Помоги проекту - поделись книгой:
– А эта птичка… – исподтишка любуясь произведенным эффектом, продолжила Грета экскурс в орнитологию, – вот такая…
– Только не надо ее изображать, ведьма. Я девушка слабонервная. Как выяснилось. Я сама разгляжу, если она появится, – сухо предупредила Изабелла и снова уставилась в набрякшее невидимыми тучами небо.
– Вот эту ты имела в виду? – его премудрие ткнул пальцем в черный силуэт, зависший на несколько мгновений на фоне луны, совсем близко от них на этот раз.
Силуэт, с которого на ошеломленно открывшую рот принцессу глянули два круглых желтых ока.
Предположение Лесли о филине или даже о летучей мыши было бы подтверждено в эту же секунду, если бы не крылья загадочной птички. Вернее, полное их отсутствие. Там, где у мыши находились бы перепонки, у странного летающего существа были только обтянутые черной кожей кости рук, заканчивающиеся предлинными и претощими крючковатыми пальцами. Тело летуна больше всего напоминало огромное черное меховое яблоко с воткнутыми в него сучками.
Существо моргнуло янтарными плошками-глазищами размером с абрикосы, пискнуло пронзительно – словно гвоздем по стеклу чиркнули, метнулось в открытый лесорубом проход и исчезло во мраке за спинами людей, обдав их воздушной волной со слабым гнилостным запахом.
– Ч-что… эт…то? – слабо шепнула принцесса, сползая по стене.
– Я ж-же… г-говорю… н-не ф-филин… – победно прозаикалась в ответ дочка бондаря.
– Что это было, маг? – нервно нахмурился шевалье.
– Это… – Агафон порылся в анналах памяти и быстро извлек подходящую статью из прошлогоднего курса монстрологии. – Это грабастик. Эндемик Веселого леса.
– От слова «гроб»? – замогильным голосом уточнил Лесли, выставив перед собой топор и настороженно пожирая глазами плотный мрак подземного хода.
– Нет, что ты, – сделал вид, что весело улыбнулся чародей. – От слова «заграбастать». Или «грабить». Мнения монстрологов по поводу энтомологии ономастики этого топонима расходятся.
Уловив из всей речи только «мнения расходятся», дровосек сурово буркнул «Чего еще от них ждать» и с утроенной яростью накинулся на недобитый кустарник – только ветки полетели.
– Никогда таких не видел, – впечатленный мимолетным явлением, покачал головой де Шене и двинулся вперед – оттаскивать с пути нарубленную Лесли растительность.
– А они больше нигде и не живут, – поспешил успокоить его и дам – но большей частью себя – Агафон. – Их привлекают так называемые «места силы», мощные магические поля. Ведут ночной образ жизни. Вьют гнезда в дуплах высоких деревьев.[5] Линяют в ноябре и апреле. Питаются магией…
– Это радует… – пробормотала принцесса.
– …а также листьями, травой, цветами там всякими… тоже…
– Как кролики, что ли? – уточнила Грета.
– Н-ну, да. Кролики. Только воздушные, – с облегчением подхватил идею студиозус, скудные познания которого в области летающей фауны Веселого леса закончились еще четыре предложения назад. – В общем, опасаться тут совсем нечего. Летают – и пусть себе. Ерунда. Мухи. Только в шерсти. Отмахнуться и забыть. И вообще, не волнуйтесь. В этой части леса нет ничего страшнее сих безобидных зверюшек. Факт, доказанный науч… Фу!.. какая вонь…
Его премудрие раздраженно прервал популяризацию своих представлений о летучей фауне Веселого леса, полученных в прошлом году во время ночной заготовки шпаргалок к утреннему экзамену, и махнул рукой перед сморщенным, как прошлогодняя морковка, носом. Пальцы его ударились о нечто теплое и пушистое, примостившееся в районе плеча. Рука чародея замерла. Рот приоткрылся – кричать, или уже поздно?… Глаза выкатились из орбит и попытались заглянуть за ухо…
– Действительно, запахло очень скверно, – брезгливо изрекла ее высочество, бесплодно вглядываясь во тьму в поисках неожиданного источника смрада…
И тут над плечом Агафона вспыхнули желтым огнем две абрикосины.
При первых же нотах душераздирающего вокала двух женских голосов и одного мужского дровосек подскочил, выронил топор, метнулся в недорубленный кустарник, не прорвался, отброшенный спружинившими ветками качнулся назад, спотыкнулся о шевалье, повалился, увлекая за собой соперника.
Агафон шарахнулся вправо, влево, вопя, что было сил, на ходу вырвал из кармана волшебную палочку и яростно ткнул в то место, где только что сидела проклятая тварь… И где теперь каким-то чудом – или злым колдовством не иначе как самого Гавара – оказался лоб принцессы.
Заглядывать ей под косу, чтобы проверить, верно ли старинные стихи описывают сказочную деву – красоту ненаглядную, он так и не решился, да и попробовал бы он только… ибо ярче горящей во лбу звезды пылали только глаза Изабеллы – нездешним человекоубийственным огнем.
– Да как!!!.. Ты!!!.. Посмел!!!..
Его премудрие тихо заскулил, схватился за голову и попытался вжаться в стену.
Грабастик, сделавший свое черное дело и оставивший на прощанье три длинные царапины на щеке от своих когтей и еще пять коротких – от ногтей принцессиных, благополучно пропал. Но богатейшая подборка эпитетов в адрес всех идиотских колдунов и их не менее дурацких палочек уносились во тьму, освещаемую теперь золотистым светом, еще минут пять – пока злополучная звезда не вспыхнула радужными искрами, доведя принцессу до истерики,[6] и не погасла совсем.
А еще через пять минут последняя поросль, отделяющая их от воли и ночи, была вырублена под самый корешок, и люди сделали первые шаги наружу, полной грудью вдыхая ночной воздух, напоенный терпким предчувствием грядущего дождя. Тоскливый пронзительный вой, внезапно зародившийся где-то слева и словно прожигающий насквозь длинными ледяными иглами ужаса душу, приветствовал их возвращение на поверхность. Агафон вздрогнул, споткнулся об обрубок и повалился вперед, в последний миг ухватившись за руку Леса. Над головой его тут же свистнул топор и посыпались сбитые листья и мелкие прутики.
– Ты чего?!.. – возмущенно воскликнул маг.
– П-под н-ноги с-смотреть н-надо! – старательно делая вид, что не пытался только что убить неведомое чудище, прыгнувшее ему на спину, дровосек сконфуженно рявкнул через плечо. Его премудрие ответить не решился из опасения откусить себе язык тихо выстукивающими чечетку зубами.
– К-кто это? – пискнула за его спиной дочка бондаря.
– К-то-то большой и голодный, – довольно точно определил студиозус.
– Я… так и подумала… отчего-то… – сипло прошептала Грета.
– А чем он п-питается? – поинтересовалась Изабелла.
– Листьями, травой и цветами? – невинно предположил замыкающий процессию Люсьен. Молчание самых различных оттенков было ему ответом.
Поверженные ветви мягко пружинили под ногами, скалясь тут и там культяпками стволиков и распространяя аромат свежесрубленного дерева и мятых листьев. Густая зелень, нависавшая над их головами подобием низкого свода, шелестела и колыхалась под прикосновением отводящих ее в стороны рук. Осторожно ступая и придерживая ветки, мстительно норовящие хлестнуть по глазам, люди молча пробирались к выходу из живого тоннеля, и дыхание их сбивалось и рвалось, не попадая в такт бешено молотившимся сердцам.
Пройдя еще несколько шагов по коридору, вырубленному Лесли в кустарнике, спасатели неожиданно выступили на открытое пространство – и ахнули.
Перед ними, затопленная призрачно-матовым лунным светом, простиралась вытянутая веретеном долина, окруженная со всех сторон непроницаемой стеной леса. А в самом конце ее, облитая, как глазурью, холодным сиянием ночного светила, пугающая и давящая, возвышалась темная громада замка.
Уже с первого взгляда начинало мерещиться, будто обиталище колдуна подминало, угнетая и душа своим присутствием и пустое пространство долины, поросшее островами жесткой травы, и настороженно затаившуюся чащу, и даже луну. При виде него даже самый отважный и решительно настроенный человек начинал сомневаться в правильности своих планов, здравости намерений и полноценности умственных способностей, заведших его сюда. Заунывный же долгий вой, сопровождавший неотступно их первые шаги по равнине, рассеивал остатки сомнений, со скоростью распространяющегося звука переводя их в уверенность.
Это были владения Гавара, ни на мгновение не забывал Агафон, стоявший будто на раскаленных углях. Никто иной тут не ожидался и не приветствовался, а остаться мог исключительно в роли корма для того длинного списка чудовищ, что прилагался к старому школьному учебнику, и неизменно служил пищей не для одного ночного кошмара многих поколений второкурсников.
Подумать только: замок Гавара! И я туда иду! Сам! Добровольно! Своими ногами! Иду! К замку! Гавара!..
Я с ума сошел. Точно. Железно. Сошел. Спрыгнул. Спятил. Съехал. Грохнулся вверх тормашками головой о мостовую. Что я тут делаю?
Чародей, упрямо и отчаянно отказываясь верить себе и окружающей его действительности, напоминающей, скорее, один из тех кошмаров, сделал несколько шагов вперед, споткнулся о собственную ногу, ругнулся нервно и остановился, словно механический солдатик, исчерпавший завод своей пружинки.
Что.
Я.
Тут.
Делаю?!
Что мы все тут делаем? Они что, идиоты, не понимают, куда попали и куда идут? Они думают, это всё шутки с игрушками? Неужели они ничего не чувствуют – ведь этот замок, не говоря уже про хозяина, сожрет их, перемелет, разотрет и выкинет, и даже не заметит!.. Хотя, чего с них взять, если даже я до сих пор не верю, что это возможно, что это реально, что это происходит со мной, что Гавар…
Каждый ребенок в Шантони знал легенду о Веселом лесе. Раньше – лет сто двадцать или даже сто сорок назад – название леса описывало его с точностью: зеленый, солнечный, воздушный, напоенный пьянящим ягодно-грибным духом, самый обширный лес северо-запада королевства служил домом не только его крылатым и четвероногим обитателям, но и Лесному маркизу. Так прозвали Жермена дю Буа, его полновластного владельца.
Полновластного – пока в один далеко не прекрасный день крестьяне окрестных деревень не обнаружили над таким дружелюбным и милым лесом кружащую тучу из странных черных тварей. Тремя днями позже девочка, пошедшая за ягодами, наткнулась на опушке на умирающего старика с мутным безумным взглядом. Только по одежде – вернее, ее остаткам на плечах бедняги, изодранных страшными когтями неведомых зверей – сельчане сумели догадаться, что истекающий кровью сумасшедший и есть маркиз Жермен. Трех сыновей, двух дочерей его, жену и прислугу так никто и никогда больше не видел.
Да и не до них сельчанам было, если признаться. С того дня, как угасший от ран телесных и душевных дю Буа сошел в землю, в его лесных владениях начались события странные и пугающие: незнакомые завывания и рык, жуткие следы, исчезновение людей, ночные набеги неведомых тварей на дома и амбары… Старосты запросили помощи короля, но отряд пикинеров, вошедший в лес, обратно не вышел. Такая же судьба постигла и два десятка отважных рыцарей и егерей. После этого процесс массового исхода жителей деревень, обескровленных атаками чудовищ, стал необратимым: за две недели опустело пять из шести деревень, прилегавших к Веселому некогда лесу.
И тогда появился Гавар.
На дороге жителей последней деревни, собравших в телеги и тачки пожитки, какие можно было унести на себе или верной коняге и вышедших в путь в никуда, встал человек.
Кто-то говорил, что ему было лет пятьдесят, не больше. Кто-то спорил, что двадцать. Некоторые утверждали, что это был глубокий старик. Иные – что мужчина в расцвете сил. Но все, кто обсуждал произошедшее потом, сходились на одном: человек, преградивший им путь, вышел из леса. И рядом с ним, как друзья, как добрые соседи, шли четыре зеленых монстра с оружием и в одежде.
Окинув беженцев холодным взглядом, колдун заявил, что с этого дня бояться добрым жителям Бобровой Учи нечего, что они могут оставаться, где жили, и даже заходить как раньше на окраины леса, собирая грибы, ягоды и травы, и даже рубить деревья на дрова – но при условии, что ни соваться вглубь, ни охотиться они не будут. Нарушителя ждет смерть. Послушных – спокойная мирная жизнь. За доброту свою и защиту он, Гавар, теперь каждую неделю будет требовать дань – продуктами и припасами, самого лучшего качества. Которую добрые селяне будут оставлять на окраине деревни каждое воскресенье, если и впрямь хотят, чтобы жизнь их текла спокойно и мирно. Список необходимого к следующему разу они будут находить на том же месте.
С тех пор прошел век, а, может, и век с четвертью. Колдун не обманул: хоть холодящие кровь звуки и впредь долетали из Веселого леса, и пугающие следы то и дело появлялись у деревни, иногда вместе с теми, кто их оставляет, крестьян никто не трогал. Чего нельзя было сказать о пришлых искателях славы, репутации или возмездия – волшебниках, рыцарях, воинах, авантюристах и просто безумцах.
На этом страшная сказка Бобровой Учи заканчивалась, и начиналась иная.
На третьем рыцаре селяне опомнились, вдумались,
Посмертно, если возникнет необходимость.
С уведомлением родственников.
За отдельную плату.
«Нет такой стелы? Так будет!» – отвергли его робкие возражения крестьяне, и слово сдержали: за две недели посреди деревни воздвиглась стела, выложилась плитами площадь, установилась ограда, скамейки и лавочки с сувенирами: глиняными фигурками монстров, шляпами, платками и рубахами с их изображениями и портретами Гавара и тех, кто решился бросить ему вызов, а заодно и шкурами подохших или убитых храбрецами чудовищ.
Для самых разумных из пришлецов оборотистые крестьяне проводили экскурсию по безопасной опушке с показом следов, прослушиванием жутчайших рыков и завываний[7] и запечатлением специально выписанным из Монплезира художником на фоне заранее нарисованного монстра по выбору.
После того, как об открывшемся аттракционе узнала широкая шантоньская публика, зеваки, жадные до острых ощущений, повалили в Бобровую Учу толпами – вытаптывать окраины леса, заказывать свои портреты с чудищами и покупать для спален коврики из шкур и кож семируков, змееконей, грабастиков и прочей живности, давно и надежно сменившей привычных и милых медведей, змей и лисиц. А поскольку желающих приобрести такую безделицу очень скоро стало гораздо больше, чем вожделенных кожных покровов, то в ход пошла и традиционная фауна – подстриженная, подкрашенная, утыканная шипами, перьями, оклеенная пластинами и награжденная когтями из коровьих рогов и прочими элементами чудовищного тюнинга. А поскольку человеческая фантазия скромную труженицу-природу всегда опережала, то и количество видов монстров, обитающих в Веселом лесу, стало увеличиваться с каждым новым шорником.
Больше видов – больше туристов, охотников и прочих исследователей.
Больше пришлых – больше потребность в сувенирах.
Больше потребность…
А уж когда еще кому-то пришла в голову мысль изображать в лицах и костюмах самые драматические сцены из истории овладения лесом монстрами и колдуном…
Конечно, время от времени правящая династия страны вспоминала про отбившийся от ее цепких рук лес, посылала экспедицию-другую на усмирение и устранение… и больше ее не видела. На том пыл возмездия короля охладевал – до следующего года. Но годы шли, сменяя друг друга, менялись крестьяне и короли, и лишь один Гавар оставался неизменным, как небо, как вода, как камни…
Как Веселый лес.
Через тридцать лет после пришествия чудовищ сельчане искренне не понимали, как они когда-то могли зарабатывать себе на жизнь гроши тяжким трудом дровосеков или хлеборобов, а между королями Шантони и Гаваром был достигнут негласный уговор: короли правят Шантонью, колдун правит лесом, и в дела друг друга обе стороны не лезут. И вдруг – да еще как! – всё переменилось… Зачем? Отчего? Почему?…
Ответов, увы, было гораздо меньше, чем вопросов, чтобы не сказать, что их не было совсем.
– Н-нам туда, – де Шене решил, наконец, прервать затянувшееся молчание и высказать очевидное.
– Ч-чего? – еле слышно выдавила Грета, словно ветерок в листве прошуршал, и шевалье смущенно понял, что и его сообщение прозвучало немногим громче.
Все перевели вопросительные взоры на чародея.
– Нам… туда?… – тихо-претихо шепнула принцесса, растерявшая годовые запасы спеси.
Понимая, что больше всего ему сейчас хочется сказать «Нет, обратно, и чем скорее, тем лучше, и ну ее к снытям болотным, эту тетку», чародей сглотнул пересохшим горлом, откашлялся – словно наждаком по кирпичу пошаркали, и целенаправленно не глядя на замок затаившийся, словно в засаде, угрюмо проговорил:
– Если хотите успеть до утра – то да.
Ни вопросов, ни обсуждений в кои-то веки не последовало, и весь отряд, кучно и безмолвно, двинулся вперед: Лесли в авангарде с топором наперевес, Люсьен рядом, глаза шныряют по земле в поисках хоть чего-нибудь, подходящего на роль оружия, дамы, позабыв на время классовую и прочую рознь, сгрудились подле Агафона, истерично зыркающего по сторонам, палочка наготове.
– Хорошо еще, что место ровное… – для ободрения соратников ли, себя ли[8] пробормотал дровосек.
– Из замка лучше видно… – Грета внесла свою долю бодрости в настроение команды.
– На таком расстоянии оттуда человека не разглядеть, – то ли спросил, то ли сообщил свое мнение чародей и, захваченный новой мыслью, снова замедлил шаг до минимума.
Одновременно, как по команде, свое вИдение проблемы попытался высказать и давешний источник унылого зычного воя – и, как почудилось магу, гораздо ближе, чем раньше.
– Если мы вообще доберемся до самого Гавара, – непроизвольно вырвалась у школяра мысль, последние несколько минут большой зеленой мухой зудевшая в его окованном страхом мозгу.
– Я чувствую, как на меня из темноты кто-то так и смотрит, так и смотрит, будто взглядом пожирает, – неуютно поежилась дочка бондаря, жалобно оглянулась по сторонам, и в скудном свете провалившейся в тучи луны ее лицо показалось белесым, как саван.
– Молись, чтобы только взглядом, – буркнул Лесли.
Студент остановился.
– Трусы! Никто на вас не смотрит! – прорычала принцесса и отважно бросилась вперед, обгоняя даже лесоруба. – Ни в одном окне даже свет не горит!
Поделиться книгой: