Не убегай, мой славный денек!

Ну, а теперь? Поблизости нет ни родника, ни таинственного лиловатого света над ним, нет той скалы, с которой слетела глыба — держалась на ней миллион лет и вдруг ринулась вниз лишь потому, что ей понравилось, как он гикает. Величие природы и все, что есть в Кее, так там и осталось. А что-то поделывает сейчас там природа? Наверное, сочиняет стихи, ест первый снег и гоняет белок, любуется, как быстро мелькают эти живые огоньки…

Сейчас он дома, один, лежит на ковре среди комнаты, разглядывает узор и водит пальцем по черным, зеленым и серым вытканным листьям, слушает тиканье настольных часов и хлопанье двери лифта.

Почему же сейчас на душе у него легко и весело? Почему ему хочется подсесть к зеркалу, улыбнуться, посмотреть, идет ли ему улыбаться, так ли это естественно, как, скажем, дышать или спать? Почему он твердит: «Все дивно-дивно…» — и само это слово звучит для него так дивно?

Наверное, так бывает, когда разберешься и видишь, что за весь день ты никаких таких бед не натворил. А, да что уж скромничать! Скромность хороша только тогда, когда мы не темним. Ты даже гордишься собой. Ты совершил такой поступок, который поднимает тебя в собственных глазах. Ты мысленно жмешь себе руку и обещаешь подарить себе коньки с ботинками. Наверное, так бывает, когда ты впервые уясняешь себе, что означает слово «благородство». Хотя его часто употребляют и ничего в нем нет загадочного, до тебя только сейчас вот доходит вся его суть, глубокий и точный смысл, чего не найдешь ни в каком словаре.

И тебе становится весело и хорошо. Ты готов кричать, гикать. Готов звонить по телефону и просить: «Валериу, Валерикэ, будь другом, не сердись, спроси опять, как тогда в Кее: «Что это на тебя нашло?» Мне страшно хочется рассказать тебе, Валерикэ, до чего же мне весело и хорошо… ты замечательный человек… Паула изумительная красавица… Я победил англичан и бразильцев в футболе со счетом 3427: 0.

Благородство… А ведь красиво звучит! И правдиво!

Правду и красоту сложнее всего определить. Уф! Очень сложно!

Небезызвестный Дэнуц с последней парты удумал захрюкать на уроке истории. Он такой трус, что, когда учитель спросил, кто это безобразничает, Дэнуц даже не встал, а совсем наоборот — молча нагнулся, притворился, будто завязывает шнурки на туфлях. Учитель повторил: «Кто?» И опять: «Кто?» И еще раз: «Кто?» Дэнуц покончил со шнурками и воззрился в потолок. Тогда ты встаешь и говоришь:

— Я.

— Неужели ты? — спрашивают тебя.

— Я безобразничал.

— Не может быть. На тебя это не похоже.

— Извините, пожалуйста. Сегодня я сплоховал.

— Садись. Я слишком хорошо тебя знаю.

— Простите, пожалуйста! Я хрюкал. Вернее говоря, кто-то в классе хрюкал, а если уж никто не признается, может, это я… Кто-то ведь виноват.

— Тебя устроит, если я запишу в классном журнале, что у тебя хромает дисциплина?

— Не устроит, но факт остается фактом. Вы же слышали хрюканье. Не в другом классе, а в нашем. У нас никто не признается. Кто-то ведь должен признаться.

— Хорошо, садись. Я доложу классной руководительнице о твоем поведении.

Урок кончается, и настает перемена. Настает перемена, к тебе подходит Дэнуц и трахает тебя по физиономии раз и два, да так, что у тебя до сих пор звон в ушах.

— Героя из себя корчишь? Славу на мне зарабатываешь? Иди жалуйся! Теперь у тебя есть причина накапать на меня. Иди и капай! Не пойдешь, еще получишь!

— Но-но, полегче! Не грози! Я тебе верну то, что получил. Верну при первом случае. А ябедничать не в моих привычках.

— Какой еще — первый случай?

— Тебе что, не терпится?

— Да.

— Сочувствую. Я могу терпеть, мне не к спеху. Сейчас у меня куча дел. Во-первых, мне еще предстоит разговор с классной руководительницей. Она меня отругает за то, что я хулиганил на уроке.

— Я хрюкал, а не ты!

— Теперь уже не имеет значения, кто. Инцидент исчерпан.

И вот звонок на урок. Математика, рисование, французский. Три урока, между ними две перемены. И на уроках и на переменах ты получаешь записки такого содержания: «Дэнуц — осел. Если классная руководительница устроит тебе разгон, мы встанем все и скажем, что ты тут ни при чем». Ты, конечно, на все записки отвечаешь решительным «Нет, не согласен!».

Начинается тот критический час — классного руководства, и никто тебя не ругает. Он мирно проходит, до звонка остается всего одна минута, и на этой минуте — вдруг неожиданность, совсем как в театре или, скорее, как на футболе, когда на девяностой минуте вколачивают ответный гол, и счет выравнивается. Кто-то встает с последней парты и что-то говорит, примерно, в таком духе, что в жизни случаются необдуманные поступки, бывают и сожаления; что человек иногда не отдает себе отчета и что в другой раз такое не повторится…

Но для классной руководительницы не это важно. Ее интересует вот что: почему человек признается с таким опозданием и кто побудил его признаться?

— Я не знаю… Может быть, потому, что Влад Костеску поступил благородно, — слышится с последней парты.

Влад Костеску — ты. Благородно поступил ты.

«Эге-гей. Слу-у-ша-ай-те все! Мне хорошо и весело!»

Вечереет. Но пока еще все видно, все ясное-ясное.

Не убегай, мой славный денек!

СЕКРЕТ

Когда они простились на углу возле киоска, где продают сиропы хуже некуда и где не бывает мороженого за один лей, Раду Думитреску (вы его знаете, он из третьего подъезда, известен под кличкой «The Saint» — Святой[1], у него частенько забинтована рука, для вида, чтобы думали, будто он ранен в перестрелке) предупредил:

— Ты у меня смотри! Все, о чем мы тут говорили, надо держать в секрете, языком не трепли! А то ведь завтра же все будут знать — и лопух Джику, и мартышка Виолета, в общем весь четвертый подъезд с очкастым Серджиу во главе. Запомни: это наш секрет. Я думаю, ты понимаешь, что это такое — секрет?

— Ну вот! Секрет… есть секрет, а что же еще? — сказал Фане.

— Точно! — подтвердил Раду и вдруг схватился за поясницу, страдальчески скрючился, словно ему прострелили живот. Но героическим усилием воли он устоял на ногах. — Точно, парень! — со стоном повторил он. — Что бы с тобой ни случилось, молчок!

Фане тоже почувствовал в эту минуту, как пуля врага пронизала его. Он хотел было закрыть глаза и прижать руку к сердцу, но последние слова Раду насторожили его. Он решил отложить свои страдания на потом и спросил:

— То есть как… что бы ни случилось? Что ты хочешь этим сказать? Может что-то случиться?

— Нет, — ответил Раду и дернулся, увертываясь от пули, чуть не попавшей ему в лоб. — Нет, это только так говорится.

— А! — понимающе сказал Фане и сжал левое плечо, потому что успел передумать: пусть лучше ему прострелят плечо, а не сердце.

Раду пошел покупать «Информацию»[2] для отца, а Фане направился домой. Идти надо всего сто метров, через минуту он будет дома, если бандиты за ним не погонятся, если нога не очень будет болеть — рана у него на плече зажила, но после того его пырнули в ногу малайским ножом.

Фане намеренно замедлил шаг, ему хотелось поразмыслить над секретом Раду Думитреску. Ясное дело, секрета он не выдаст. Ни при каких условиях.

Хоть тут что будь. Допустим, на него напали два пирата, связали и увезли его на необитаемый остров, потом приставили ему к груди пистолет и грозят: «Секрет или жизнь!» Он смирится с судьбой, гордо взглянет на них и скажет: «Жизнь, злодеи, жизнь! Секрет — никогда!» Или, к примеру, подходит очкастый Серджиу и начинает канючить: «Скажи мне секрет, а я тебе за это дам свой велосипед до зимних каникул!» Но он подденет пальцем очки — они у Серджиу вечно сползают на кончик носа — и ответит: «Не лезь в чужие дела, бобик! Меня не купишь за велосипед, тем более что он у тебя без фары». — «Я дам в придачу три австралийских марки с кенгуру», — «С кенгуру, говоришь?» — «Правда, правда, я сейчас принесу и отца не побоюсь: он если заметит, отлупит меня». — «О, святая простота! Да хоть бы ты всю коллекцию мне принес и целый вагон живых кенгуру в придачу, все равно секрет от меня не узнаешь!» Или, скажем, подсыпется к нему лопух Джику: «Фане, скажи секрет, и тогда исполнится твоя мечта. Ты уже не будешь просиживать штаны на скамье запасных. Беру тебя в постоянный состав свободным игроком». — «Ну нет, дорогуша, умру запасным, навек откажусь от футбола, переключусь на игру в «колдуны», но секрета тебе не скажу!»

— Фане, ты что, свихнулся, сам с собой разговариваешь?

Фане так и замер на месте от испуга. Перед ним стоял Мирча из двадцать четвертого дома. Да вы его знаете, у него кличка Мститель[3] — «The Avenger».

— Нет, это я так, — стал оправдываться Фане. — Голова у меня…

Мирча, тяжело раненный в спину пулей из кольта, калибр сорок четыре, сгорбился и кусал губы. Но теперь он тотчас забыл о своих мучениях и участливо спросил: — Голова болит?

— Нет, я здоров, — сказал Фане, — голова у меня забита… такое дело… секрет…

— Какой секрет?

— Ишь чего захотел! Нет уж, ты, пожалуйста, не выпытывай!

— Даже и не думал! — сказал Мирча. — Если секрет, значит, нельзя рассказывать, вполне нормально.

— Нормально, ненормально… — пробормотал Фане. — Все-таки мы с тобой друзья. Если пообещаешь никому не говорить… я бы, пожалуй, мог в общих чертах…

— Нет! Ни в общих, ни в частных. Молчок!

— Ну почему? — Фане возмутился. — Значит, ты не способен хранить секрет? Твердости не хватит?

— Положим, хватит. Не в том дело.

— Тогда я тебе скажу, — просиял Фане. — Я встретил Раду Думитреску, и он мне сказал…

— К чему ты это? Я не хочу слушать! — перебил Мирча.

— Пожалуйста! — скривился Фане. — Как хочешь… Если тебе так важно, чтобы все считали тебя железным…

— Чушь! Мне все равно, что про меня говорят.

— Вот молодец, хвалю! — засмеялся Фане. — Скажу тебе, и поставим точку! Святой собирается…

— Прекрати, уважаемый! Как ты не понимаешь, что меня это дело не касается. Держи секрет при себе и не навязывайся!

— Ладно, — с покорным видом сказал Фане. — Да, между прочим, ты знаешь, на днях я получу из ремонта свой велосипед. Могу тебе дать покататься, если хочешь…

— Конечно, хочу!

— И ту оранжевую марку Коста-Рики с деревьями какао… я надумал отдать тебе…

— Я знал, что ты добрый парень.

— Могу даже отдать тебе всю серию с аквариумом Констанцы. Хочешь?

— Спрашиваешь! Конечно, хочу.

— Тогда они твои. Только послушай! Раду Думитреску сказал…

Мирча даже попятился:

— Ты что? Опять начинаешь? Марки я возьму, но секретов не хочу слушать.

Фане чуть не заплакал:

— Ну почему?! Почему ты не хочешь послушать? Что я тебе сделал плохого? Даю тебе велосипед покататься. Отдаю марки. Целую серию аквариумную, а не какие-нибудь яблоки и груши. А ты даже на такой пустяк не соглашаешься… только выслушать… один секрет. Мне больше некому рассказать. Виолета в школе. У Джику — урок французского. Серджиу в наказание заперли дома, потому что от него пахло табаком. Только ты один и остался. Ну почему ты не хочешь понять меня? Что тебе, жалко послушать, да?

До двадцать пятого дома им оставалось метров пятьдесят. Нелегко было их пройти, на каждом шагу опасности. Шайка Джека следила за каждым движением, головорезы Джека стреляли из любой позиции — и в упор, и сбоку, и сзади. Нужна была отчаянная смелость, чтобы не сдрейфить перед ними…

ВСЕГО ПОНЕМНОЖКУ

Мальчик спускался по лестнице виадука, прыгая через две ступеньки. Он прикинул на глаз: до конца еще пять прыжков, и в этот миг наскочил на стайку девочек. Они поднимались навстречу и весело стрекотали. Должно быть, видели на улице какого-то смазливого артиста, который выступает по телевизору, читает глупейшие стихи и при этом раздувает ноздри, закатывает глаза. Девчонки теперь о нем спорят. Одна, скорее всего Мариана, уверяет, что у артиста зеленые глаза, а другая, пожалуй, она-то и есть Мариана, клянется, что голубые, «нереально голубые». Вот нелепость! Разве у такого ничтожества может быть что-то «нереальное»?

Мальчик не удержался и сердито процедил «трещотки», но все же позавидовал им, что у них есть время на всякую чепуху, что их всерьез интересует цвет глаз какого-то ничтожества, вполне «реального» ничтожества.

После, когда он шел мимо книжного магазина, он увидел там Мариану. Она просматривала книгу. Какую, он не разглядел, да ему и не надо было разглядывать, он и так знал, какую книгу может листать Мариана. Что-нибудь явно бредовое о путешествиях в жаркие страны, где водятся попугаи и разноцветные мухи. О крокодилах, которые ползают по раскаленным пескам, или же совсем наоборот — о белых медведях, которые лязгают зубами от холода. Такие книги с первой же страницы нагоняют тоску зеленую. А Мариана охотится за этой мурой, особенно если там что-то есть и про любовь, а это значит про ахи и вздохи, про тех, у кого на уме одна чушь. Подумаешь, любовь! Что в ней такого непостижимого? Серьезную книгу она, конечно, и в руки не возьмет. Например, словарь неологизмов. Замечательная вещь! В одну секунду ты можешь узнать, что «эвпатия» — это покорность страданиям. Там есть слова и потруднее, и все расположены в строгом порядке, по алфавиту. Одно удовольствие смотреть.

Мальчик пошел своей дорогой, и, когда мимо проезжал тридцать пятый автобус, рядом с шофером он увидел Мариану. На ней красная куртка и красная шапочка, через плечо перекинуты ботинки с коньками. Едет на каток, определенно едет на каток, ей можно, она ни о чем и ни о ком не думает. На ее месте он бы тоже так поступил, не то что на каток, а махнул бы даже в Синаю или в Предял[4] кататься на лыжах, на санках. Нет, по правде, неужели и он поступил бы так на ее месте? И не мучился бы? И совесть не грызла бы ничуть? Откровенно, по-честному? Ну, если начнешь задаваться такими вопросами, им и конца не будет! Не все же люди одинаковы, пусть каждый живет как хочет, вовсе не обязательно сравнивать себя с другими.

К витрине кафетерия он и близко не подходил. Знал, что Мариана у того столика, под картинкой. А картинка, между прочим, бездарная: толстый малолетний кретин заправляется какао. Мариана стоит у столика, ест ромовую бабу и пьет «Пепси». Думает ли она о чем-нибудь? Нет. Абсолютно ни о чем не думает.

У газетного киоска он остановился, намереваясь купить журнал.

И когда он шарил в кармане, искал монетку в три лея, Мариана хлопнула его по плечу. Он не оглянулся. Нашел монетку и протянул киоскерше. Мариана опять хлопнула его по плечу. Тогда он обернулся и спросил:

— Ты чего?

— Просто так, — сказала девочка, — увидела тебя и решила подойти.

— Я тебя видел.

— Не мог ты меня видеть, — засмеялась она. — Я только сейчас прилетела.

— Это ты хорошо сказала. — Он тоже засмеялся. — Можно подумать, что ты и вправду с неба прилетела.

— Наверное, потому, что я взглянула вверх.

— Возможно.

— Как у тебя с уроками?

— Неважно, Мариана. А у тебя?

— Какая я тебе Мариана? — удивилась девочка, у нее даже лицо вытянулось.

— Разве я сказал «Мариана»? — У него тоже был удивленный вид.