Не убегай, мой славный денек!

Октав ПАНКУ-ЯШ

НЕ УБЕГАЙ, МОЙ СЛАВНЫЙ ДЕНЕК!

Часть первая

ВЫ

ПОЖЕЛАЙТЕ МНЕ НИ ПУХА НИ ПЕРА, РЕБЯТА!

«Дорогие товарищи, вы сами знаете, что за петрушка случилась. И вы еще смеетесь? Я просто удивляюсь! Вчера какой-то придурок набухал соли в компот самой красивой девочке из Васлуя, сегодня кто-то вымазал джемом дверные ручки. Я вас спрашиваю: что у нас здесь — цирк или пионерский лагерь? Прошу это дело кончать, вы не маленькие, соображать надо!»

После этой речи начальник отряда вышел из нашей спальни.

Я передал вам вкратце то, что он сказал, суть была именно такова, ну, а выражения, как вы понимаете, мои собственные. Начальник отряда преподает у нас в школе румынский язык и литературу, представляете, сколько умных книг он прочел! Ему, наверное, и во сне не снились словечки вроде «придурка» и «петрушки». Я-то к ним привык, мне они нравятся, по-моему, в них что-то есть, а значит, и во мне. Насчет «самой красивой» девочки из Васлуя я тоже должен сделать оговорку. Начальник отряда сказал совсем не так, это мои слова. Та девочка — тощая как спичка, и потом, у нее дурацкая манера оттопыривать мизинец, когда она берет стакан. «Красивой» прозвал ее я, для смеха. И когда уж я стану серьезным! Целыми днями только и балаганю!

Ладно, оставим самокритику, мне лично она, определенно, не помогает.

Так вот, к вашему сведению, соли в компот набухал и вымазал джемом дверную ручку (подчеркиваю: ручку, а не ручки — все-таки разница!) один и тот же тип, то есть я, лучше бы мне не родиться! Хотел развеселить ребят, люблю чудить, а теперь вот не знаю, куда деваться от стыда. Хоть в лес беги и не показывайся до самой весны.

— Плюнь! — сказал Маноле. — Обойдется, забудут.

— Ну да, черта лысого, обойдется! — говорю я. — Заваруха только началась. Как это обойдется?

— Не говори глупости, — вмешался Кэлин (они с Маноле близнецы). — Начальник отряда приличный человек.

— Точно. Он такой. Но дело не в нем, а во мне.

— Похоже, ты теперь жалеешь, что так вышло? — сказал наш выдающийся математик, не то Октавиан, не то Цезарь, в общем, у него имя какого-то римского императора.

— Именно жалею, — говорю я. — Надо что-то делать, а что, я не знаю.

— Не выдрючивайся, — сказал математик-император, — спать пора! Может, тебе приснится, что ты ангел, и завтра ты начнешь новую жизнь.

— Спать я не собираюсь. Ночью я сплю как убитый и завтра проснусь таким же кретином, как был.

— Ладно, дело твое. Не мешай нам спать!

— Спокойной ночи! — крикнул я и вышел в коридор.

Там горел свет. Я прошелся, заложив руки в карманы, поглядел картины на стенах. На одной — вид Биказа, на другой — долина Олта, на третьей — маленький домик в горах, покрытых снегом, вот это что-то особенное, посмотришь — и сразу на тебя дохнет зима.

Потом я вышел на улицу, иду по аллее, повертываю налево к даче девочек. Подхожу. Они еще не спят — горнист только-только проиграл отбой, — у них там смех и разговоры.

Постучать в окно побаиваюсь, девчонки могут закидать меня подушками. Но надо набраться смелости, не пойду же я на попятный. Будь что будет, пускай хоть стульями в меня швыряют. Стучу. Выходит Корина, очень симпатичная девочка.

— Что тебе нужно? — спрашивает она.

— Позови васлуянку.

— Какую? У нас их две.

Я чуть не ляпнул: ту, которая отставляет мизинец.

— Позови высокую, — говорю.

— Они обе высокие.

— Тогда зови обеих.

Немного погодя обе васлуянки выглядывают в окно.

— К тебе у меня вопросов нет, ты свободна, — говорю я второй девочке. — Прости за беспокойство!

Она обзывает меня нахалом и уходит. Остается только та, которой я ухнул в компот содержимое солонки.

— Я пришел сказать, что это я насыпал тебе соли в компот.

— Спасибо за информацию.

— И еще я пришел извиниться.

— Ты просто…

Она не договаривает, кто я…

— Обзывай кем хочешь, только прости!

— Шел бы ты спать!

— Не могу. Со мной что-то странное творится.

— Что?

— Сам не пойму. Наверное, захотелось быть человеком.

— Да уж пора бы!

— Я по правде говорю, дело серьезное. Такого со мной никогда прежде не было. Ну простишь?

— Я подумаю и завтра тебе скажу.

— Будь другом, скажи сейчас!

— Ну ладно! Иди уж…

— Я больше не буду, обещаю.

— Слыхала. Иди!

— Спокойной ночи! Да, вот еще что…

— Ну что?

— Да нет, ничего… Спокойной ночи!

Я хотел было сказать ей, чтобы она оставила свою манеру оттопыривать мизинец, но сообразил, что момент не очень удобный.

Иду к другой даче, где живут начальники отрядов. Они сидят у двери в плетеных креслах и курят. Слышу, один говорит, что он не верит в летающие тарелки. Другой возражает, говорит, что он лично верит. Я с ним согласен, я тоже верю, что они есть, но мое мнение сейчас мало значит. Подхожу, со всеми здороваюсь и прошу товарища Адамеску уделить мне минутку. Он сразу вскочил:

— Что случилось?

— Происшествие.

— Какое? — спросила музруководша.

— Не пугайтесь, — успокоил я их, — это происшествие было еще утром.

Мы вдвоем отходим в сторону, я иду впереди, за мной товарищ Адамеску. Я бы, пожалуй, шел и шел, хоть на край света, но говорю себе «стоп» и останавливаюсь.

— Вы знаете, это я насыпал соли в компот и вымазал джемом дверную ручку… — начал я.

Он меня перебил:

— Очень плохо.

— Если бы было хорошо, я бы не стал говорить. Ведь я пришел извиниться.

— Тогда другое дело. А как это ты вдруг надумал?

— По-моему, пора.

— Я тоже так считаю, — сказал он.

— Вообще-то не в моих привычках извиняться, — говорю я. — Это просто небывалый случай. Но вот вопрос: а если я завтра опять примусь за старое?

— Лучше бы не приниматься.

— Ну, а если?

— Что я могу сказать? Это зависит только от тебя.

— Хорошо. Спасибо за внимание.

— Ты потрясающе учтивый! — засмеялся он.

Мы простились, и я ушел.

Ребята спали. Я в темноте надел пижаму и юркнул в постель.

«Главное — завтра не начинать, удержаться, — говорю я себе. — Иначе досадно будет. Досадно так, вообще, да и потому, что васлуянка и начальник отряда, наверное, думают сейчас обо мне. Им, конечно, понравилась эта история с извинениями. Они скажут: «Приятно жить, когда у людей есть совесть». Жалко, если они перестанут так думать. И все зависит только от меня. Пожелайте мне ни пуха ни пера, ребята!»

ГРУСТНО…

Что же вы стоите? Стульев здесь хватает, вот два кресла, качалка. Не обижайтесь, но у вас такой вид, как будто вы собрались уходить, а если человек торопится, я рассказывать не могу. Я всегда теряюсь перед такими людьми, которые всё торопятся. По-моему, у них и взгляд и жесты особенные, словно они хотят доказать, что ты хуже их. Если вы не сядете, тогда вообще отставим это дело.

Весь мой рассказ будет совсем недолгим, без всяких там выкрутасов и лирических отступлений, он не займет и пяти минут, даю слово! Да и потом, я не из тех рассказчиков, которые любят слушать самих себя. Я сразу беру разгон, на мелочах не застреваю — вы сами увидите, — я лечу на полном газу, хотя и знаю до точности, как все было, пусть думают, что мне больше всех не терпится узнать, чем дело кончилось, а мне-то все известно-преизвестно.

Ну конечно, можете сесть на ковер, кому что нравится, главное, чтобы вам было удобно, так и мне приятнее рассказывать.

На чем же я остановился? Ах, да, я говорил о честном слове. У меня, бесспорно, немало недостатков — у кого их нет? — но я словами не бросаюсь, и это я усвоил не от кого-нибудь, дошел своим умом.

В четвертом или пятом классе я решил, что больше я не буду давать слово по всякой пустячной причине, я начал дорожить честным словом, подумал, что так будет лучше. Помню, летом я был в пионерском лагере в Хомороде. И вот из-за того, что дня три лил дождь, а впрочем, кто его знает, из-за чего, может, я просто соскучился по дому, по книжкам, по маленькой подушке, по чашке со слоником — он такой смешной, — короче говоря, я объявил начальнику отряда, что хочу домой, соберу вещи и уеду. Само собой понятно, он в две минуты уговорил меня остаться. Только одно меня рассердило: он вдруг потребовал, чтобы я дал честное слово, пообещал, что это никогда не повторится. «Нет, не могу, — говорю я, — если мне опять захочется уехать, тогда прощай мое честное слово». Он не настаивал, это уж такой человек, знает, как надо разговаривать с людьми, как подойти к тебе и все такое прочее. Он только сказал: «Хорошо, если не можешь дать слово, не нужно, я тебе и без того верю», и так далее, и тому подобное. Я уже не сердился, я вообще не люблю долго сердиться, особенно на хороших людей.

А тут совсем другое дело, если бы я не рассердился, я бы считал себя легкомысленным. Надеюсь, вы поймете меня, для того я вам и рассказываю. Как вы знаете, я участвовал в городской математической олимпиаде. Начало было в девять часов, но все, естественно, собрались к восьми. Завожу разговор с одним очкариком. Физиономия у него умная, точь-в-точь как у того типа, который в прошлую субботу говорил по телевизору о математике и поэзии, когда передавали «Телеэнциклопедию».

«Как тебя зовут? Из какой ты школы? Участвовал ли в прошлогодней олимпиаде? Чем можешь похвастаться?» В общем и целом, задаем тыщу вопросов, и без четверти девять мы друзья навек. Проверили, кто что знает, открыли, что в математике нас привлекает вовсе не алгебра, а геометрия, геометрия — и только. Говорим не наговоримся. Ну, словом, даже если бы мы были знакомы с детского сада, мы бы так крепко не подружились. Наконец звонок, надо идти на экзамен. И вот, когда мы парами поднимались по лестнице, я его спрашиваю: надеюсь, мол, мы сядем вместе, за одну парту? Пускай бы он ответил «да», пускай бы он ответил «нет» или даже сказал бы и «да» и «нет», я бы так не удивился, не состроил бы такую шимпанзячью рожу, как тут, когда он вместо ответа спросил: «А зачем?» То есть как «зачем»? Ну просто потому, что мы подружились, переговорили обо всем на свете, целый час проговорили, пока мы вместе кружили по школьному двору. Еще и потому, что я лично, хотя и не успел сказать ему, но думал пригласить его потом распить бутылку «Пепси». Потому что, когда он, к примеру, спросил меня, нравится ли мне кто из девочек, я ведь не сказал ему, что это его не касается, а прямо назвал имя: Алида Гэлэцяну. Мало того, я еще сказал, что она одевается по-мальчишечьи, не утаил даже тот факт, что она любит шоколад с орехами. То есть как «зачем»? Не понимаю я таких заскоков! И с чего он вдруг брякнул это несчастное «зачем»? «Я потому спросил, — говорит он, — я хотел узнать, что у тебя на уме. Если ты собираешься списывать у меня, это не по правилам». Я ему сказал: «Что за чушь! Да мне и в голову не придет списывать, сколько я себя знаю, я еще ни разу в жизни не списывал, если разобраться, такие вещи мне глубоко противны».

Пусть бы на том все и кончилось, я был бы страшно рад, если бы тем дело кончилось. Но он вдруг вздумал потребовать с меня честное слово, что я не буду списывать.

Меня прямо в жар бросило. Я ушел от него, не сказал ни слова, отправился в другой класс и там писал письменную. Результат вы знаете, точнее — я не прошел в следующий тур.

Вот это я и хотел вам рассказать, потому-то и задержал вас. Не стоит удивляться, как это я умудрился не пройти, как я мог обмануть ваши ожидания и все такое прочее, — это бесполезно.

Ничуть я не волновался, напрасно вы так думаете, и нисколечко я не спешил, напрасно вы так думаете. Мне только грустно было, очень грустно, невероятно грустно.

Хотите, я попрошу маму, и она угостит вас черешней?

НЕ УБЕГАЙ, МОЙ СЛАВНЫЙ ДЕНЕК!

Все дивно-дивно. На душе у него легко. Он повторяет словечко «дивно», и оно звенит, как хрустальный бокал, когда чуть щелкаешь по нему. Оно и само как прозрачный хрусталик, тебе так и видится ледяная сосулька, сверкающая на солнце, и чистое-чистое небо. Такое небо бывает всего только раз, по твоему желанию. Когда тебе очень захочется, чтобы все тучи рассеялись, ты их попросишь, и они, конечно, послушаются.

Все дивно-дивно, все так и поет, как тот чудесный родник в Кее. Когда он набрел на родник, он даже гикнул от радости и тотчас увидел, как глыба сорвалась со скалы.

— Что это на тебя нашло? — спросил Валериу и толкнул его локтем.

— Мне хорошо, мне так весело! — ответил он тогда. — А больше ты меня не расспрашивай, я сам не знаю, что на меня нашло. Я готов кричать, кричать что хочешь… Ну хочешь, я крикну, что страхолюда Паула красивее всех на земле, что ты мне дороже брата, что я люблю блинчики с джемом… Эге-гей!.. Слу-у-шай-те все-е! Кто не знает, что такое счастье, спросите у меня! Даю уроки бесплатно!

И тогда и теперь причина одна: ничто его не удручало, мысли у него были честные, прямые и светлые, как только что зажженные свечки на елке. Все было прекрасно. Все гладко.

Нет, погодите, то настроение на экскурсии в Кее и не могло быть иным. Величие природы, как всем известно (а кому неизвестно, тот непременно узнает в школе, не увильнет), внушает тебе… как бы это назвать? — вертится на языке, а вот не вспомнишь… впрочем, ладно, не важно, что за слово такое, когда-нибудь вспомнится, важно то, что внутри у тебя все поет, ты становишься лучше, умнее, добрее и даже легче, в буквальном смысле слова, теряешь весомость, и тебе хочется плыть, лететь…