Сборник рассказов [искусственный сборник]

Серж перехватил мою руку и горячо заглянул в глаза:

— Я не из тех, кого плеткой в постель загоняют. В женщинах люблю смирение, хрустальные мученические слезы и благодарность. — Он подрулил к своему подъезду. — Здесь у меня рабочий станок. Ну, однокомнатная хата с рабочим местом. На водяном матрасе пробовала?

Не помню, как вырвалась, доплелась до дому, трепеща от гнева. Подонок, развратник, гад! Потом все ждала, трепетала, трепыхалась, — может, это настоящее? А он и забыл! Словно ничего и не было.

… На огромной сковороде золотилась соломка, в затылок дышал Серж.

— Ведь я по тебе, недотрога, давно сохну. — Колючая щека с сексуальной недельной щетиной скользила по моей шее. Я обернулась, но он не сдвинулся, и я стояла, нависнув над плитой и прижавшись к нему грудью. Передо мной — глаза черные, цыганские, а патлы длинные, пшенично–выгоревшие. Под черной маечкой играют мышцы, и ухмыляется он так, словно давно вступил со мной в связь. — Подписывай контракт, Петруша. Я сам раскручу нашу куколку.

Под утро, когда все разошлись, брат объяснил: начинающая певица Барсукова расколола «спонсора» на съемки видеоклипа. Ирка училась в нашей школе и моя мать ей песенку французскую переводила, а заодно и Петьку в режиссеры подсунула. Певица теперь в основном в Бельгии прозябает, но решила на родине о себе заявить. Мне выпала честь стать дублершей будущей звезды в лирическом эпизоде — обрыдаться вслед уносящемуся в авто герою.

Съемки в клипе — большая ответственность. Хоть и понятно, что крупным планом меня снимать не будут, а не хочется с таким личиком перед камерой мелькать. Запаслась косметикой, шампунем осветляющим с необходимой формулой протеинов и стала потихоньку репетировать. Явилась на службу обновленная, вроде бы после какого–то личного события.

Но и в нашем арбатском доме кое–что изменилось. Раньше М. М. и Лидон, соблюдая конспирацию, приходили в офис раздельно. А здесь, смотрю, — Лидия Анатольевна из его автомобиля выпархивает и вокруг победно глазами зыркает, — каков, мол, эффект? Эффект убойный. В «Круизе» пятеро штатных дам, и все от М. М. без ума. Даже уборщица Людмила — кандидат искусствоведения, стала похожа на лицо фирмы Lancôme, если бы его гримировали, допустим, на Мосфильме. С лицом этим и пылесосила она по утрам на парадной лестнице стала, чтобы приход шефа не пропустить. А теперь, значит, он с Лидией Анатольевной на второй этаж под ручку прошествовал — ужас!

Звонок: Лидка меня к окошку вызывает. Спускаюсь, чтобы принять приглашение на бракосочетание, лучше, конечно, в Париж.

— Кэт, чудно выглядишь, загорелая, свеженькая! — Машинально прореагировала Ли — Ли на изменения моего имиджа и жадно закурила.

— Да нет… — Я запнулась, решив ничего не говорить Лидке о съемках. — В клипе буду сниматься, дублировать Барсукову, — произнес кто–то за меня скучным голосом. — Это молодая певица, ее сейчас мой брат раскручивает. — Я замерла, ожидая бурную реакцию. Лидка и глазом не моргнула, задумчиво достала из сумочки сигареты, закурив, протянула мне.

— Я завязала — по твоим стопам. А как же здоровый образ жизни?

— В понедельник брошу. — Лидка жадно затянулась. — Сорвалась! Такое пережила, — чуть в Кащенко не попала. Смотри, — она провела рукой по своим полыхающим медью кудрям и продемонстрировала мне пару волос. — На нервной почве. Сбрендить можно… Представляешь, в пятницу Майкл раскололся: показал мне билет до Канн — там, на французской Ривьере у него особняк и гостиница строится. Так он меня с собой пригласил. Не удивительно — мы уже неделю как муж с женой жили. Собирай, говорит, чемоданы, май лав, а я пока на пару дней в Германию по делам слетаю. Проводила. Сижу всю субботу, как Пенелопа, видак кручу. «Мое любимое старое кино», значит, ну «9 1/₂ недель», «Дикую орхидею» — старье всякое про любовь. Они там все на лирическом взводе, а я одна, аж позеленела от тоски. Села к зеркалу, основательно над имиджем поработала, надушилась, белье черное кружевное, как из секс–шопа, прикинула, шпилечки… Сижу такая хорошенькая–хорошенькая, а на улице какой–то салют, люди гуляют уже поддатые. Меня — в слезы. Легла в койку свою шестиметровую и стала звонить, — ну, просто так, чтобы помнили. Никого! А кто на месте — с семьей.

Наконец, на Вольдемара наткнулась. Он свою жену отдыхать отправил, а какая–то телка его, видать, продинамила. Весь в страсти мужик — Меркури врубил, стаканом звенит — кайф ловит. Еду, говорит, жди. А уже полпервого. Приезжает. И как только от Рублевки до меня в таком бодуне дорулил, не понимаю… С порога как кинется — схватил в охапку, даже внешностью не полюбовался, сорвал что под руку попало и прямо в холле… — Ли — Ли понизила голос. — На всю катушку меня использовал. Еще и орал как резаный. Гад… Ну, ты его, Кать, видела, — амбал под два метра, мастер какого–то там хренового спорта, и по этому делу — маньяк. Групешник предпочитает.

— Лид… — Я толкнула ее, показывая глазами на поднимающегося отца Никодима. Лидка, как ни странно, притихла, я поздоровалась.

— Бог в помощь, — кивнул Никодим, и я впервые заметила, что профиль у него породистый и ресницы девичьи, загнутые.

— Ну, я пошла, мне с главным поговорить надо, — рванулась я следом

— Ты что! — Вцепилась в мой локоть Лидок. — Самое интересное впереди. Слушай: кобель этот никак уняться не может, а тут, как известно, «Осторожно, двери открываются!» Стоит на пороге М. М. в цветах и шампанском с отвисшей челюстью. Это я ему ключи от своей квартиры дала, владей, любимый, моим телом и очагом.

— Застукал?! — ахнула я.

— Нет. Успела Вольдемара в комнату втолкнуть и плащик с вешалки накинуть, пока он с дверью возился, — у меня же один замок кодовый и три таких заковыристых.

— И что?

— Пришлось ему сказать, что в комнате подружка, которой я помогаю личную жизнь устраивать. — Лида вдруг бурно обняла меня и горючие слезы смочили мой ангоровый шарф. — Помоги, ради всего святого, ты ведь такая добрая… — Ли — Ли ласково заглянула мне в глаза. — Скажи, что у меня в гостях была. Ну, выпила и увлеклась…

— Что?! Я… Ему… Да я не пью! Ни за что!

— За что, за что, девочка. Тысяча баксов за двухминутный эпизод, так только звезд оплачивают.

— Дура! — Я рванулась, пылая негодованием. Но Лидка держала крепко.

— Умоляю! Спаси мою жизнь. — Скользнув вдоль моей юбки, которую на всякий случай не выпускала из рук, Лидия Анатольевна пала на колени.

Через минуту я стояла перед М. М., изучая, по своему обыкновению, его все время куда–то торопящиеся ботинки. Шеф «Круиза» собрался на выход.

— Я подруга Лидии… Сожалею, что испортила вам вечер… Так… так… так получилось, понимаете? — Судорожно сглотнув, я подняла на него молящий взгляд, будто и вправду разрушила его семейное счастье.

— Понимаю… — Он сокрушенно вздохнул. Густые брови скорбно нахмурились, а синь в глазах стала непереносимой — такая красота и такая боль! Мне захотелось поступить по–лидкиному, — кинуться ему в ноги и рыдая, просить прощения…

… — Вам бы отдохнуть, Екатерина Васильевна. — Сообразил сразу же, увидав меня после визита к М. М. отец Никодим. — А лучше бы помолиться…

— Ложь во спасение — это грех?

— Лгать вообще дурно. Вот ведь вам сейчас тяжело? От несправедливости, верно? Ложь — это неизбежное унижение. К спасению всегда есть другой путь.

Я молча кивнула. Обсуждать случившееся не стала, — разве он такое поймет?!

… Петька круто взял меня в оборот. Они решили снимать эпизод в субботу из окна нашей редакции. Фонари яркие, дома старые, место тихое, перекресток, на котором должна стоять я, хорошо просматривается. Да и прогноз блестящий — непрекращающиеся дожди.

Накануне брат принес сумку с реквизитом.

— Давай, гримируйся, птичка. Глазки с блюдце, волосы распустить, сапожки, мини, курточка кожаная нараспашку.

— А это? — Я с удивлением вертела черный бюстгальтер. — Это зачем?

— Говорю: куртка распахнута, под ней белье, — занервничал Петруша. — Так у Барсуковой. Соответствуй. Сейчас начнем.

— Но ведь холодно на улице…

— Мне тоже не жарко по чужим чердакам шастать и за гроши выламываться. Живее, Серж в машине ждет.

… — Вот это да! — Остолбенел, увидев меня, Сергей. — Что ж ты до сих пор молчала?

— О чем?

— Что один к одному — Ким Бессинджер.

… На «съемочной площадке» в рыжем свете фонарей хлестал всамделишный дождь. У тротуаров набухли смачные лужи. Притихли спящие особнячки. Все выглядело тоскливо и вовсе не лирически.

— Здесь чернуху в самый раз снимать, — вздохнул Петруша и, взяв у меня ключи, полез на чердак. Оттуда, наполовину вывалившись из полукруглого окна, с камерой наперевес, установил кадр.

Рафик отметил мое место прилепленным к асфальту листом «Экстра М», поставил в подворотне маг с барсуковской песней — для настроения. Они эту «балладу» раз пять подряд записали. Серж на «девятке» скрылся, чтобы внезапно появиться на моем пути и жестоко промчаться мимо. К нему я ринусь, выпячивая грудь в кружевном бюстгальтере и едва держащуюся на плечах черную «рокерку».

— Дрожишь? — Посочувствовал Раф, прежде чем покинуть кадр. — Хлебни, а то микроба схватишь. — Он протянул мне пластиковую флягу. — Да не бойся, горячий кофе.

У меня действительно дыхание перехватило от жара:

— Коньяк?

— Спирт. Мастерски разведенный самогоном. Еще два глотка без разговоров. Теперь творческий процесс хорошо пойдет.

Рафик исчез. Я осталась одна с непередаваемой легкостью бытия во всем теле, согретом «кофе». Мои длинные влажные волосы, пахнущие дождем, трепал ветер. Любовно ласкала ноги поднимающаяся выше колен лайка узкого голенища. Я чувствовала себя легкой и дерзкой, как улетающая на шабаш ведьма. Я была вечной возлюбленной и портовой девчонкой, знающей что почем, откровенной шлюхой и ведьмой, колдующей на золоте и разбитых сердцах…

Из–за поворота сверкнули фары белого автомобиля, я рванулась навстречу, как на свидание с Единственным счастьем… «Же теме…», — всхлипнула Барсукова на заезженной кассете. Взвизгнули тормоза, посыпалось разбитое стекло, что–то тяжелое шарахнуло меня в бедро и отбросило на тротуар… Холодный асфальт под горящей щекой, разорванная до пояса юбка — хорошо! Я знаю, он изменится, он по–настоящему полюбит меня, глубоко и самозабвенно. Будет сидеть на кухне и следить своими горящими цыганскими глазами, как я жарю ему картошку. Нет! Серж станет знаменитым, не хуже Лелюша, мы поедем в Канны, чтобы забрать золотую пальмовую ветвь… Сквозь опущенные ресницы я видела, как убегали от меня, лежащей под дождем, два автомобиля: белый и темный с желто–красной полоской габаритных огней. Веселые огоньки, как в парке аттракционов, — вначале удаляются, а потом возвращаются вновь…

Я попыталась поднять голову — задним ходом прямо на меня двигался автомобиль. Желто–красная праздничная гирлянда мигала совсем рядом. Хлопнула дверца, кто–то склонился надо мной, наступив сияющими ботинками прямо в лужу.

— Ты как? — Рука осторожно отвела от моего лица мокрые волосы.

— Бьен.

— Встать можешь.

— Сова. — Я села, сжимая идущую кругом голову.

— Какой–то подлец вылетел прямо на меня, разбил фару, попытался удрать, толкнул тебя и смылся. Догонять я его не стал… Попробуй подняться. — Мужчина распахнул дверцу и помог мне принять вертикальное положение.

— Тре бьен! — Пошатнувшись, я рухнула в кресло.

— Голова болит? Едем в Склиф! — Спаситель прижал к моей саднящей щеке носовой платок. Я переместила его к носу — ну что за аромат, — Париж! «Же теме… же теме…».

— Ты здорово набралась.

— Категорически не пью. В больницу ехать отказываюсь.

Я с вызовом повернулась к нему. Непокорные каштановые пряди, подбородок с ямочкой, синие внимательные глаза. И тут я поняла, что пьянство — великолепная штука!

… Отбросив мои мокрые вещи, он укутал меня в свой махровый халат. Жарко потрескивал камин, на столике дымился чай, распространяя восхитительно–лечебный аромат малины. Он сидел рядом, в рубашке с засученными рукавами и болтающейся «бабочкой». Он был похож на того единственного, которого гордая принцесса ждет всю свою жизнь.

— «Же теме…», — бормотала я, не в силах вспомнить ни одного русского слова.

— Насколько я понял твою песенку, — это вольный перевод Пушкинского «Признания»: «Я вас люблю, хоть я бешусь, хоть это труд и стыд напрасный. И в этой глупости несчастной у ваших ног я признаюсь…», — почти пропел завораживающий баритон.

— Верно… Куда лучше звучит. Какая же я дура…

— Ты «славная девушка, верящая в спасительную ложь. Но ложь — всегда унижение». — Он протянул мне дымящуюся чашку.

— Да… так говорил отец Никодим.

— Кому отец, а кому брат. Я ему по–родственному мансарду под редакцию отдал. Вроде как бы к небесам поближе… А знаешь, что он еще про тебя сказал? — «Таких не соблазняют. На таких женятся.» Сообразительный, а ведь старше всего на пять лет… Да ты чай–то пей. И называй меня, пожалуйста, Мишей. О, кей? — Он закинул ногу на ногу, продемонстрировав совершенно босые ступни.

— А где ботинки? Я их узнала еще там, в луже. Но не поверила. — Я улыбалась, раскачиваясь на волнах сказочного опьянения.

— Верно: ждала дружка, а подвернулся нервный забывчивый тип, оставивший в офисе очень важные для поездки бумаги.

— Знаю, ты в понедельник в Канны летишь. — С мучительным наслаждением я пробовала на вкус это ни с чем не сравнимое короткое «ты». В следующий раз он не узнает меня, столкнувшись у подъезда, а я не решусь оторвать взгляд от его обуви.

— Ботинки промокли. — Приподняв мой подбородок, Миша посмотрел мне в лицо. Время остановилось. Из серого кокона высвободились и расправились радужные бархатистые крылья. Чуть вздрогнули и, описав вольную дугу, они подняли бабочку в солнечный воздух, — я окунулась в синеву его глаз, расцветая от счастья.

— Так значительно лучше. — Оценил он мой внезапный расцвет. — Тебе придется, Катерина, выбрать другие ориентиры, помимо моих ботинок. Во–первых, я не собираюсь ходить по собственному, хоть и ривьерскому, пляжу в обуви. А, во–вторых, … ну, как–то неудобно, когда ослепительная красавица и классная личная переводчица все время смотрит мне под ноги.

КРАСНЫЕ ПЕРЧАТКИ

Звонок раздался в тот момент, когда она взялась за дверную ручку, собираясь выйти из дома.

— Маргарита Сергеевна? — Коротко и внимательно глянул приличный молодой человек. — Получив утвердительный кивок, он протянул элегантный саквояж, с которым обычно путешествуют дамы, имеющие драгоценности. — Получите.

Она открыла рот, но ничего не успела сказать — лестничная клетка опустела, в руке с короткими, покрытыми телесным лаком ногтями, дрожал баул. Рита сразу поняла, от кого пришло послание: сердце бешено заколотилось, пастушки на старинном гобелене дрогнули и расплылись в сизом тумане.

Щелкнули золоченые язычки, упруго открылась крышка. В бархатном ароматном нутре оказались лишь две вещи — пара длинных красных перчаток и миниатюрный пистолет. К ним прилагалась записка, исполненная на компьютере, без обращения и подписи. Пробежав послание, Рита опустилась в кресло и перевела дух. — Наконец это случилось, раздумывать и сомневаться теперь некогда.

Спрятав баул в обувной шкаф, она сожгла записку в кухонной мойке. Мощная струя воды смыла корявые черные хлопья.

Через двадцать минут Маргарита Сергеевна вошла в массажный кабинет частного оздоровительного центра, где уже два года вела прием пациентов.

— Вас ожидает госпожа Крутицкая, — сообщил по селектору строгий голос регистраторши.

— Пригласите через пару минут, — попросила Рита, одевая поверх свитера и узкой юбки темно–синий халат–кимоно с эмблемой клиники. Не глядя в зеркало, прошлась щеткой по коротким волосам и посмотрела на свои руки: они уже не дрожали.

Косметический массаж — процедура скорее эстетическая, чем лечебная, не требующая особой выносливости и силы. Хотя именно этими качествами Рита обладала с избытком. Учась в мединституте, она собиралась стать хирургом–ортопедом, отдавая избыток энергии спорту. Особенно любила Марго стрельбу и лыжи. В ту пору она была похожа на резвого подростка — мальчишеские стрижка и фигура, бледное, не тронутое косметикой лицо.

Лишь к тридцати годам Марго нашла новый женственный стиль, и все сразу заметили, что она похожа на Лайму Вайкуле — высокие брови над прозрачными светлыми глазами, сочный, красиво изогнутый рот, рассыпчатая солома прямых волос, что–то тягуче–прибалтийское в неспешной речи.

К этому времени Марго уже успела развестись, вырастить шестилетнего сына и получить диплом массажистки. Хирургом она так и не стала.

— Можно? — В кабинет вола изящная брюнетка. Черные блестящие волосы под маленьким фетровым беретом, надетом набекрень с кокетливым вызовом, облегающий черный костюм, высокие, туго зашнурованные ботинки.

«Вероятно, дизайнер или актриса», — сразу же решила Марго и предложила, — Разденьтесь за ширмой и располагайтесь в этом кресле.

— У вас отличное лицо и шея, — подвела она итог осмотра полулежащей пациентки. — Мне кажется, сеансы массажа проводить нецелесообразно, тем более, в вашем возрасте.

— Мне двадцать семь, выгляжу я, конечно, на восемнадцать. Там, в приемной, написали: питательная маска, тонизирующий массаж. Сделайте тонизирующий.

Девушка завязала волосы предложенной косынкой и, закрыв глаза, опустила затылок на подголовник. Очистив лицо от косметики, Рита нанесла зеленоватый крем.

— Ой, зачем так много мажете? — Крутицкая уставилась на Риту дерзкими цыганскими глазами. — Хм… Видать, толку от ваших масок не много. Могли бы и получше выглядеть, доктор. Ведь вы всего на два года старше меня. Стасик сказал, недавно тридцатник стукнул. — Пациентка села. — Меня зовут Лина. Не слыхали? Стасик ничего не рассказывал? Ой… И что ко мне бегает, и предложение делал, не рассказывал? — Она захохотала, голубая простыня обнажила маленькие, острые, торчащие в разные стороны груди.

«Истеричка», — машинально поставила диагноз Рита.

— Я специально на тебя пришла посмотреть. — Сняв косынку, девушка вытирала ею лицо, выглядевшее фантастически в мазках зеленого крема «Авокадо». — Он сказал, ты скучная, жалкая. А мне кажется, — нормальная баба, только блеклая.

Удалившись за ширму, Лина быстро оделась.

— Приятно было познакомиться, Марго. Ты мне не соперница. Но запомни вот что, — она шагнула к Рите, дьявольски играя черными глазами и ресницами. — Не трогай Стаса, пожалеешь.

— Успокойся. — Крутанувшись на высоком вертящемся табурете, Рита повернулась к сопернице спиной. — Зеленый свет тебе, девочка. Действуй… Только сотри аккуратней крем — всех пациентов распугаешь.

Выдержка и хладнокровие сильно помогали Рите в спорте и, наверно, пригодились бы за хирургическим столом. Только вот в личной жизни, вероятно, больше ценится яркое пламя страстей. Вот тебе и Стасик! Вот они, — признания, клятвы, комплименты — «женщина–тайна», «шкатулка с двойным дном». Оказывается, «блеклая и скучная». Рита с наслаждением представила лежащий в бархатных потемках баула пистолет. Может, провидение само подсказывает выход?

Она машинально обслуживала пациенток, думая о том, что должно произойти завтра, ухитрилась изображать любезную улыбку и даже поддерживать беседу.