься с катушек. А как сорвешься, как расслабишься, почувствовав вкус к жизни, так сразу и затоскуешь, не отходя далеко от графина с настроениеобразующим напитком, чтобы не потерять мелодии и концепции сюжета в творческой морали бытия: «А на столе под рюмками и пеплом, едва шагнув из мысли на листок, уже росли родившиеся дети, и в каждый глаз смотрел на всех пророк»[56].
Возвращаясь к дням, предшествующим торжествам по случаю празднования дня рождения безвременно почившего вождя, когда мама пришла за Дэйвом в садик и ей сообщили об участии сына в утреннике, обязав малыша выучить несколько строк из литературно-поэтической лениниады – я пытаюсь припомнить (и мне это удается) меблировку и обстановку семейного очага. В комнате, где мы жили, стояли слева направо (по кругу квадратом): швейная машинка, маленький диванчик, письменный стол, большой диван, два кресла, торшер, журнальный столик с круглым аквариумом и рыбками, две полки с книгами, трехстворчатый шифоньер и вешалка. Все это, включая нас с мамой, помещалось на тринадцати квадратных и сорока трех кубических метрах. На книжных полках прятались собрания сочинений Голсуорси, Мопассана и книги вразнотык. Но про дедушку Ленина там ничего не нашлось. И тогда мама полезла в ящик письменного стола, который купила недавно с рук, готовясь к моему поступлению в школу. Стол нам продала соседка, жившая этажом ниже. Ее сын, решив на спор доплыть до косы, утонул в Волге. Он не успел окончить школу, и тетя Зина, одинокая женщина, уступила нам стол за копейки, вместе с книжками, которые лежали в нем. Среди прочей макулатуры мама обнаружила томик Владимира Маяковского и, порывшись в нем, определила сыну выучить вступительные строки из поэмы «Владимир Ильич Ленин».
Мама долго билась головой о потолок полиметрической композиции знаменитой «лесенки» поэта, пытаясь помочь шестилетнему Давидику разобраться в единой синтаксической интонации, которая задавалась графической подачей стиха в революционных экзорцизмах Маяковского так неожиданно свежо, что в итоге мы хоть и победили вдвоем Владим Владимыча, но седых волос избежать не удалось никому…
Поделиться книгой: