Помоги проекту - поделись книгой:
— Ищешь жертву для своей очередной хохмы?
— Ничего подобного, просто гуляю, — надулся Стас и, не прощаясь, направился в сторону ворот.
Виктор не зря задал последний вопрос. Дело в том, Стас был не особенно компанейским парнем, немного замкнутым, но вот подшутить, устроить какую–нибудь каверзу очень любил. Мог он не только схохмить сам, но ещё подбить на какую–нибудь проделку других ребят. Виктору, да и Любе (которую он в своё время по секрету проинформировал) был памятен случай с военкоматом. В средине февраля ребят 11-Б в плановом порядке вызвали на медкомиссию, как будущих призывников. Комиссия проходила днём, времени она, хотя и заняла многовато, но закончилась где–то в районе первого урока второй смены. Конечно, ребятам после неё очень не хотелось идти в школу, сидеть на этих нудных уроках. Погода стояла отличная, установились очень хорошие деньки — солнечно, тепло (t0 ≈ — 7–80 С), чувствовалось уже скорое приближение весны. И вот Стасик Пригожин внёс своё «деловое» предложение:
— А зачем мы сегодня будем идти в школу? Мы сегодня официально вызваны на медкомиссию. А кто может знать, сколько она продлится. Если человека куда–нибудь вызывают повесткой, то его же освобождают от работы. А у нас, считайте, повестка в военкомат. Так что всё, в школу сегодня мы можем не идти.
Все прекрасно понимали, что аргументы Пригожина «притянуты за уши», но нежелание идти в школу от этого не уменьшилось. Было подано предложение, Стас оказался его «застрельщиком», и все поспешно с ним согласились. Они торопливо (не центральной улицей) направились подальше от школы, да и от центра города, в сторону техникума. Сам сельскохозяйственный техникум располагался как бы на спуске улицы Богдана Хмельницкого (до революции это была территория казённых винных складов) к прудам и мосту через них. Немногим позже техникуму, а затем уже агротехническому колледжу было присвоено имя Александра Евсеевича Шевченко, Героя Советского Союза, который вплоть до 1941‑го учился в этом техникуме, а в годы войны повторил подвиг Александра Матросова. Напротив корпусов техникума высился довольно крутой косогор с пустырём. Наверху этого косогора по ул. Ивановской (сейчас улица Революции) когда–то стояла самая давняя церковь Таращи — «Георгиевская». В 70‑х годах там построят новое современное здание городского Дома Культуры. А вот ниже техникума располагался пруд, который часто называли
Но как же здорово им влетело в школе на следующий день. Обнаружив отсутствие всех особ мужского пола на занятиях уже во второй половине расписания, Валентина Викторовна, естественно, спросила у директора (и мужа), что случилось. Дмитрий Фёдорович позвонил в военкомат и выяснил, что медкомиссия давным–давно закончилась. Сделать это было несложно ещё и по причине того, что сын военкома Анатолий Посохов учился в этом же классе. И вот сегодня их всех «долбали» по полной программе. Конечно, директор, в первую очередь, пытался узнать фамилию организатора этой затеи. Но теперь уже из его, так сказать, затеи ничего не вышло. Никто «сдавать» Пригожина не собирался, все держались стойко. Но упрёков и различных нелестных эпитетов, а также обещаний директора применить к ним строгие меры наказания, каждый наслушался предостаточно. Ребята же в своей компании затем ещё долго припоминали Стасику этот случай.
Часа через два на стадионе должен был состояться первый футбольный матч сезона, на который уже понемногу подтягивались зрители. Но сегодня юношеская сборная города не играла, а потому пара влюблённых сидеть в шумной толпе не намеревалась (да и прохладно всё–таки), им хотелось хоть немного уединиться, тем более, что вечером, на танцах они будут в подобной шумной компании. Поэтому они и решили пойти в кино, затем ещё немного погулять, после чего вновь вернуться на стадион, когда уже начнутся танцы. Люба с Виктором вышли со стадиона, пресекли квартал по территории рынка, слева за забором которого, начиналось кладбище, где так любил проводить время Лемберт. Кладбище было расположено довольно близко от центра города, всего в 2,5 кварталах от центральной улицы. Но и город то был не особо велик. Правда, лет через пятнадцать это кладбище вообще закрыли из–за «перезаселённости» (мест уже не было), а расширять его было некуда. Под новое кладбище была выделена территория, лежащая полностью за чертой города. И провожать в последний путь своих близких сегодняшней молодёжи пришлось уже на новое кладбище.
В настоящее время напротив этого пока что пустынного места, чуть в стороне располагался городской аэродром. Правда, назвать таким словом данное место было очень сложно. Никаких сооружений, похожих на здание аэропорта там и в помине не было. Это просто была довольно обширная ровная, неосвоенная в сельском хозяйстве часть луга, скорее даже степи (поскольку растительность там была довольно скудной). О её принадлежности к авиационному транспортному обеспечению можно было судить лишь по высокому шесту с пустотелым полосатым (чередующиеся поперечные полосы белого с красным цветом) матерчатым усечённым конусом указателя ветра (длиной около 2,5 метров). Но, тем не менее, рейсы самолётов с этого позволения сказать «аэродрома» совершались регулярно. Собственно говоря, маршрут полётов был только один — Киев — Тараща и обратно в столичный аэропорт «Жуляны». Осуществлял воздушное сообщение с Киевом биплан с расчалочным крылом, так званый кукурузник АН‑2. Этот самолёт, будучи простым в эксплуатации и обладая малым разбегом и пробегом, был пригоден для работы с неподготовленных грунтовых площадок. Поэтому он использовался для выполнения различных народнохозяйственных работ, а также для перевозки пассажиров и грузов на линиях, которые связывали областные центры с районными (и порой даже с крупными сёлами). Рассчитан он был на перевозку всего 12 пассажиров, продажа билетов на рейс производилась (в районном центре) непосредственно на входе в салон самолёта. Но, тем не менее, это был очень удобный вид транспорта, позволяющий за каких–то 30–40 минут доставлять районных пассажиров почти в центральную часть столицы Украины. Особенно удобным такое передвижение стало для студентов, обучающихся в Киеве, а потому часто спешащих на праздники домой или уже после них — на учёбу. Но, к сожалению, позже, через пару лет эту воздушную связь районного городка со столицей отменили — иное, кроме студенческого «сословия», население Таращи постепенно утратило интерес к такому способу передвижения. Да и особой надобности они в нём не испытывали, а потому подобные авиационные сообщения стали просто нерентабельными. Сам же районный аэродром продолжал использоваться, как и ранее, только для нужд санитарной авиации.
Но довольно о подобных достопримечательностях городка. Сейчас Самойлов и Великанова спешили к кино. Точнее, не очень–то они и спешили, а просто целенаправленно приближались к кинотеатру, директором которого был отец Олега Бубки. До него после выхода из рынка было рукой подать. Располагался он на пересечении улиц Ленина (её начале) и Карла Либкнехта. На том месте, где он был сооружён, ранее (в довоенные годы) стояла Софийская церковь.
Улица Ленина (Софийская), точнее начало «вливающейся» в неё улицы Парижская Коммуна, начиналась на северном западе города и спускалась к речке Котлуй. Сверху открывается прекрасный пейзаж на лес и долину реки. Неизгладимое впечатление оставляет по себе картина, когда в лесу запылают осенним огнём клёны, березы и осины. С этой же улицы, взгляду находившейся на ней особи, на заре открывается также очень красивое зрелище, когда над лесом начинает подниматься алый диск солнца. На этой
Ниже, на пересечении улиц Ленина и Шевченко стоит дом известного всей Тараще врача Корсу́нского. Таращанцы узнали его уже как немолодого человека, когда он вернулся после эвакуации во времена Второй мировой войны. Корсунский — замечательный дантист, многодетный отец. Лечить зубы у него было престижно. Напротив дома врача располагался старый кинотеатр, во дворе которого был ещё и летний кинотеатр. Часто пацаны норовили посмотреть демонстрирующиеся там фильмы с высокого забора. Когда ввели в эксплуатацию кинотеатр «Мир», в здании старого кинотеатра расположили городскую типографию.
Далее улица пролегает по равнинному участку, а, уже начиная от пресечения с ул. Богдана Хмельницкого, с Шевелёвой горы спускается к мостику через Котлуй, а дальше, петляя, проходит через районы Заречье и Лысая Гора. Там же, на Заречье, на ул. Жовтневая (Октябрьская) находилась ещё одна городская восьмиклассная школа Nо 3.
Самойлов с Великановой взяли билеты на ближайший сеанс, который начинался почти через 1,5 часа. Далее они спустились на центральную улицу, на которой практически не было народа — старшее поколение скупилось в магазинах ранее, а более младшее — выходило на улицы, когда уже начинались зажигаться фонари. С улицы Шевченко они прошли ещё ниже в парк возле Дворца пионеров, который располагался недалеко от места жительства Гаркавенко и Лемберта. Хотя это заведение было предназначено для отдыха, досуга и творчества более молодой категории школьников, по вечерам там часто проводились танцы и для старшеклассников. Проводить время там было гораздо приятней и спокойней, нежели на стадионе, поскольку в дом пионеров не допускались гораздо старшие парни, которые, как это часто можно было увидеть на стадионе, бывали ещё и выпившими. Это было, действительно, приятное место отдыха по вечерам для старших школьников. Гораздо позже, вспоминая школьные времена, Самойлов как–то в порыве ностальгического и романтического настроения написал следующие строки:
Однако, сегодня во Дворце пионеров (таково было его правильное название, хотя всем было привычное, укороченное название — Дом пионеров) танцев не было. Люба с Виктором немного посидели, обнявшись, на лавочке в уютном небольшом парке возле пионерского культурного центра и, не спеша, направились другой дорогой, немного более длинной, через Парк Славы к кинотеатру. Проходя по этому грустному и патриотическому месту, Люба вдруг теснее прижалась к своему милому и тихо спросила:
— Витёк, а тебе хорошо со мной?
Виктор удивлённо взглянул на Любу, обнял её и ласково произнёс:
— Конечно, хорошо. Вроде бы ты сама не знаешь. И как может быть иначе.
— А так будет всегда?
— Что значит «всегда»?
— Ты будешь меня всегда… Ну, тебе всегда со мной будет хорошо? Всю жизнь?
Пока что и Люба, и Виктор избегали или стеснялись вслух произносить слова «люблю», «любить». В их возрасте в записках свободно можно было написать: «
— Непростые вопросы ты задаёшь. Ведь нам ещё жить и жить. Многое может измениться за 50 или 60 будущих лет. Но я знаю одно — мне всегда будет с тобой хорошо. Я надеюсь, что и тебе со мной будет так же хорошо. Мы ведь не можем друг без друга. И поэтому мы всегда будем вместе.
— Всегда, всегда? — с надеждой спросила Люба.
— Всегда, всегда! — уверил её Виктор.
Сказал он это абсолютно искренне, потому что сам в это свято верил и надеялся прожить со своей любимой долгую жизнь. Удовлетворённые этой неожиданной, короткой, но такой важной и содержательной беседой, они продолжили свой путь к намеченной цели. Однако не доходя до кинотеатра с полквартала Самойлов вдруг резко остановился.
— Что случилось, Витя?
— Ты знаешь, Люба, может быть, мы не будем идти в кино? Что–то мне расхотелось. Ну его. Сидеть там целых два часа, когда можно хорошо провести время на свежем воздухе. Зима уже прошла, тепло. Как ты на это смотришь?
— Ой, да я только «за», — обрадовалась Люба. — Мне с самого начала не хотелось идти в кино. Но ты ведь хотел, вот я и согласилась. Конечно, на свежем воздухе лучше. А как же билеты?
— А что билеты? Ну, пропадут, тоже мне важность.
— Может быть их сдать, или продать желающим?
— Да какие там сейчас желающие. Ой, Люба! Ерунда какая! Стоит из–за этого переживать. Не хочу я вообще к кинотеатру идти. Подумаешь, пропадёт на двоих всего какой–то рубль. Невелика потеря.
Приняв такое решение, они, развернувшись, весело, чуть ли не бегом стали удаляться от первоначально намеченного ими объекта. Они с удовольствием погуляли по скверам, побродили по улицам и направились к прудам — это было для них самым лучшим местом отдыха. Природа там пока что не соответствовала их романтическому настроению, но, всё же, оказалась значительно привлекательней, нежели на улицах, где кусты и деревья стояли, не начиная ещё надевать свой весенний наряд. Пустынны были после зимы и клумбы, которых было довольно много, по крайней мере, в центре города. А здесь, у прудов уже начинала по–настоящему чувствоваться весна. Активно распускались вербы со своими рябовато–белыми раскрытыми почками — такие красивые, как их часто называют, «котики». Начинал также зеленеть свежий камыш у берегов пруда. Виктор выборочно сломил несколько молодых веточек распустившейся вербы и вручил их своей спутнице. Люба с удовольствием ходила с этим импровизированным букетом, прижимая его к себе. Не пошли они в этот день и на танцы в Дом Культуры. Любе уже расхотелось танцевать, к тому же им просто хотелось побыть наедине, а не растворятся в шумной толпе. Общества своего возлюбленного им было вполне достаточно. Отдыхали они таким образом в этот день до позднего вечера, и разошлись по домам в самом чудесном настроении. День, и в самом деле, выдался чудесным — они хорошо запомнили и очень часто вспоминали его уже став значительно старшими.
Положительный заряд энергии Любе с Виктором, да и другим выпускникам, был очень нужен. Вскоре должна была начаться уже последняя для них школьная четверть. Однако, кроме обычных школьных занятий, у некоторых одиннадцатиклассников была и другая головная боль. В 11-Б классе всего 5–7 выпускников, трезво оценивая свои знания, не планировали поступать в высшие учебные заведения. Остальные же твёрдо были намерены стать студентами ВУЗов или, по крайней мере, хотя бы испытать себя на пути к этому поприщу. Но сдать пять вступительных экзаменов (не принимая в расчёт медалистов, хотя части из них наверняка придётся сдавать столько же) — дело очень даже непростое. Поэтому даже отличники, как и слабоуспевающие школьники, прекрасно знали свои слабые стороны. В совершенстве знать всю школьную программу, вероятно, не под силу никому. В школе детям неоднократно напоминали о том, каким блестящим учеником был Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Но даже у него в аттестате об окончании гимназии была одна «четвёрка» — по логике. И поставил её Володе, кстати, ни кто иной, как отец Александра Керенского, который был директором этого учебного заведения. А что уж тут говорить о них, простых смертных. Значит, нужно нажимать на те предметы, по которым тебе придётся сдавать экзамены в институт. Но и это сделать не совсем просто. Сейчас в школе проходили завершающую стадию предметов, на повторение ранее пройденного (например, 2 года назад) учебных часов не планировалось. Повторять этот материал самостоятельно (по дисциплине, которую ты слабо знаешь) в принципе возможно, но очень уж неудобно. Читать всё подряд самому долго и утомительно, да ещё и сложно всё систематизировать, обобщать. Давно ведь известно, что наилучшее усвоение любого материала происходит, когда тебе его доводят в разговорно–иллюстрированном виде. Именно поэтому многие выпускники предпочитали улучшать свои знания по отдельным предметам с помощью репетиторов. А на это тоже уходило свободное личное время, ведь такие занятия проходили вне стен школы.
Немногим более года назад у некоторых (если не у многих) учеников появилась новая проблема. Министерство высшего образования СССР заменило при поступлении в технические ВУЗы вступительный экзамен по иностранному языку на экзамен по химии. Отмена первого названного экзамена в том же 10-Б (ранее) классе прошла на «ура». Это была для них большая радость (особенно для «немцев»), поскольку немецкий язык они знали плохо. Но вот введение взамен него экзамена по химии озадачило многих. Нельзя сказать, что химию старшеклассники плохо знали. У них была хорошая «химичка», которая в совершенстве знала свой предмет, а также умела его довести до сведения своих учеников. К тому же она была строгая, очень требовательная и заставляла школьников добросовестно готовить домашние задания. Получить у неё «пятёрку» было непростым делом. В классе лучше других химию знала Жанна Шафренко, которую учительница всем ставила в пример. Остальные ученики учили этот предмет добросовестно не столько из–за знаний, а больше из боязни нахватать «троек», а то и «двоек», не особо утруждая себя досконально знать весь материал, тем более, что предмет этот довольно сложный. По принципу — зачем мне химия, и без неё как–нибудь проживу.
Теперь же нововведение заставило многих схватиться за головы. При поступлении то придётся сдавать экзамен за весь курс — неорганическую, органическую, физическую, биоорганическую химию. А большинство учеников учило химию по принципу — выучил–сдал–забыл. Теперь своё отношение к важному предмету приходилось пересматривать. Для некоторых тогдашних ещё десятиклассников (они уже тогда стали подтягивать свои знания по иностранному языку) пришлось срочно менять репетиторов. И вот сейчас, уже в одиннадцатом классе, наряду с занятиями в школе, всё интенсивнее становились занятия вне школы. А время поджимало, на носу стоял уже апрель — всего два месяца занятий и уже выпускной звонок.
ГЛАВА 9
А вот начало апреля для 11-Б класса ознаменовалось небольшим происшествием, на первый взгляд курьёзным, но которое могло иметь для некоторых его учеников довольно серьёзные последствия. Как известно, 1 апреля — это День смеха, день шуток и розыгрышей. В школе этих шуток и розыгрышей было в предостаточном количестве, самых разных — и добрых, и не очень, хотя первых было значительно больше. Когда закончились занятия, некоторые из ребят, как обычно, пошли прогуляться и проводить домой своих подружек. Кто–то, не спеша, направился домой. Но были и такие, кто и домой не спешил, и провожать им было некого. Они оказались некими неприкаянными, и таковыми были Пригожин, Порох и Молодилин. Последний разорвал свои отношения и с Макаровой (ранее), и с Панасенко. Настроение у ребят было отличное, домой идти не хотелось, и их, так сказать, потянуло на подвиги. День смеха пока что ещё не успел закончиться, и требовалась очередная жертва для розыгрыша. Но та никак не находилась. Попадались, конечно, знакомые, но в этот день все были настороже, и разыграть никого не удалось.
— Что бы такое интересное придумать? — задал вопрос Витя Порох.
Он был с юмором, но довольно спокойным парнем, что как–то абсолютно не вязалось с его фамилией. Под стать ему были и его коллеги, правда, у Пригожина всегда сидел внутри какой–то чертёнок, который нашептывал ему не всегда благовидные советы. И вот сегодня этой троице что–то особенно не сиделось, никак они не могли угомониться. И Стас здесь играл не последнюю скрипку. В общем, совместно было принято решение, что если не удаётся разыграть кого–либо индивидуально, напрямую, так сказать, то можно попробовать устроить какой–нибудь сюрприз заочно. Что значит заочно? Ну, например, попробовать устроить что–нибудь во дворе у кого–то из своих знакомых. Началось обсуждение, а что же такое устроить. Вреда ведь они не хотели никому причинить. Таких незлобных видов розыгрышей было, как они считали немало. Ну, например, подпереть палкой дверь, чтобы утром хозяин немного повозился, положить под дверь или просто на крыльцо какой–нибудь камень, завязать проволокой или верёвкой калитку во двор, опять же нужно будет с ней повозиться. Идея о входной калитке понравилась всем, потому через камень на крыльце можно перецепиться, упасть и, чего дорого, ногу повредить, а с калиткой — безобидная шутка. Но вот беда — под рукой у них не было ни проволоки, ни верёвки. И тут свою идею подал уже Молодилин:
— А зачем возиться с завязыванием калитки, если её можно просто снять с петель и поставить где–нибудь в сторонке.
Напарники очень высоко оценили поданную идею. Она им понравилась — всё легко и просто. И ущерба хозяевам никакого, ну повозятся те немного завтра утром, почертыхаются, но навесить калитку на место — плёвое дело. Далее встал следующий вопрос: кому же такой розыгрыш устроить? Если нескольким, то это уже перебор.
— А что там думать, — протянул Пригожин. — Кто поближе живёт, вот тому и снять калитку. Только не на центральной улице — очень уж там фонари светят, да и шастают прохожие.
И это предложение было принято. В стороне от центральной улицы, но поблизости, находился дом хорошо знакомой (хотя и не из их класса) Сони Катержинской. Шутники тихонько подошли к усадьбе Катержинских (на углу улиц Красноармейская и Карла Либкнехта) и попытались снять калитку. Но не тут–то было — во–первых, она была металлической, а во–вторых, заперта изнутри. Добраться до затвора было нелегко. А тут ещё во дворе во всю мочь залилась лаем собака, и кто–то уже включил свет на веранде. Друзья поспешно свернули за угол на улицу, ведущую к кинотеатру. Они быстро миновали здание банка, который и в старые часы был таковым, и направились дальше, успешно проскочив этот квартал. Здесь, на углу, по диагонали к кинотеатру жил Олег Бубка. Но троица миновала этот дом, единодушно решив, что этой семье такой розыгрыш устраивать не следует. Алик свой парень, хороший, добрый, отзывчивый. К тому же Олег был другом Анатолия, семьи Бубки и Молодилина очень дружили, и совместно проводили все праздники. Но, самое главное, отец у Алика был инвалидом войны, без ноги. Жестоко было бы устраивать подобный розыгрыш тому, кто пострадал в борьбе с фашистами, сражаясь за светлое будущее всех, а, значит, и их самих. Кто же тогда следующий претендент на розыгрыш? По их маршруту вблизи никто из знакомых не жил. Правда, всего в двух кварталах находилась усадьба Панасенко.
— Класс! — воскликнул Пригожин, когда сей факт дошёл до его сведения. — Вот у Ленки и снимем калитку, тем более что она у них деревянная, не то, что у Соньки. Да и собаки у них нет.
— А не влетит нам? — засомневался Порох. — Как ни как, а отец у неё большая шишка.
— Да чего там влетит. Это же шутка. Что её отец шуток не понимает?
В общем, калитка во дворе Панасенко была быстро и успешно снята. Её никуда не относили, не прятали, а просто поставили рядом. Ну, увидят, что калитка снята, покачают головой, пошлют пару «ласковых» слов в адрес таких шутников, но калитку за пару минут водворят на прежнее место. Ещё, наверное, и улыбнутся такой безобидной шутке.
Однако шутка явно не удалась, её не оценили, и улыбаться совершенно не собирались. Скорее, даже наоборот — шутка вызвала не улыбку, а гнев. Дело в том, что троица шутников, как и в случае с праздником Ивана Купала, не очень–то хорошо знала народные традиции и поверья, с ними связанные. Им даже в голову не приходило, что снять калитку во дворе незамужней девицы — почти то же самое, что и обмазать ей калитку или ворота дёгтем. Но другие то это поверье могут знать. А Лена такого позора не заслуживала. И это знал её отец. Увидев утром снятую калитку, он начал допытываться у дочери, кто эти «шутники». Но Лена и сама об этом никакого представления не имела, хотя догадывалась, что это очередной розыгрыш (и очень неудачный) ребят из её класса. Отец, между тем, начинал «закипать», он грозился через милицию разыскать этих «ублюдков» и засадить их за решётку минимум на 15 суток.
Лена отдавала себе отчёт, что такое решение отца всего за два месяца до выпуска погубит все планы ребят и может исковеркать всю их будущую жизнь. Лена, как уже отмечалось, была умной девушкой и, к тому же, не мстительной, хотя ранее тому же Молодилину так не казалось. Она, как могла, вдвоём с матерью успокоила разъярённого отца и попросила «не выносить сор из избы». Зачем это афишировать, только хуже будет. Если привлечь милицию, то уже сегодня об этом будет знать весь город, и неё будут незаслуженно тыкать пальцами. Они живут на отшибе, снятую калитку никто не видел — отец вставал рано и снятую калитку тот час водворил на место, а уж потом стал разбираться с дочерью.
— Папа, я сама выясню, кто это сделал. Но они не понимали, что делали, они просто шутили — ведь вчера был День смеха.
— Хороший мне смех! Они тебя опозорить хотели.
— Да не так всё. Вот увидишь, я их найду, они извинятся и обо всём тебе расскажут.
— Не хочу я их видеть. Если это ещё кто–то из тех, кто к нам в дом приходил, то эта злосчастная калитка для него отныне закрыта.
Лена долго уговаривала отца и тот, наконец, сменил гнев на милость:
— Ладно, разбирайся сама. Но этих чёртовых шутников, всё же, приведи. Мне не особо нужны будут их извинения, я просто хочу им в глаза взглянуть — глаза не соврут.
Лена довольно быстро выяснил состав «шутников», да они, в общем–то, и не скрывали своей причастности к розыгрышу, даже бравировали этим. Но куда только делась их бравада, когда Панасенко рассказала им о первой части своего утреннего разговора с отцом и сообщила о его решении засадить их за решётку. Ребята перепугались не на шутку. Что–что, а это отец Лены вполне мог сделать. В целом он был добрым человеком, но любовь к единственной дочери могла пересилить всю его доброту. Лена специально пока не говорила ребятам о том, что ей удалось переубедить отца — хотела немного напугать «шутников». И это ей удалось. Но вот добиться того, чтобы эти неразумные шалуны стали просить её заступиться за них, ей так и не удалось. Пригожин и Молодилин были весьма упрямыми особами и даже перед такой серьёзной угрозой не собирались сдаваться. Порох был более мягким человеком, но и он, глядя на друзей, не собирался от них отставать. Поэтому они все только упрямо твердили о том, что никого не собирались оскорблять, это просто была глупая, необдуманная шутка. И если за это их следует наказывать, то пусть наказывают. Но большой вины за собой они не чувствуют. Да, виноваты, но они не преступники, и даже не хулиганы, всё было в рамках Дня смеха.
Панасенко быстро поняла, что сломить этих упрямцев ей не удастся, а потому через время успокоила их и сказала, что она всё уладила, но им нужно извиться перед её отцом. Она даже зауважала этих ребят за такое упорство — они хоть и причинили ей неприятность, но, всё же, не оказались слюнтяями, не начали ныть и упрашивать её заступиться за них перед отцом. А вот для шутников необходимость идти с извинениями к Панасенко старшему было тяжёлым испытанием, очень уж им не хотелось попадаться тому на глаза. Но они понимали, что это вполне справедливо, а потому в тот же вечер предстали перед Иваном Николаевичем. Тот был опытным человеком, которому в жизни доводилось встречаться со многими людьми, а потому он сразу понял, что это просто ещё мальчишки, взрослые по виду, но, по сути, с детским пока что мышлением, которые не задумываются над своими поступками. Они, конечно, были прощены, но услышали в свой адрес замечание–напутствие подобное тому, какое 1‑го сентября услышал Немчинов от директора школы:
— И когда только вы станете серьёзными. Повырастали ростом с меня, женихи уже почти. Кое–кто даже, вроде, и женихался к моей дочери, — и Лена, и этот кое–кто залились краской, — а ума, как у первоклассников. Повзрослели, так и ум ваш должен взрослеть. Пора становиться более серьёзными. А вообще, сначала думайте, что делаете, а только потом делайте, а не наоборот.
«
— Всё нормально. Держитесь. С кем не бывает.
Сам Виктор в своё время дружил с Андреем Нагибиным, высоким крепким парнем из старшего класса, дело о хулиганстве которого даже разбиралось в суде. Поэтому ему хорошо были знакомы подобные перипетии, и он искренне сочувствовал одноклассникам. Самойлов был хорошим добрым человеком, конечно, не паинькой и тоже довольно упрямым, но спокойным, симпатичным и приятным парнем. Возможно, именно поэтому он и понравился Великановой. Хотя нравиться человек, действительно, может за что–то, а вот любишь ты его (а это со стороны Любы была уже, скорее всего, любовь) не за что–то, а, как говорится, — вопреки всему. И вряд ли кто–нибудь может объяснить, почему он любит этого человека. «
* * *
А сейчас для Любы и Виктора продолжались незабываемые приятные деньки их последней школьной весны. Они встречались по 2–3 раза в неделю. Этих встреч им, конечно, не хватало, но на большее сейчас не было времени. Апрель уже был в разгаре, учебных дней оставалось совсем мало, ведь в мае их дополнительно «съедят» праздники. В очередной выходной Самойлов и Великанова решили встретиться днём и немного прогуляться по городу, благо наступили тёплые погожие денёчки. Сегодня тоже был какой–то небольшой праздник, правда, церковный. Церковные праздники в городе открыто не отмечались. В Советском Союзе церковь была отделена от государства, и отмечать такие праздники очень даже не приветствовалось. А они–то все были комсомольцами, а, значит, и атеистами. Хотя, кто может знать, что творится в душе того или иного комсомольца. Во многих семьях были старенькие верующие бабушки, детство и юность которых проходили ещё при царизме. В городе была очень красивое старинное здание церкви, точнее римско–католицкого костёла — ещё один памятник архитектуры — причём в самом центре города, на пересечении улиц Шевченко и Красноармейской (ул. Шевченко, 68). Но оно уже давно было переоборудовано под музыкальную школу, и богослужения в этих помещениях не велись. А потому никогда никакого колокольного звона горожане не слышали. Правда, богослужения всё же были, но в небольшом здании, расположенном на окраине города и, конечно, без каких–либо колоколов. Далее, вверх по улице (по направлению к стадиону, куда шла влюблённая пара), за костёлом в глубине двора в небольшом здании (вроде бы когда–то это был дом ксёндза) располагается Таращанский районный историко–краеведческий музей. А вот по диагонали от костёла (через перекрёсток) ранее находился одноэтажный кирпичный дом надворного советника Александрова. В этой семье 13 февраля 1903‑го года появился мальчик, которого назвали Анатолием. Пройдут годы, и А. П. Александров станет президентом Академии наук СССР. Так что, непростые люди происходили из Дворянской улицы (сейчас ул. Шевченко).
Молодая пара, обговорив тему церковных праздников, решила всё же узнать, что же верующие празднуют сегодня — возможно, Пасху, время как–будто подходящее? Ну, не день же космонавтики, который церковь не празднует.
— Бабушка, скажите, пожалуйста, а что сегодня за праздник? — поздоровавшись, спросила Люба одну старушку, которая, как они поняли, спешила на богослужение. — Не Пасха ли?
— Ну, что ты деточка, Пасхи ещё не было, — уважительно ответила бабушка. — Сегодня день памяти преподобного Иоанна Лествичника, а скоро ещё день памяти святителя Софрония–чудотворца, епископа Иркутского.
— А когда же Пасха будет? — удивился Виктор. — Она вроде бы всегда в апреле празднуется.
— Не всегда, милый мой, бывает и позже. И вот в этом году Пасха будет праздноваться как раз в мае месяце, сразу за майскими праздниками, в воскресенье 3‑го мая. Эх, молодёжь, ничего–то вы сейчас не знаете, — вздохнула старушка и поспешила дальше.
А молодёжь, и в самом деле, никаких церковных праздников не знала. Разве что Рождество, но то празднуется постоянно 7 января, его хоть легко запомнить. А в какие дни по годам празднуется Пасха, они понятия не имели, как и не понимали, почему она «блуждает». И только значительно позже, лет через 20, Виктор случайно прочитал в какой–то газете, что Пасха не имеет постоянной даты, а потому празднуется в первое воскресенье после весеннего полнолуния. А вот оно–то, действительно, разбросано во времени. Он узнал также много интересных сведений об этом дне, в частности то, что день пасхального полнолуния александрийской пасхалии всегда совпадает с 14‑ым днём пасхального месяца «Вечного лунно–солнечного церковного календаря». Этот вечный календарь предполагает 19-летний цикл, то есть календарь составлен на 19 лет, имеющих ровно 235 лунных месяцев, а затем циклически повторяется. Поэтому пасхальное воскресенье может «блуждать» в районе целого месяца — от 4‑го апреля до 8 мая (по новому стилю). Принято праздновать христианскую Пасху в первое воскресенье после первого полнолуния,
Однако 19-летняя цикличность «Вечного лунно–солнечного церковного календаря» не означает, что через 19 лет празднование Пасха припадёт на тот же день месяца. Если в 1964‑м году Пасха была 3‑го мая, то вот в 1983‑м году (через 19 лет) она будет праздноваться уже 8‑го мая, а ещё через 19 лет, в 2002‑м году будет праздноваться 5‑го мая. Почему же происходит такая сдвижка? Дело в том, что вечный церковный календарь составлен, как уже отмечалось, по 19-летнему циклу, а вот повторяемость, цикличность всех дней в году происходит раз в 28 лет. Если сегодня была, например, пятница, то этот день может припасть вновь на пятницу лет этак через семь. Но вот для того, чтобы совпали все 365 (или 366) дней года нужно будет значительно большее время — именно 28 лет. В иудаизме существует даже молитва, выражающая благодарность Творцу за сотворение светила. Произносится она всего один раз в 28 лет утром, при виде солнца, которое номинально вернулось после 28 годовых циклов в ту же точку на небе в то же время и тот же день недели, что и при Сотворении Мира.
Но всё это Виктор узнал гораздо позже, а сейчас подобные думы его, как и Любу, не занимали. Никакого представления Виктор с Любой не имели и о том, кто такие преподобный Иоанн Лествичник или святитель Софроний, но узнавать у старушки они не стали — это было им совершенно не интересно. И они продолжили свой променад. Нагулявшись по городу, влюблённые направились к стадиону. Обычно, в дни церковных праздников «отцы» города, чтобы отвлечь граждан от подобных событий, устраивали масштабные спортивные соревнования. Сегодня, как они поняли, церковный праздник был незначительный, и вряд ли его будут «ретушировать» большими спортивными состязаниями, обычно это делалось на Пасху или Троицу. Но, всё равно, на стадионе должны быть какие–нибудь игры, там всегда веселее, нежели на улицах. Поднимались они к базару по улице Красноармейской (ранее Солдатской). Выше бывшего костёла, через квартал, на противоположной стороне улицы Карла Либкнехта от дома Катержинских располагалась вечерняя школа, директором которой был отец Молодилина. До революции в этом здании располагалась почтово–телеграфная станция. Выше, справа, перед самым рынком находилась Таращанская восьмилетняя школа Nо 2, ранее там находилось женское училище. Значительную территорию слева (за частными домами) занимал упоминавшийся ранее районный военкомат, размещённый на территории казарм драгунского полка. За этими казармами был когда–то плац военной части. Здесь происходили все торжественные построения. Вот на месте этого плаца и был построен городской стадион. В обратном направлении Красноармейская, спустившись, упиралась в улицу Богдана Хмельницкого и расположенную на ней старую мельницу.
Не доходя до стадиона, влюблённым повстречалась группа цыган, идущих со стороны рынка. Как это обычно бывает, цыганки начали приставать к Виктору и Любе с предложениями погадать. Но те с трудом отбились от них и пошли дальше. Уже на подходе к своей цели они столкнулись ещё с одной молодой цыганкой, которая тоже намеревалась предложить свои услуги в гадании, но затем почему–то замялась. Всё же она тихо и вовсе не настойчиво спросила:
— Может быть вам погадать, молодые люди?
Виктор хотел молча пройти дальше, но Люба почему–то его остановила, почувствовав некое необычное волнение, да и цыганка внушала ей доверие:
— Погоди, Витя. А, может быть, пусть она нам погадает, что в этом плохого. Она одна и приятная на вид.
Виктор сначала пытался возразить, но потом передумал — если любимая просит, то почему бы ему не сделать ей приятное. И в самом деле, что там такого.
— Хорошо, пусть гадает, только быстро.
— Позолоти ручку, дорогой, — всё так же негромко попросила цыганка.
Виктор вынул из кармана и вложил в протянутую руку цыганки 3 рубля — немалые деньги для неработающего юноши.
Цыганка, молча, внимательно переводила свой взгляд с одного на другого. Затем она осмотрела ладонь Виктора, на Любину же руку только мельком взглянула. И снова молчание. Странно, но те, которым цыганка собиралась гадать, отчётливо почувствовали, что она не решается говорить. Им видно попалась хорошая, совестливая женщина, которой очень не хотелось огорчать молодую пару.
— Ну, что? — как–то грубовато и хрипло спросил Виктор.
— Ты, мой золотой, добьёшься того, чего желаешь, — неспешно и, стараясь не глядеть ему в глаза, начала свой сказ цыганка. — Ты станешь уважаемым человеком. Но лет через 25–30 ты серьёзно заболеешь, и будешь долго хворать.
— У тебя, — она повернулась к Любе, — тоже всё будет хорошо. У тебя будет, семья, будут дети, только…, — она замялась, но, всё же, окончила фразу, — счастья у тебя не будет.
— Как это, почему? — растерялась Люба
— Вы скоро поссоритесь, расстанетесь и никогда не будете вместе, — уже быстро завершила цыганка и сразу же поспешила уйти.
Люба с Виктором стояли растерянные и ошеломлённые.
— Что за чушь она нам нагадала! — наконец–то, после долгого неприятного молчания негодующе произнёс Виктор.
— Витя, она же нам нагадала, что мы расстанемся.
— Ерунда какая–то. С чего это мы должны расставаться.
— Она сказала, что мы поссоримся и никогда не будем вместе. Как же это так? А ещё она сказала, что ты заболеешь, — чуть не плача, тянула Люба.
— Ой, чепуха всё это, — успокаивал подругу Виктор. — Ну, заболею, ну и что? Много людей болеет и вылечиваются. Она же не сказала, что я умру. Да и когда это ещё будет — на старости, а тогда практически все болеют.
Для восемнадцатилетних, по их понятиям, 50-летние люди — уже глубокие старики. Потому–то именно таким образом Виктор довольно искренне и успокаивал Любу.
— Ну, хорошо, болезнь — это одно, а то, что мы расстанемся — совсем другое.
— Да успокойся, Люба. С чего бы мы стали расставаться. Расстанемся, конечно, временно, в разные ведь институты будем поступать. Но мы же оба будем в Киеве, значит, снова будем вместе.
— Она, по–моему, не про такое расставание говорила. Она же сказала: «
— Ой, не нужно переживать из–за всякой ерунды, — продолжал гнуть свою линию Виктор, но чувствовалось, что оптимизма у него поубавилось. — Ты что, не знаешь цыган. Они тебе такое нагадают! Наговорят кучу чепухи, лишь бы деньги содрать.
— Не знаю, Витя. Эта цыганка показалась мне доброй и порядочной.
— Да как эта категория людей может быть порядочной! — начал уже выходить из себя Самойлов. — Всё, Люба, забыли об этом гадании. Пошли на стадион, развеемся, повеселимся.
Но развеяться и успокоиться, не говоря уже о веселье, им так и не удалось. На стадионе не только Люба, но и сам Виктор и гуляли, и сидели грустные, и мало следили за ходом соревнований. Спустя какое–то время Люба произнесла:
Поделиться книгой: