Тюремная песнь королевы

се в монастыре завидовали прекрасной Марии Кулер, готовящейся в самое ближайшее время сделаться баронессой де Мариньяк. Понимая, какой урон нанесет ее положению в монастыре да и вообще во Франции отъезд переводчицы, Энгебурга лихорадочно думала, какой шаг ей следует предпринять.

Самым простым было конечно же запретить увозить Марию. Бертран ля Руж, несомненно, поставил бы Анри де Мариньяка на место. Но таким образом Энгебурга нажила бы себе врага в лице лишенной счастья девушки и пошатнула свои позиции в отношении других разделяющих с нею вынужденное затворничество фрейлин.

В конце концов Энгебурга решилась поискать себе другого переводчика и учителя. Будучи королевской дочерью, она была достаточно хорошо образованна – знала латынь и немного говорила по-немецки. Поэтому она вышла из своей башни и, зябко кутаясь в меховую накидку, не остановленная никем, прошла через монастырский двор.

Пройдя мимо заваленного снегом огорода, королева оглядела здания бани и больницы со знаменитым траво-хранилищем, примечая работающих во дворе монахинь.

Кто-то очищал с дороги снег, кто-то таскал воду или дрова. Королева прошла еще немного, присматриваясь к лицам святых сестер и размышляя, с кем из них ей следует завести разговор.

Незаметно дорожка вывела ее к церкви, за которой белели увенчанные снежными шапками могильные кресты. Перекрестившись и стряхнув снег с туфель, Энгебурга вошла в церковь и предалась там жаркой молитве… Через некоторое время она поднялась с колен и, приметив у стены престарелую монахиню с добрым лицом, подошла к ней, обратившись на латыни. Она спросила, не может ли кто-нибудь из святых сестер помочь ей выучить французский.

Бабка пошамкала губами, пытаясь что-то произнести, но, должно быть, этот язык был известен ей лишь в применении к молитвам. Зато речь королевы была услышана молодой послушницей, которая поманила Энгебургу за собой, и вскоре обе женщины оказались в монастырской библиотеке, где за массивным столом сидела толстая, точно квашня с вытекшим тестом, баба.

Когда Энгебурга повторила вопрос, толстуха недовольно подняла глаза и, отослав послушницу, разрешила королеве сесть.

– Разумеется, я знаю латынь и могу обучать французскому. Только отчего, госпожа, вы решили, что я стану этим заниматься? И недосуг мне. Мать-настоятельница велела ветхую книжицу переписать. Вот и тружусь дни напролет, спины не разгибая. – Баба облизала толстые губы, вопросительно уставившись на Энгебургу.

– Помоги мне, добрая женщина. Я заплачу. – Энгебурга подбирала слова, боясь, что ее несовершенная латынь испортит все дело.

– Заплатишь? А куда я деньги твои понесу? Много ты здесь видела лавок? Все одно – придется отдать матери-настоятельнице. Монахиням иметь деньги или любое другое имущество не положено. Так и знай. – Она снова склонила голову к потемневшим от времени страницам, близоруко вычитывая почти исчезнувшие буквицы.

– Но, может, не деньги, так вещи… Возьмите мою накидку, матушка. В библиотеке холодно. – Королева зябко поежилась.

– Ни денег, ни имущества не положено, – не поднимая головы, уточнила баба. Тоненькое перышко в ее руках скользнуло в чернильницу и, выпрыгнув оттуда, заскрипело на бумаге.

– Я королева Франции! – Энгебурга выпрямилась. – Монастырь находится в Турнэ, а Турнэ на территории Франции! – попыталась она атаковать служительницу Господа.

– Монастырь стоит на пожалованной ему земле. На своей земле, на монастырской. И здесь король не властен, а ты, я слышала, и не королева-то вовсе. Так, горемычная узница. Потому как, будь ты королевой, жила бы ты во дворце. Или не так?

Энгебурга закусила губу.

– Мать настоятельница разрешает нам покупать еду за деньги. Может, если нельзя никакого имущества и денег, вы бы согласились, чтобы я брала для вас что-нибудь из съестного? – неуверенно предложила она.

Внушительные габариты монахини говорили о любви своей хозяйки покушать.

– Грех чревоугодия еще никто не отменял, – не глядя на Энгебургу, пробурчала монахиня, было видно, что она действительно увлечена своим нелегким трудом. – Попроси мать настоятельницу, может, она прикажет мне… – неожиданно подсказала толстуха.

– Мать настоятельница ради меня пальцем не пошевельнет, – отмахнулась Энгебурга и направилась к дверям.

– Эй, стой, королева! Как там тебя! – Толстобрюхая монахиня поднялась, откладывая перо. – Ты, поди, не только говорить на латыни можешь, а и читать обучена.

– Ясное дело, обучена, – удивилась в свою очередь Энгебурга.

– А раз читать обучена, можешь почитать мне, что здесь написано. А то глаза с годами подводят, а текст уж больно мудреный попался. Намучилась я с ним. А мать настоятельница знай твердит одно: «Ты, Катерина, всю жизнь для монастыря книги переписывала, тебе дело это и продолжать».

Энгебурга села рядом с монахиней и, зябко кутаясь в меховую накидку, начала медленно читать. Мать Катерина с довольным выражением лица записывала за королевой, время от времени останавливая ее и переспрашивая написание того или иного слова.

Когда колокол позвал сестер к молитве, Катерина одолела четыре страницы, а Энгебурга записала для себя названия французских букв и их звучание, а также с десяток слов, которые к завтрашнему дню обещала Катерине выучить.

Весьма довольная собой королева вернулась в покои, где уже дожидалась ее заплаканная Мария.

При виде своей королевы девушка вдруг кинулась к ее ногам, рыдая во весь голос.

– Что случилось, Мари? – Энгебурга попыталась поднять подругу, но та не слушалась, так что королеве пришлось сесть рядом с ней на пол. – Неужели Анри оказался бесчестным человеком и не забрал тебя, как обещал, отказавшись жениться? Может, ты узнала что-нибудь страшное? Письмо от короля?

– Я никуда не поеду! – выла Мария. – Никуда от тебя, Энгебургочка моя, подруга единственная. Не поеду, хоть режьте меня!

– Почему не поедешь? – изумилась Энгебурга.

– Не могу я черной изменой за добро твое платить! Сказано – вместе, значит, вместе! До последнего вздоха. До самой наипоследней минуточки!

– А Анри, как же он? Ты же обещалась? – Энгебурга встряхнула подругу. – Разве ж так делается? Он ведь, поди, уже все распланировал. Где да что будет. В какой церкви венчаться. Друзьям рассказал, гонца домой отправил, чтобы родственники к свадьбе готовились. А потом, что если ты вдруг беременна! Ты о ребенке подумала?

– Не беременна я. – Мария утерла рукавом слезы. Ее распухшее покрасневшее личико выглядело трогательным и каким-то невероятно нежным. – А Анри я по-настоящему люблю. Но только не дело ведь это – ради своей любви друзей предавать. А ты мне не просто королева, а наилучшая подруженька. В общем, решено. Если ты отказалась с эн Бертраном бежать, я тоже отказываюсь. Эн Бертран через год или два к тебе приедет, и Анри мой, если любовь его не остынет, с ним пожалует. А тогда мы уже все и решим. Либо король тебя к себе вернет, а мы с Анри станем тебе верными слугами. Либо ты здесь останешься, а я с ним в Гасконь отправлюсь. Либо вместе нам, – она снова заплакала, – узницами монастырскими век вековать!..

На следующий день отдохнувший отряд покидал стены монастыря. Невеселым было это возвращение для рыцарей Анри де Мариньяка и Бертрана ля Ружа – вместо прекрасных дам они увозили из Сизуина любовь и печаль разлуки.

Когда до Компьена, где в это время размещался двор короля, оставался день пути, Бертран оторвался от отряда и, приметив дерево с небольшим дуплом у дороги, спрятал туда кольцо Энгебурги. В Компьене его ожидали тяжелые объяснения.

Глава 25

О том, как Филипп Август пытался жениться снова, не будучи разведенным

Меж тем весьма раздосадованный своим двойственным положением Филипп Август издал указ, согласно которому жители Франции должны были считать его брак с королевой Энгебургой расторгнутым святой церковью. Одновременно с этим министры двора получили приказ найти королю красивую, богатую и достойную во всех отношениях невесту.

Но так получилось, что скандальная история с сидящей под замком королевой Франции оказалась проворней королевских послов. Она пролетала сотни миль, для того чтобы рассказать всем и вся о несчастной страдалице, безвинно осужденной на безвременное заточение в монастыре Сизуин. На улицах крупных городов народ распевал историю прекрасной королевы, единственным недостатком которой была злая судьба да бессильный и глупый супруг. Так что когда девушка не хотела выходить замуж за просящего ее руки жениха, она пеняла родителям, что судьба ее с нелюбимым мужем будет не менее страшной, чем у французской королевы, и, как только жених заберет ее приданое, она сама сделается ему не нужной.

Подробностей ужасного заточения королевы Франции добавили вернувшиеся на родину фрейлины – из тех, кого отправлял домой сам Филипп. Это они, упав к ногам Канута VI, поведали обо всех несчастиях, выпавших на долю датской принцессы. Девушки были свидетелями произошедшего, и поскольку полученные от них сведения при всей их нелицеприятности не отличались одно от другого – им поверили. Взбешенный наглым поведением Филиппа Августа, Канут отослал послов во все королевские дома Европы с единственной целью – рассказывать о страданиях подлинной королевы Франции и просить помочь ему заступиться за несчастную Энгебургу перед Римом. Сам Канут VI отправил двух своих послов в Ватикан к папе Целестину III.

Будучи осведомленными о Вселенском соборе во Франции, собранном 5 ноября в крепости Компьене, для того чтобы развести королевскую чету, имея на руках все необходимые в таких случаях документы, послы Канута VI взялись за дело. Они доказали понтифику, что единственный аргумент французского монарха, о том что мать Энгебурги Софи Рюрик якобы находилась в кровном родстве с Изабеллой де Эно, – чистой воды вымысел. Тщательно рассмотрев все обстоятельства дела, папа римский был вынужден признать решение о расторжении брака недействительным, о чем незамедлительно возвестил Филиппа II. Это была настоящая победа!

Счастливые своим успехом послы отправились в обратный путь, но по дороге внезапно были настигнуты боевым отрядом, идущим без всяких знамен и гербов. Представившись подданными французского короля, командующие отрядом офицеры велели связать послов и отобрать у них документы, полученные от папы Целестина III. Все слуги и охрана, находящаяся при послах, были перебиты, а сами послы доставлены во французскую тюрьму.

Тем временем пришел ответ из Германии от немецкой принцессы, руки которой просил Филипп II. Ответ надменной красавицы поразил короля в самое сердце. «Ваше Королевское Величество! – писала германка. – Европа невелика, от Франции до Германии рукой подать. Так что не удивляйтесь, что я прекрасно осведомлена о том, как вы обошлись с сестрой датского короля. Поэтому я никогда не стану вашей женой и, воспользовавшись своим влиянием, постараюсь предостеречь вашу следующую жертву, кем бы она ни была».

Привезший это дерзкое письмо посол уверил своего государя, что, едва вручив его, принцесса сообщила о своем решении выйти замуж за герцога Саксонии, давно добивающегося ее руки.

– Что ж! Эта дура не пожелала стать королевой, ради того чтобы унизить себя до положения герцогини! – с деланным весельем рассмеялся Филипп II. – Поищите мне другую, которая понимает, что выходить замуж следует за того, кто стоит выше тебя, или, по крайней мере, является ровней. Отправьте посольство в Англию к принцессе Жанне, сестре короля. Я слышал, эта дама весьма куртуазна и очаровательна. Думаю, вскоре у нас будет новая королева. Сама красота и утонченность, она начисто сотрет память о датской ведьме.

Но и в Англии не нашлось «дуры», согласившейся на участь королевы Франции.

«Передайте своему королю, что я предпочитаю стать счастливой графиней Тулузы, нежели несчастной королевой Франции, которую опять либо выгонят на паперть к нищим и прокаженным, либо запрут в монастыре! Нет! Быть королевой Франции – слишком опасное занятие для любой девушки, тем более для особы королевской крови, привыкшей к иному обращению, нежели к тому, что предлагает ваш король. А посему пусть поищет себе жену среди простолюдинок, потому как ни одна уважающая себя дама благородного происхождения не станет женой человека, так обращающегося с женщинами, которому и Рим отказал в разводе!» Это послание Филиппу II, разумеется, не было передано. Послы ограничились лишь сообщением о том, что королю отказано, а Жанна Английская отбыла к своему жениху в Тулузу.

Граф Тулузы был богаче короля Франции, а значит, этот брак ни коем образом не мог унизить достоинство английской принцессы. Однако Филипп Август воспринял это известие как явное оскорбление, потому что на этот раз ему предпочли уже не герцога, а графа. Тогда король Франции попросил через послов руки герцогини Трипольской – но его ждал тот же результат.

Крылатая фраза, брошенная Жанной Английской о том, что быть королевой Франции слишком опасное занятие, быстрее датских послов облетела все королевские дворы. Так что никто из монархов не решался отдать дочерей в Страну белых лилий, сетуя на то, что такой брак равносилен предложению умертвить собственное дитя. Одновременно с тем никто не хотел ссориться с Филиппом II. Поэтому, едва только приезжали послы короля Франции, члены королевских фамилий и высшая знать всех стран сразу же стремились спешным образом выдать своих дочерей замуж.

Считая, что во всех его бедах виновата единственно королева Энгебурга, Филипп Август потребовал немедленно отправить гонца в монастырь с приказом к матери настоятельнице заставить Энгебургу и ее свиту выполнять самую тяжелую черную работу, которая там только найдется. Он собирался мучить королеву до тех пор, пока та не согласится на развод или не умрет, сделав его вдовцом.

За год упорного поиска невесты Филипп II по-настоящему отчаялся когда-либо жениться вновь. Теперь его письма к иноземным принцессам сделались грубыми и вызывающими. Принцессе Фландрии, например, Филипп Август написал, что так и быть, согласен жениться на ней, при условии, если она не страшна как смерть! Принцесса не удостоила грубияна ответом.

Глава 26

Два письма опальной королевы

После отъезда из монастыря отряда Бертрана ля Ружа, двери Сизуина были закрыты для посетителей, желавших поговорить с опальной королевой. Даже приехавший утешить ее в изгнании епископ Турнэ не был допущен к страдающей в застенках, но, остановившись в монастыре, он собрал о королеве Энгебурге и ее свите достаточные сведения, для того чтобы написать об услышанном и увиденном архиепископу Реймса:

«…Только Господь Всемогущий в мудрости своей может судить, виновна ли королева Франции перед Его Величеством королем Филиппом II. Я же не могу не поделиться с вами ужасной картиной страдания опальной королевы, которая доведена до предела отчаяния и несчастий. Будучи поставленной Господом над народом Франции, королева вынуждена покупать себе еду, продавая посуду и вещи своего гардероба, чтобы не умереть с голоду самой и позаботиться о своей малочисленной свите.

Она смиренно работает в библиотеке и берет на себя любую, даже самую тяжелую и грязную работу, которая занимает почти все ее время. Просыпаясь, Энгебурга отправляется в церковь, где молится беспрерывно с утра до полудня, обливаясь слезами. После чего скудно питается от монастырской кухни и отправляется в окружении своих девушек на работу.

У нее нет времени на забавы и увеселения, к которым она привыкла. После работы она снова отправляется в церковь, где продолжает страстно молить Бога. Но о чем молит опальная королева? Нет, не о том, чтобы король вернул ее во дворец и жил с ней почтенно, как подобает жить с женой. Не о себе печется несчастная королева, а единственно о здоровье, благополучии и спасении ненавидящего ее короля!»

Через монахинь Энгебурга сумела, однако, если не встретиться с епископом, то хотя бы передать письмо, которое она собственноручно написала своему брату королю Дании, и хоть читать чужие письма великий грех, епископ вскрыл послание Энгебурги и прочитал, орошая его слезами.

«Скоро мои прежде такие белые ноги утратят свою былую красоту, потому что дни и ночи я простаиваю на коленях, молясь Всемогущему Богу и сыну его. Мои руки уже не похожи на руки королевы, они потемнели и огрубели от беспрестанной работы, – писала Энгебурга королю Дании. – Любезный брат! Прости свою сестру, но, должно быть, нам уже не суждено увидеться более. Потому как эта жизнь убивает меня и с каждым новым днем я ощущаю приближение смерти. Да хранит тебя Господь! Да хранит Господь Данию! Да хранит Господь в милости своей и всепрощении Францию, которую я люблю, несмотря ни на что.

После нашего приезда в монастырь Сизуин, что в Турнэ, от простуды умерла самая юная из моих фрейлин несравненная Гертруда Миллер. Должно быть, ты еще помнишь эту белокурую красотку, почти девочку. Бедная моя подружка, царствие ей небесное.

Добрались ли до дома тайно уехавшие из моего первого заточения девять девушек: Анна Кельвин, сестры Изабелла и Летиция Гюслен, Анна Тиллер, Катарина Шварцкоф и Маргарита Медисон, Берта Краус, Марта фон Верлен и конечно же Грета фон Баден, о которой я по известным вам причинам особенно пекусь? Добрались ли те двадцать, которых отпустил король? О них тоже молюсь я. Если они погибли – в том есть и моя вина. Получается, что именно я везла их сюда на погибель.

Теперь я вынуждена работать, словно обыкновенная послушница. Монахини уговаривают меня принять постриг. По их словам, Сизуин может быть не последней и не самой страшной моей тюрьмой. Ведь король, должно быть, осерчал на меня после Вселенского собора. Я слышала, что нас так и не развели. Правда ли это? Неужели я все еще жена Филиппа Августа? Все еще королева Франции?

Кроме работы я каждый день учу французский язык и уже довольно сносно понимаю, но еще плохо умею изъясняться сама. Раньше я ведь больше всего боялась того, что мне не удавалось поговорить с моим мужем. Но теперь, если, конечно, король соблаговолит, я уже могу ответить на его вопросы или спросить о чем-нибудь сама. Ну почему я не удосужилась выучить французский до свадьбы? Как бы это упростило мою жизнь!

Любезный брат, больше лишений и тяжелой работы, больше потери свободы и разлуки с вами и моими подругами я скорблю о том, что оказалась оболганной в глазах моего мужа и повелителя. Здесь, в монастыре, я наконец услышала о причине моего заточения, о которой не могу не рассказать вам. Оказывается, мой муж обвиняет меня в том, будто я околдовала его!

Кто те злые люди, посмевшие внушить ему такие мысли?! О них я тоже должна молить Господа, чтобы Он смилостивился над ними, ибо не знают что творят!

Дорогой брат! Не уверена, дойдет ли до тебя это письмо. Я пишу его вслед за множеством других, которые, орошая слезами и покрывая бесчисленными поцелуями, отправляла уже тебе. Мучениям моим, по всей видимости, не видно еще конца. Но жизнь продолжается, а это значит, что я не сделала еще всего, что хочет от меня Господь.

Остаюсь твоей преданной сестрой,

Энгебурга. Королева Франции».

Глава 27

Подсадной рыцарь

В это время в тюрьме крепости Компень в который раз судьи допрашивали рыцаря королевы Бертрана ля Ружа. За несколько месяцев лишений и истязаний он почти полностью утратил прежнюю красоту и привлекательность.

Снова и снова его поднимали к потолку за выкрученные руки, снова били хлыстом и оставляли на ночь голого в холодном подвале. Но все это было безрезультатно, и за несколько месяцев палачи не сумели вытянуть из верного Бертрана показаний отличных от тех, что тот дал своему хозяину Фернанду Мишле сразу же после приезда.

Бертран не изменил своих показаний, продолжая твердить одно и то же: да, хранитель королевской печати Фернанд Мишле, председательствующий ныне среди участвующих в допросах судей, поручил ему совратить или похитить из монастыря королеву Энгебургу. Бертран признавал, что невольно увлекся красотой и грациозностью означенной дамы, но какой же добрый рыцарь не желает хотя бы раз изнасиловать королеву Франции?! Да, он был готов выполнить эту миссию, но подвела добродетель королевы. Везде рядом с ней были ее фрейлины, а за дверями кельи королевы неусыпно дежурили ворчливые монахини. Пробраться в такой ситуации в постель Энгебурги было нереальным уже потому, что, даже если бы рыцарь и справился с женской охраной, Энгебурга все равно собрала бы достаточно свидетелей, которые бы признали, что он, Бертран ля Руж, действовал силой. А следовательно, Энгебурга считалась бы жертвой, а не преступницей. По этой же причине он не сумел увезти королеву силой.

– Передайте моему господину, что я готов попробовать повторить ранее сделанные попытки, но пусть он, по крайней мере, сделает возможным встречаться с королевой с глазу на глаз, – кричал, теряя сознание на дыбе, Бертран. – Пошлите ей фальшивое письмо о том, что папа благословил развод, чтобы она не чувствовала себя скованной брачными узами. И тогда я с радостью выполню возложенное на меня поручение! Или пусть сам мессен Мишле отправляется к Энгебурге. Пусть убедится, что затащить ее в постель при таких условиях так же невозможно, как склонить кого бы то ни было к блуду посреди рыночной площади, кишащей народом!

Любые поползновения судейских добиться от Бертрана подтверждения того, что не только он, но и Энгебурга воспылала к нему страстью, были встречены со стороны рыцаря неизменным отпором. Но, когда Бертран понял, что от него ожидают в таком случае признать, что интимная связь с Энгебургой невозможна из-за природного уродства или проклятья, наложенного на королеву, рыцарь дал показания, что безумно желал обладать королевой. У него просто не хватило времени и возможностей для достижения этой цели.

Ни словом на допросах не обмолвился Бертран о своем друге Анри де Мариньяке. Впрочем, Фернанд Мишле и не настаивал на том, делая вид, что молодого гасконца будто вовсе не было в отряде ля Ружа.

Только через четыре месяца допросов и пыток Бертран был избавлен от истязаний и брошен в темницу, где вскоре о нем благополучно забыли.

Глава 28

О том, как Энгебурга спасла Марию, а Анри сдержал слово

Через девять месяцев после отъезда из монастыря отряда Бертрана ля Ружа Мария Кулер родила мальчика, которого окрестила в честь отца – Анри. Ей было позволено кормить ребенка грудью, но через год мать настоятельница потребовала отдать маленького Анри приемным родителям. Не помня себя от горя, Мария простаивала часы напролет на коленях перед кельей матери настоятельницы, умоляя ее оставить дитя с ней, но ничего не помогало.

Однажды Энгебурга заметила, как Мария с Анри на руках поднималась на башню, и, почувствовав недоброе, поспешила следом. Не заметив королеву, Мария подошла к краю смотровой площадки и, закрыв глаза ребенку, собралась шагнуть в пропасть. В последний момент Энгебурге удалось оттащить подругу, повалив ее и Анри на пол.

– Зачем мне жить?! – стонала Мария, прижимая к груди орущего от страха малыша. – Барон обещал вернуться через год или два, но, когда он приедет, что я скажу ему? Как я берегла его первенца? Как я смогу оправдаться перед ним?! Какая я мать, если позволяю увезти свое дитя?!

– Ему будет вдвое горше, если, приехав, он не найдет ни тебя ни маленького Анри. – Энгебурга нахмурила брови. В душе она считала себя виновной в том, что Мария не уехала с Анри де Мариньяком. Теперь бы та уже была баронессой, а ребенок не рос бы незаконнорожденным.

Энгебурга понимала, что Мари уже давно перестала быть только ее смиренной подданной, ее фрейлиной, переводчицей и преданной служанкой. Мария была ее лучшей подругой, а подругам сложно приказывать. Мари может повторить попытку самоубийства, и тогда уже на совести Энгебурги будет сразу же две смерти. А самое худшее, что ни Мария, ни ее сын не попадут в рай! Поэтому Энгебурга не спешила уговаривать Марию Кулер, изменить решение и подчиниться приказу матери-настоятельницы. Да и что ей, Марии, скажешь? Будешь пугать геенной огненной? Но разве ее жизнь на этой земле не подобна аду? Попробуешь упрекнуть в измене клятве? В том, что она, Энгебурга, не протянет без своей переводчицы? Но Мария прекрасно знает, что королева уже довольно сносно говорит по-французски. Начнешь заклинать дружбой?..

Оставалось последнее – сказать, что барон не может приехать за ней из-за творившихся в стране беспорядков. Несмотря на то что королева жила в заточении, она прекрасно знала, что неурожай прошлого года, произошедший из-за ураганов и ливней, теперь обернулся голодом. Что цены на еду увеличились в несколько раз, а в некоторых городах стало невозможным купить такие обычные вещи, как зерно, масло, соль и вино. Вместо хлеба ели лепешки, сделанные из виноградного жмыха вперемешку с толчеными корнями, вместо мяса – падаль.

Все это привело к вымиранию от голода и вспыхнувшим эпидемиям целых деревень. Оставшиеся в живых уже не могли рассчитывать на урожай со своих хилых участков, отправляясь разбойничать по дорогам. И Мария и Энгебурга постоянно видели толпы крестьян из Бувина и горожан из Турнэ, приходивших в монастырь к мессе, которые не могли уже передвигать свои опухшие от голода тела. Прихожане валялись у ворот монастыря дни и ночи напролет, ожидая раздачи подаяний, производившейся в час пополудни.

Мария не могла не видеть всего этого, так же как не могла не знать и того, что у Энгебурги и ее свиты едва хватает денег для того, чтобы покупать себе самое необходимое. Но в состоянии ли она была понять, что при всем своем желании добраться как можно скорее до монастыря Анри де Мариньяк может попросту застрять где-нибудь на пути к нему, задержанный теми же разбойниками? Его могли спешно вызвать на юг Франции, в родовое поместье, где требовался хозяйский догляд. Наконец, он продолжал служить французскому королю, который в столь сложных обстоятельствах мог не отпустить его в Сизуин.

Энгебурга посмотрела на притихшую Марию и вдруг с тоской в голосе произнесла:

– Иди с миром, дорогая. Никто не отберет от тебя маленького Анри. Обещаю тебе это. Иди и не греши больше! Скоро гость дорогой явится за тобой. Увезет тебя в свои палаты, в земли далекие, туда, где солнце, виноград да сладкое вино. Где девушки поют песни и танцуют с цветами в волосах. Иди, Мари, готовься к отъезду. А я за тебя Господу помолюсь! – Эта речь стала неожиданной не только для выслушавшей ее в полном молчании Марии, но и для самой Энгебурги. Словно и не она произносила слова, а кто-то говорил ее устами.

Сделав неровный книксен, Мария убежала в келью, не переспрашивая ни о чем королеву и сообщая всем и каждому, что очень скоро за ней явится барон Анри де Мариньяк, так что ей нужно спешно собираться в путь дорогу.

Энгебурга же посидела еще какое-то время на башне, слушая свое сердце и глядя вдаль. Слова привычной молитвы складывались сами собой, словно идущая откуда-то издалека знакомая песня.

Энгебурга отбила земной поклон в сторону заходящего солнца, как вдруг на дороге, ведущей к аббатству, показался небольшой отряд. С замиранием сердца королева вглядывалась в фигурки всадников, силясь разглядеть какой-нибудь герб… И лишилась чувств, когда перед воротами монастыря замаячили лилии французской короны и разящая пантера барона де Мариньяка.

Никто не помешал королевским посланникам проникнуть в наглухо закрытый от всех монастырь, словно тот только и ожидал их. Анри де Мариньяк был спешно доставлен к королеве, которую привели за руки с башни, где ее нашли фрейлины. Энгебурга переоделась к приходу гостей, все еще бледная после обморока, но уже вполне способная отдавать приказания и принимать решения.

Анри де Мариньяк и Мария Кулер вошли рука об руку. По их сияющим лицам Энгебурга поняла, что рыцарь держит свое слово и женится на Марии.

– Что велел передать мне Его Величество? – с надеждой в голосе осведомилась королева, рука ее невольно потянулась к рыцарю, ожидая послания.

– Да простит меня прекрасная королева, – Анри шумно рухнул на колени, звякнув броней. – Да простит мне королева мой вынужденный обман, но… Я не посланник короля Франции. А эти люди – всего лишь мои слуги. При дворе ходили слухи, что в монастырь не пускают посторонних, вот мы и воспользовались королевским гербом, чтобы прорваться сюда. А теперь, пока этот обман еще не раскрыли, нам следует спешно убраться восвояси. В деревне недалеко отсюда ждут остальные мои слуги, с которыми мы отправимся в Гасконь. И Мария, моя Мария, если на то, конечно, будет Ваша королевская воля, поедет со мной.

– Да пребудет с вами любовь! – Энгебурга поцеловала Марию и ее жениха, которые не могли наглядеться друг на друга.

Не смея спросить о Бертране ля Руже, королева задавала вопросы о здоровье короля и о том, не слышно ли чего из Ватикана. Узнав, что Филипп Август вознамерился вновь жениться, она заплакала и попросила Анри де Мариньяка отослать гонца к ее брату королю Дании, которому написала письмо.

Барон обещал сделать все от него зависящее, чтобы послание было доставлено. Дожидаясь, пока любимая собирает вещи, он рассказывал Энгебурге последние сплетни, услышанные при дворе.

Прекрасно понимая, что, возможно, Энгебурга хотела бы услышать о судьбе ее рыцаря Бертрана ля Ружа, Анри был вынужден молчать с ловкостью опытного придворного, обходящего щекотливую тему. Да и что скажешь, если твой друг, которого ты знаешь с отрочества и которому всецело доверяешь, оказался на поверку мерзким шпионом, посланным единственно с целью соблазнить и увезти из монастыря, а значит, опозорить опальную королеву?

Обо всем этом Анри де Мариньяк узнал от своего кузена Фернанда Мишле. Тот также добавил, что за неисполнение приказа Бертран ля Руж был отдан палачам, но те не получили от него никаких сведений, кроме тех, что рыцарь целую неделю напрасно умолял прекрасную даму ответить ему взаимностью. Не обмолвился он и о любви Анри де Мариньяка к прекрасной Марии Кулер и в итоге был брошен в темницу, где, должно быть, находился и до сих пор.

Глава 29

Агнесс Меранская