Тюремная песнь королевы

Прошло еще два года, и счастье неожиданно улыбнулось Филиппу II – из Мерании пришло письмо от сестры герцога Оттона о том, что его сестра, прекрасная Агнесс Меранская, согласна стать женой короля Франции.

Тут же в Меранию были отправлены послы, которые договорились о приданом герцогини и удостоверились в ее красоте и привлекательности. На самом деле радовало одно то, что герцогиня нисколько не походила на ненавистную королю Энгебургу. У Агнесс золотые волосы спускались ниже талии подобно драгоценной накидке, а прелестные зеленые глаза смотрели на мир весело и игриво. Она была резва точно козочка и очень куртуазна.

После заключения брачного договора приданое погрузили в кареты, а за Агнесс скакали на конях трубадуры, славящие красоту меранской герцогини. Компанию им составляли прелестнейшие дамы из свиты будущей королевы, грациозные и очаровательные. Вся эта радостная кавалькада была разукрашена цветами и лентами. Вокруг нее стояло благоухание изысканных духов, неслись песни и музыка.

Нежный июньский ветерок постоянно соблазнял разбивать лагерь на берегах рек и в полях, на пахучих травах которых так приятно устраивать пикники или слушать сказки у костра. Впрочем, прекрасная Агнесс не собиралась слишком часто предаваться играм и веселью с сопровождающим ее кортежем. Сердце герцогини билось предчувствием новой любви и честолюбивых планов превратиться из герцогини богом забытой Мерании в королеву прекрасной Франции.

Давно прошло то время, когда она выводила сорок очаровательных комнатных собачек на прогулку или целовалась за портьерами со смазливыми пажами. Агнесс исполнилось уже двадцать четыре года. Однажды она уже побывала замужем и благополучно овдовела. После чего брат разрешил ей иметь любовников – с тем условием, чтобы о ней не шла дурная молва, в противном случае он будет вынужден отправить ее в монастырь. Агнесс и сама не собиралась марать свое имя и встречалась лишь с теми рыцарями, в чести и преданности которых не сомневалась. Какое-то время ее любовные похождения действительно тщательно скрывались. Но однажды все сгубил нелепейший случай.

В одну из ночей возлюбленный герцогини вознамерился явиться к ней без зова. Он привычно взял в саду лестницу садовника и, приставив ее к балкону любимой, полез вверх. Кто же мог знать, что в этот самый момент тетка герцогини, старая и страшная как чума, приехавшая к племянникам погостить и устроившаяся в комнатах этажом ниже герцогини, вздумает проснуться, разбуженная странными звуками за окном? Увидев лестницу, старая грымза возомнила, что галантный кавалер лезет к ней, и на радостях распахнула ставни, по случайности сбив прислоненную к ним лестницу. Рыцарь упал на землю и сломал себе ногу.

На крики перепуганной тетушки сбежался весь двор, рыцаря поймали. Представ перед герцогом Оттоном, он был вынужден признать себя позорным вором, дабы не выдать тайну своей любви и не опозорить герцогиню. Герцог простил рыцаря, велев лекарю залечить его раны и согласившись признать происшествие кошмарным недоразумением.

Но тут за дело взялась мерзкая тетушка. Та вдруг рухнула на колени перед своим племянником, сообщив ему, что ночью прекрасный рыцарь лез в ее окно, дабы предаться с ней неистовой страсти. Посему она будет считать себя обесчещенной до того времени, пока герцог не устроит ее бракосочетание с полюбившимся ей кавалером.

Поняв, что ему грозит, и не выдержав вида кошмарной дамы, рыцарь сдался и открыл герцогу всю правду. Таким образом, Агнесс чуть не угодила в монастырь, но буквально в последний момент произошло чудо – ко двору Оттона Меранского явились послы короля Франции. Разумеется, Агнесс дала незамедлительное согласие, одним изящным жестом спасши себя от монастыря и сделавшись королевой Франции.

Глава 30

О третьей жене короля Франции и о его блестящих подвигах в первую брачную ночь

Филипп II получил согласие прекрасной Агнесс Меранской стать его супругой в один и тот же день с приездом послов из Ватикана, привезших совместный протест короля Канута Датского и папы Целестина III по поводу бесчеловечного отношения к Энгебурге Датской. В своем письме Канут VI угрожал зятю войной, а папа римский намекал на церковное наказание, которому вместе с мятежным королем может подвергнуться и вся Франция. Но что могли сделать угрозы там, где Филипп Август усматривал начало новой любви?

Конечно, герцогиня Меранская была не самой выгодной партией для короля Филиппа, но, в конце концов, за три года безрезультатных поисков она стала единственной женщиной, согласившейся на брак. Кроме того, привезшие ее согласие послы утверждали, что будущая королева сказочно красива и очаровательна. Так что король не внял предостережению папы, оставив положение Энгебурги без изменений.

Тем временем приближался день приезда невесты короля. На этот раз местом встречи король выбрал крепость Компень, где в это время размещался двор, а сам Филипп Август принимал клятву верности от графа Фландрии. Город украшали знамена и свисающие с домов полотнища с вытканными на них лилиями. Снова было множество цветов и вельмож, приехавших специально для лицезрения первой встречи короля с королевой. Снова улицы были в буквальном смысле слова запружены празднично одетой толпой, каждый человек мечтал первым увидеть новую супругу короля.

Агнесс ожидали только к концу недели, но ее кортеж стал заметен с главной городской башни уже в четверг. Тут же послали возвестить о приезде невесты короля. Филипп Август остановил совещание и вышел на встречу с герцогиней.

Королю шел тридцать второй год. Он был высок, хорошо сложен, и несмотря на то, что рано начал лысеть, он оставался достаточно красивым мужчиной, с голубыми глазами и весьма статной фигурой. Увидев его, Агнесс приятно удивилась, король показался ей сильным и страстным.

Агнесс тоже понравилась Филиппу, так что он тут же влюбился в ее рыжие длинные волосы и зеленые глаза. Изящная и веселая, она двигалась с легкостью юной феи. Ее легкое белое платье с золотой ниткой казалось переполненным солнечным теплом. Золотые нити были вплетены и в прекрасные шелковистые волосы герцогини, от чего та казалась сотканной из солнечного света. Весьма довольный красотой и обаянием невесты, Филипп II обнял ее, и толпа приветствовала их громогласным «ура».

На этот раз Филипп Август не торопился с венчанием, опасаясь повторить прошлую ошибку и моля Господа, чтобы хоть на этот раз у него все получилось. Герцогиня приняла ванну и села за праздничный обед, где присутствовали лишь король да несколько придворных музыкантов. Последние украшали песнями первую встречу короля и его невесты.

Будущая королева и король Франции весело беседовали несколько часов, за которые Филиппу II показалось, будто он знаком с Агнесс всю свою жизнь. Он с трудом поборол в себе желание немедленно уложить герцогиню в постель, дав ей отдохнуть и выспаться с дороги, чем невольно вызвал заслуженное уважение прекрасной дамы. Та, впрочем, была не против разделить постель с таким куртуазным и обольстительным мужчиной, но одновременно с этим опасалась, что ее жизнь во Франции может начаться с неприятных слухов.

На следующий день Агнесс была разбужена огромным букетом цветов, посланных ей королем. В полдень они сочетались браком в главном соборе Компьени.

Отправляясь вечером в спальню жены, Филипп целый час провел в церкви, умоляя Господа, чтобы хоть эта супруга не оказалась колдуньей. Получив наконец благословение архиепископа, король заставил молиться за себя всех придворных, поставив их на колени перед дверьми в спальню и приказав оставаться в таком положении как минимум час. Таким образом Филипп старался оградить себя от возможного колдовства.

Вопреки опасениям, на этот раз в спальне короля не поджидали неприятные сюрпризы и заждавшаяся его Агнесс радостно обняла своего мужа, ласкаясь к нему и выражая такие знаки расположения, что в конце концов король перестал бояться возможной неудачи, увлекаемый фантазией своей юной супруги.

На следующее утро они поднялись уставшие, но довольные друг другом.

«Наш король молодец! Наконец-то у него получилось! Наш Филипп настоящий мужчина! Он в полном объеме доказал это своей новой жене!» – передавали друг другу люди на площади. В кабаках в этот день пили только за государя, славя блестящие подвиги, совершенные им под пологом ночи. Возле королевского дворца были выставлены свечи известной толщины, радостно торчащие из глиняных черепков или прямо из земли. Пекари изготавливали забавные кренделя, которые продавались в тот день обязательно в компании с бубликами. «Слава королю! Он смог! Свершилось – наш король еще о-го-го!» – говорили покупателям продавцы, кланяясь и предлагая символически повторить подвиг Филиппа II и просунуть крендель в отверстие бублика.

В общем, каждый веселился как мог.

Глава 31

Забытый узник

В самый разгар праздников хранитель королевской печати Фернанд Мишле тайком выбрался с королевского бала и, устроившись на ожидающих его носилках, велел пажам двигаться в сторону городской тюрьмы. Там он предъявил свой пропуск полусонным охранникам.

Раздался скрежет замков и отодвигаемых засовов, и вскоре услужливый тюремщик уже вел господина Мишле по полутемным коридорам тюрьмы.

– Я хотел бы переговорить с вашим подопечным Бертраном ля Ружом, – зябко кутаясь в дорогую накидку, сообщил Фернанд Мишле. – Как он – жив, здоров?

– Жив. А как же, – улыбнулся тюремщик. – Болел, правда, малость. Ну да кто здесь не болеет. Считай, год идет за пять. А сляжешь – крысы… – Он махнул рукой, но тут же осекся, испуганно глядя на высокое начальство. – Так вам привести ля Ружа?

– Его ко мне или меня к нему. – Фернанд Мишле терял терпение. Во дворце его вполне могли хватиться и тогда…

– Позвольте, я вас наперво препровожу в апартаменты начальника тюрьмы. У меня, извольте видеть, и ключики имеются. А когда вы уже разместитесь там, в теплоте и уюте, вот тогда я вам и Бертрана собственной персоной доставлю. – Тюремщик на ходу чуть прихрамывал, и Мишле, присмотревшись к непослушным, узловатым пальцам его, понял, что причиной невзгод здесь, скорее всего, является подагра.

Комнатка начальника тюрьмы представляла собой небольшой кабинетик с массивным столом, покрытым мехом, лежаком, камином, буфетом и коврами, буквально закрывающими все стены. Должно быть, местный начальник пытался таким образом спастись от жестоких сквозняков.

Растопив камин и придвинув к нему уютное с виду кресло, тюремщик поковылял за осужденным.

В полной тишине Мишле смотрел на огонь, вспоминая, каким он видел в последний раз Бертрана, и пытаясь предугадать, что сделали с узником годы заточения. До кошмарной истории с королевой Энгебургой Бертран ля Руж был его козырной картой, его счастливым амулетом, его лучшим агентом. И вот все пошло прахом из-за дурацкого случая… Мишле сплюнул.

Будучи писаным красавцем, Бертран ля Руж обладал поистине колдовским воздействием на дам. Мишле всегда мог положиться на его врожденное обаяние и неотразимость. Именно Бертрана он подослал как-то к жене командующего накануне решающего сражения. А потом, когда соблазнитель увлек даму в кусты, сообщил об этом через своего человека рогоносцу. В итоге никакого сражения не произошло, а взбешенный наглостью врагов, зашедших ему в тыл, командующий до утра ругался с женой, а армия ожидала приказа. В результате король отстранил командующего от власти, и это место досталось другу Мишле.

Бертран ля Руж умудрился совратить и жену казначея, убедив ее меж постельных баталий, что муж должен блеснуть роскошью перед королем. Вскоре неуловимого прежде чиновника удалось подловить на растрате. Убитая горем жена, решившая, что ее поведение послужило причиной ареста мужа, отправилась в монастырь, оставив имение несовершеннолетнему сыну, но того вскоре отравили другие наследники…

Этот прекрасный, необыкновенный, потрясающий Бертран сумел соблазнить и невинную девушку до свадьбы, так что в результате от нее отказался горячо любящий ее жених. Такое дельце предложила господину Мишле мать несчастного влюбленного, хорошо заплатив за расстроенную свадьбу. Конечно, совесть неотразимого Бертрана должна была бы отяготиться самоубийством девушки, но Бертран никогда не жаловался своему хозяину на подобные проблемы. Совесть господина ля Ружа никогда не мучила его, а душа не болела из-за таких пустяков, как загубленные жизни.

Кроме прекрасного Бертрана в услужении Фернанда Мишле имелось еще несколько молодых людей и прелестных девушек, но все это было не то! Он, Бертран ля Руж, оставался лучшим! Даже сам король, просмотрев бумаги неотразимого соблазнителя, признал, что если и стоит кому-то поручить план соблазнения Энгебурги, то только господину ля Ружу.

Сначала, желая самолично руководить «операцией», Филипп Август вдруг потребовал участия в деле юного Анри де Мариньяка – кузена господина Мишле, благодаря чему подставил под удар семью самого Мишле, которая всегда оставалась для того в неприкосновенности как единственная ценность, по настоящему имеющая значение. А потом Филипп вдруг усомнился в том, что Бертран говорит правду, и велел применить пытки к красивейшему молодому человеку, чья внешность служила гарантией успешной деятельности Фернанда Мишле!

Конечно, для чего королю знать, что дамы готовы золотом посыпать дорожки, по которым идет красавчик Бертран? Безжалостный король требовал пытать Бертрана таким образом, что безукоризненная внешность того могла необратимо пострадать. Много раз во время следствия Мишле умолял короля пожалеть лучшего агента, или хотя бы не уродовать его. Но ослепленный жаждой мести король был готов растерзать Бертрана на куски, лишь бы только тот сдался и признал, что переспал с Энгебургой. Неизвестно, какую бы еще пытку измыслил Фердинанд, подтверди его предположения Бертран. Только из всего этого мессен Мишле понял одно – король либо очень сильно любит, либо так же сильно ненавидит королеву Энгебургу.

Допросы продолжались изо дня в день четыре невыносимо долгих месяца, а потом вдруг все прекратилось, словно король вдруг утратил желание продолжать это дело. Бертран остался без приговора, узником, осужденным на забвение.

Мысли господина Мишле прервал равномерный лязг цепей и стук шагов. Вскоре тюремщик втолкнул в комнату грязного, одетого в рубище старика со всклокоченной бородой и длинными спутанными точно пакля волосами. Если бы Фернанд Мишле не послал тюремщика за господином ля Ружем, он бы, наверное, ни за что не признал в этом изможденном и больном создании некогда блистательного рыцаря и первого красавца королевства славного Бертрана.

– Оставьте нас. – Фернанд Мишле подошел к своему бывшему агенту и, не сводя с него полного ужаса взора, усадил узника в кресло у очага, а сам занял место за столом. – Здравствуй, мой мальчик, – после нескольких минут напряженного молчания изрек хранитель королевской печати.

– Здравствуйте, ваша милость! – огрубевший голос Бертрана был подобен рвущейся бумаге.

– Вы помните меня, мой друг? – Фернанд Мишле старался говорить спокойнее, рассматривая темное лицо агента и всклокоченные грязные волосы.

– Я прекрасно помню вас, господин Мишле. – Бертран попытался изобразить подобие улыбки. Его рука с длинными точно у орла грязными ногтями скользнула по лицу, зачесав пятерней волосы. – Это по вашей милости я нахожусь здесь.

– Что же сделали с вами тюрьма и эти люди! – не спросил, а скорее ужаснулся Фернанд Мишле.

– Мне трудно ответить на ваш вопрос, мессен Мишле. – Бертран придвинулся к огню. – В камере нет зеркала. Кстати, сколько времени я нахожусь в этом жутком месте?

– Три года… – Фернанд Мишле почувствовал отчаяние: дело, которое он собирался предложить Бертрану, явно было теперь тому не по зубам.

– Значит, я три года не мылся, не стригся и не чесал бороды. Как же вы хотите, чтобы я еще и не запаршивел в этом месте?

– Простите меня, мой друг! Но я как раз и пришел сюда, с тем, чтобы предложить вам новое дело и вытащить вас отсюда. Если, конечно, вы согласитесь…

– Новое дело? – Бертран скривился, почесываясь длинными когтями. – Я довольно дорого заплатил за то, что не выполнил предыдущее, а вы уже хотите втравить меня в следующее…

– Не выполнили? Это правда? – Фернанд Мишле подошел к буфету начальника тюрьмы. Обнаружив там краюху хлеба, бочонок вина и глиняную кружку, он извлек все это и поставил перед Бертраном, прислуживая ему как лакей.

– Вы опять с тем же?! – ля Руж недовольно пожал плечами. – Если я правильно понял, король не сумел лишить прекрасную Энгебургу невинности. Вы наняли меня, но я так же не справился. Не понимаю я наших судей… Если они подвергли сомнению мои показания, отчего бы им не приказать добрым монахиням проверить королеву, и окажись она девственницей, значит, я сказал правду и не прикасался к ней!

Такой грубый, но одновременно с тем разумный ответ поверг Фернанда Мишле в замешательство. Довольный произведенным эффектом Бертран молча потягивал недорогое винцо, наблюдая затруднения своего бывшего начальника.

– Тогда, три года назад, я пытался спасти вас, ведь вы, Бертран, были не только моим лучшим агентом и, я не побоюсь этого слова, другом, но и… Признаться, тогда вы сделали меня и своим должником, не выдав намерений моего кузена Анри жениться на Марии Кулер.

– Что-то я не заметил вашей благодарности ни тогда, ни в эти три года, когда я подыхал в подвале…

– Вы многого не знаете, дражайший Бертран! – Фернанд Мишле поставил на пол бочонок вина и прошелся по комнате. – Я же не выдал судьям, что Анри по простоте душевной сознался мне в том, что вы сделались рыцарем нашей королевы, получив от нее перстень на ленте и дав клятву верности. Да располагай король такой информацией, вас бы как минимум кастрировали и сожгли на площади. А ведь я знал даже дерево, в дупло которого вы положили перстень.

– Простите, эн Фернанд, я не знал о том, что де Мариньяк выдал вам мою и свою тайны. Я просто не хотел втравливать его во все это паскудное дельце. Как теперь он?

– Поверьте мне, лучше, чем вы. Но, вам, вам я сейчас могу помочь! Эн Бертран, прошу вас забыть на время о рыцарском долге перед вашей дамой и все же попытаться выполнить прежнее задание.

Ответом господину хранителю королевской печати послужила метко брошенная в его голову кружка. Мишле только и успел, что заслониться рукой, иначе пришлось бы худо.

– Послушайте меня, драгоценнейший мой господин ля Руж, – начал он сдержанно. – Сейчас вы либо соглашаетесь работать со мной, либо я ухожу и не прихожу уже никогда. Выбрав темницу, вы издохнете в ней – среди крыс, клопов и болезней, никому не нужный, отвергнутый и забытый. Если согласитесь завершить начатое, я нахожу способ освободить вас. После чего вы поселяетесь в моем именье, где вас лечат, кормят и где вы возвращаете себе былую силу и красоту. Потом вы отправляетесь к своей красавице и забираете ее из монастыря. Король Франции разрешает вам жениться на госпоже Энгебурге и даже выдает ей приличное положению преданное.

– Чтоб вас черти в аду поджарили! Как у вас все легко и просто! – Бертран не отрываясь смотрел на огонь, точно сам вид бывшего начальника доставлял ему боль.

– Вы же ничего не знаете, эн Бертран, дорогой мой. – Фернанд Мишле подошел к креслу ля Ружа, доверительно дотронувшись до его руки. – Ведь вашей даме грозит смертельная опасность! Честное благородное слово! Послушайте меня, дорогой мой друг, – не без труда он добился того, чтобы Бертран посмотрел на него. – Скажите, сегодня вы слышали из своей камеры какое-то беспокойство на улице? Пение? Голоса? Я не знаю, видны ли через ваше окно горящие смоляные бочки, установленные на площади?

Вчера король Филипп Август женился на прекрасной Агнесс Меранской, и сегодня у нас большой праздник. Это значит, что королева Энгебурга больше не королева. Она отвергнута мужем, низложена на Вселенском соборе. Но это еще не все. Сразу же после вашего с Анри отъезда, а точнее, когда вы признались перед судом, что не спали с Энгебургой, отношение к королеве в Сизуине изменилось. Она, бедняжка, теперь уже три года как выполняет в монастыре самую тяжелую работу, мучается от голода, холода, и постоянного надзора за ней. Король предложил ей вернуться в Данию, но госпожа не хочет. Отчего? Ведь здесь ей нечего ждать. Я думаю, она ждет вас, эн Бертран, своего рыцаря, потому что и сама верна своей клятве. А это значит, что, если вы не появитесь в монастыре, она умрет с горя. Энгебурга – ангельская крепость. Я давно понял, что эта малышка не привыкла менять своих решений и сдавать позиций, она скорее погибнет, чем…

– Я все понял. Я сделаю все, чтобы спасти ее! – Бертран встал и, дрожа от слабости, сделал несколько шагов в сторону Фернан да Мишле, упав ему на руки.

Глава 32

Страсти вокруг Энгебурги

Вопреки ожиданием Мишле, Бертран оказался серьезно болен. Поэтому весьма недовольный вынужденной отсрочкой замысла Фернанд Мишле был вынужден спешно отвезти господина ля Ружа в свое поместье в Дижоне, куда вскоре после приезда хозяина и его гостя были приглашены виднейшие медики того времени.

Вымытый и подстриженный Бертран ля Руж лежал в одной рубашке на широкой постели под балдахином с ангелочками, пил прописанные ему микстуры и усердно отъедался после трех лет вынужденного поста. По началу Мишле вообразил, что на восстановление сил еще молодому и физически сильному Бертрану потребуется месяц, но когда вдруг по истечении трех недель Бертран неожиданно упал в обморок, да так, что его едва привели в сознание, хранитель печати понял, что самое страшное впереди. Удачно продвигающееся в начале лечение теперь топталось на месте как вьючная лошадь посреди раскисшей дороги.

Так что не через месяц, а только через полгода, титаническими усилиями врачей, Бертран ля Руж наконец начал выбираться из своей тяжелой болезни. Теперь Мишле верил в скорейший и благоприятнейший исход дела, устраивая два раза в день конные прогулки со своим агентом и кормя его отборнейшими яствами, способствующими скорейшему возвращению сил и физической привлекательности.

Господин Мишле уж совсем было решился отправить Бертрана в Сизуин, как вдруг пришло известие о том, что король Канут снова выдвинул протест папе римскому и королю Филиппу о бесчеловечном отношении короля Франции к его сестре. Канут потребовал немедленно восстановить в правах безвинно осужденную им на заключение в монастыре королеву Франции и выгнать бесстыжую любовницу, которая обнаглела настолько открыто, что называет себя королевой, в то время как является всего-то герцогиней меранской. Если же король Франции будет упорствовать в своем заблуждении, король Дании обещал безотлагательно объявить ему войну.

Услышав такую новость, Бертран тотчас смекнул, что ехать к Энгебурге не время, из-за чего едва не поссорился с теряющим терпение Мишле.

– Какого черта, добрейший Фернанд, вы желаете, чтобы я скакал в монастырь и воровал оттуда королеву, в то время как она получила реальный шанс вернуть себе престол и расположение короля, прикрываемая с тылу пушками и кораблями Дании? – весело смеялся он. – Представьте себе на секундочку, что все произойдет по моему слову, и что тогда? Те, кто были гонимы, но остались верны королеве, займут наиважнейшие посты при дворе. Так что, возможно, вы еще попросите моей протекции, любезный друг.

Мишле понимал, что Бертран не шутит, и если, по словам кузена, королева сделала господина ля Ружа своим рыцарем, то отчего бы ей и в дальнейшем не способствовать его продвижению? Из нищего дворянина с сомнительным прошлым он вполне мог взлететь на небывалую высоту: жениться на одной из принцесс, породнившись через нее с правящей династией, взять в приданое земли и поместья, стать коннетаблем[10] Франции, наконец!

Взвесив все за и против, Мишле решил не спешить и не портить отношения с благородным Бертраном, любезно позволяя ему и впредь проживать в лучшем особняке Дижона, получая каждую ночь в свою постель хотя бы по одной смазливой служанке.

Прошло еще пару месяцев.

Посланцы короля Дании безрезультатно обивали пороги Ватикана. Когда же понтифик пожелал дать ответ, тот не обрадовал потерявших время датских вельмож. Папа Целестин III благословлял Энгебургу и обещал молиться за нее, а также за Францию и Данию. Далее в письме содержались ничего не значащие фразы и всяческие заверения в любви понтифика к обоим государям. И все. Ни каких требований в отношении короля Франции, ничего в утешение королю Дании.

Не поверивший своим глазам посол Канута несколько раз прочел послание папы, после чего попросил аббата Колена, секретаря кардинала Мориньи, через которого папа передавал в последнее время свои письма, встретиться с ним лично, для того чтобы тот разъяснил датчанину смысл папского письма. Встреча произошла в шикарном доме аббата, куда не замедлил явиться посол Дании. Зная о пристрастии господина Колена к выдержанному вину и невоздержанных в своих желаниях красавицах, посол предложил ему и то и другое, чем снискал расположение.

– Итак, что же вы хотите услышать от меня? – спросил аббат, потягивая сладкое, настоянное на изюме вино. – По мне, так все яснее ясного. Госпоже Энгебурге не повезло, прямо скажем. Но наш папа, поверьте, в той ситуации, в которой он сейчас находится, меньше всего хочет заниматься судьбой несчастной королевы. Девяносто два года, как-никак – вполне уважаемый возраст. М-да… Возраст, когда следует подумать о душе. Что же до мирских дел… – Он выразительно махнул рукой.

– Но королева Франции?! Безвинно осужденная и томящаяся в неволе Энгебурга Датская? – попытался возразить посол, но его слова натолкнулись на полные безразличия и презрения прозрачные, словно у рыбы, глаза аббата Колена.

– Ваша милость, убедите своего короля, что у него, возможно, есть и более важные дела, нежели защита сестры, у которой теперь есть муж, обязанный позаботиться о ней.

– Но все дело как раз в том, что именно муж отправил ее в заточение! – Посол терял терпение. Одного взгляда на проклятого аббата было довольно для того, чтобы немедля выхватить из ножен меч и разрубить святошу на мелкие кусочки.

– Как говорят у нас в Италии, господин посол, у женщины всего два защитника – ее муж и ее гроб, – глубокомысленно изрек аббат. – Если госпожу Энгебургу Датскую ввиду понятных нам обоим причин не может защитить муж, ей следует искать милости у второго защитника. Ну, вы понимаете? Иными словами, самое мудрое, что может сделать королева Франции, это умереть. За что все участники данного дела, начиная с короля Филиппа и заканчивая ее братом – датским королем, которому после ее кончины не придется развязывать дорогостоящих военных действий, – все они будут ей бесконечно признательны.

– А вы сами, господин аббат, давно ли исповедовались и причащались? – Лицо посла побагровело.

Полупьяный священник не заметил этого.

– Как вам должно быть известно, я служу у кардинала Мориньи в Ватикане, – весело хрюкнул он, пытаясь удержать свое рыхлое тело на кожаном диванчике, откуда он то и дело съезжал, норовя шмякнуться на изразцовый пол. – А в Ватикане с этим строго. Исповедовался и причащался я не далее как сегодня утром, и сейчас чист перед Богом яко агнец, так что если придется вдруг предстать пред Творцом, черт возьми, Он найдет меня вполне даже ничего.

– В таком случае советую вам воспользоваться этой благоприятной возможностью и незамедлительно отправиться на тот свет! – сказав это, посол выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в сердце аббата.

После чего он выскочил из окна и, пробравшись через сад, скрылся в темноте спящего города.

Глава 33

Великая беда, или Гнев Божий

Казалось, что после пришедшего из Ватикана отказа в помощи Энгебурге уже не на что было надеяться. Мало этого, за последнюю зиму она утратила еще трех своих девушек и некоторое время тяжело болела сама.

Ураганные ветра обрушились на французские земли, сметая все на своем пути. Залы дворцов и замков превратились в продуваемые со всех сторон вместилища лютого холода. В дворцовых каминах нередко горели целые леса, но огонь не мог отопить огромные помещения, где гулял взбесившийся ветер. По коридорам следовали дрожавшие тени придворных. На какое-то время были забыты веселые забавы и беззаботные песни трубадуров. Все думали только об одном – удастся ли дожить до весны? Все думали о том, кто во Французском королевстве настолько прогневал Бога, что Тот грозится замучить холодом Своих неразумных чад? И конечно же в ответ мысли всех без исключения французов устремлялись к преступной королевской чете, чья связь не была одобрена папой.

Все чаще и чаще в народе начинали поговаривать о королеве-мученице, заживо похороненной в монастыре Сизуин в Турнэ. Теперь уже не ее называли ведьмой: «Когда во Францию приехала датская принцесса, в стране была красота и изобилие, а вот когда король женился на этой рыжей ведьме – похотливой самозванке Агнесс…» Кривотолкам не было ни конца ни края.

Никогда еще до этого столько прихожан не наполняло церкви, как в дни великого холода. Каждый считал своим долгом просить Господа защитить несчастную Францию. Желая победить холод молитвами и покаянием, устраивались крестные ходы. Из храмов изымались мощи святых, их проносили по всему городу, пытаясь обратить внимание творца на страдание его детей. Мощи святой Женевьевы, особенно почитаемой парижанами, несколько раз проносили по всем мостам Парижа с песнопениями, за святыней шли простолюдины, многие из которых, каясь в грехах, стегали себя бичами.

В 1195 году во время весеннего половодья в городе Осере приключилось страшное наводнение. Вода начисто смела две рыбацкие деревеньки и разрушила почти все деревянные постройки в городе, не пощадив даже донжон местного барона. Огромная и, как казалось, неприступная, башня рухнула точно поверженный великан, унеся жизни хозяйки замка, двоих ее маленьких детей и более двух десятков слуг.

Через год новое наводнение обрушилось на весенний Париж, где были снесены два каменных моста, размыто кладбище и разрушены почти все деревянные постройки. Дошло до того, что самому королю с его многочисленной свитой пришлось спешно покидать столицу, спасаясь от яростной стихии на горе Святой Женевьевы.

Наконец, в послании к епископу Парижскому папа Целестин III откровенно назвал постигшие Францию несчастия гневом Божьим, обрушившемся на страну, король которой совершил страшное преступление, заточив в монастыре подлинную королеву и откровенно живя с любовницей. Папа полагал, что Господь в своей милости, возможно, еще сжалится над Страной лилий, если Филипп Август прекратит упорствовать, отталкивая свою законную жену – Энгебургу Датскую.

Ураганы, наводнения и проливные дожди, идущие в среднем по сорок дней, что не могло не вызвать страха у верующих, порождали недород. Голод косил целые провинции, и чтобы хоть как-то выжить, люди уходили в разбойники. И если в городах правители еще могли как-то уберечь жизни и имущество людей, то за пределами крепостных стен творилось полнейшее беззаконие. Разбойники собирались в шайки, внушающие ужас, и выжигали целые деревни, хватая все что попадалось под руку, насилуя, убивая и уводя в плен.

Участились грабежи монастырей и храмов, так как золотая и серебряная церковная утварь неизменно привлекала разбойников, надеющихся хоть таким образом выжить. Монахи и приходские священники жаловались своим епископам, а те в свою очередь обрушивали с аналоев анафемы на виновных:

– Да будут прокляты презренные воры, живущие и умирающие; стоящие, лежащие и сидящие; вкушающие пищу и пьющие любые напитки! Да будут прокляты расхитители церквей и убийцы мирных монахов – в полях, лесах, лугах, пастбищах, горах, равнинах, деревнях и городах! – Считалось, что проклятие достигало грабителей именно в момент произнесения этой формулы, потому священники перечисляли весь возможный перечень мест, где могли находиться преступники. – Пускай их жизнь будет краткой, а имущество разграбленным! Пусть неизлечимый паралич поразит их глаза, чело, бороду, глотку, язык, рот, шею, грудь, легкие, уши, ноздри, плечи, руки и чресла! Да будут они подобны страдающим от жажды оленям, преследуемым врагами! Да станут их сыновья сиротами, а жены обезумевшими вдовами! [11]

Ответом стали нападения на монастыри, где сорвиголовы отбирали самых молодых и крепких монахов, сковывали их по рукам и ногам и, нещадно избивая по дороге, гнали для продажи в рабство. Всю дорогу несчастные услаждали песнопениями своих новых хозяев, пока не прибывали в места, где уже поджидали перекупщики рабов. На невольничьих рынках монахи неизменно шли по восемнадцать су, так как людей на продажу было много, а кормить их и охранять никто долго не собирался. Непроданных же пускали на мишени для тренировки новичков.