Помоги проекту - поделись книгой:
Телеграмма:
«Актрисе Арагвиной. Театр.
Ваш сын умер. О болезни не считал нужным вас извещать. Какое вам до нас дело. У вас сезон. Та, которая заменила ему мать, в отчаянии. Пехотин».
Написано на обложке роли Офелии:
«Прошу в моей смерти винить антрепренера Архарина и режиссёра Патрасского. Это они, они виноваты во всем. Это из-за них я пускаю себе пулю в лоб! Они довели меня своими интригами. Пусть весь мир знает об этом. Прошу напечатать это письмо в „Театре и искусстве“[9] и в „Рампе и жизни“[10]. Пусть весь мир знает. Это моя последняя воля. Я проклинаю, проклинаю, проклинаю их! Артистка Елизавета Арагвина-Номарская».
Недурная почтовая бумага.
«Милый друг!
Я писатель, а не читатель. А Вы заставляете меня читать рецензии этого дурака Аносова. Что он хотел этим сказать: „Игра г-жи Арагвиной-Номарской всегда ярко и определенно индивидуальна“. Обругал Вас или похвалил? А черт его знает! Ну, кто читает рецензии? В редакциях отправляют в рецензенты несчастных, которые так глупы, что даже правительства обругать не умеют. Их и отправляют ругать актеров. А антрепренеры сажают их на кресла с пятнами или с прорванным сиденьем, чтоб не было заметно. Вот что такое рецензент. А Вы волнуетесь! Самое главное, что написано: „Подано три букета“. Публика ходит в театр смотреть, как актрисам подают букеты. А на остальное чихните, милая! По-моему, он просто в Вас влюблен и теперь начнет Вас допекать своей философией. Это у него всегда так. Как влюбится – так и начинает ругать актрису за красивую наружность. „Показывала ручки, ножки“. Со сладострастием, подлец! Или допекает философией. Целую Ваши красивые ручки.
P. S. Вот что Вы себе палец прихлопнули каретной дверцей, – это прескверно. Может ноготь сойти. Бррр! А они у Вас прекрасивые. Кланяйтесь от меня Вашей manicure. Думайте о своих ногтях и не думайте о рецензентах».
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа Елизавета Ивановна, артистка! Ежели Вам будет нужно что из подержанных платьев в кредит, или сами захотите что продать, спрячьте мой адрес: Новослободская улица, собственный дом, домовладелица Дарья Арбузникова. Имейте в виду, что продаю в кредит и не беспокою. Многие Ваши товарки, которые прежде Вашего тоже были актрисами в нашем городе, имели со мной знакомство, очень меня уважали и после благодарили. Затем остаюсь уважающая Вас
Недурная почтовая бумага.
«Богиня!
Нет, Вы задались целью загнать меня в гроб в цвете средних лет! Ни одна женщина ни одному мужчине не задавала столько адских задач. Прислать Вам почитать интересную книгу! Интересные книги, милый друг, пишутся по-французски. А русские книги умные и „скудные“, как очаровательно Вы говорите. А, впрочем, пошлите в библиотеку хоть за „Преступлением и наказанием“[11]. Только не читайте там, где сплошь напечатано. Ну это к черту! Это психология! Никакой психологии на свете нет. А читайте там, где строчки начинаются черточкой. Одни разговоры. Довольно занимательный уголовный роман. Даже спать потом будете бояться! Невероятного достаточно: случая не было в уголовной практике, чтобы убийца какие-то звонки потом ходил слушать. Ну, да не стану разочаровывать. Читайте, верьте и будет страшно. Удовольствие полное. Я уверен, Вам понравится.
А что ноготь не сойдет – очень хорошо. Дешево отделались. Вперед наука.
Целую этот ноготь.
Почтовая бумага голубого цвета.
Сверху напечатан девиз:
«Живите в театре, умрите в театре. Белинский»[12].
«Елизавета Ивановна!
То, что Вы мне сказали вчера при нашем знакомстве, кратко можно резюмировать так: „Оргиастическая окраска Вашего исполнения покоится всецело на глубоко индивидуалистическом процессе Вашего творчества“. Это бесповоротно! Я искренно рад, что Вы интересуетесь философией, – нам легче столковаться. Посылаю Вам, как Вы называете для легкого чтения, „Мир как воля и представление“ Артура Шопенгауэра[13]. Но все же я стою на своем и буду стоять, пока Вы меня не собьете: настольной книгой актера должно быть „Об ощущениях и их выражении у человека и у животных“ Чарльса Дарвина. Только здесь Вы почерпнете основы для объективизма внешних выражений. Иначе, предупреждаю Вас: Вы погибнете в пучине индивидуализма. Конечно, многие наблюдения и выводы Чарльса Дарвина рассеяны и у Вильяма Шекспира. Но я лично предпочитаю для Вас Чарльса: у него все это сконцентрировано. Вас, кажется, неприятно поразило и даже как будто обидело слово „и животных“. Увы! Несколько зоологическая точка зрения необходима, чтобы спасти от метафизической бездны. Продумайте несколько вечеров, и Вы со мной согласитесь.
Уважающий Вас
Письмо, написанное мелким-мелким почерком, на бумаге с изображением двух лилий:
«Я та самая, которая бросила в Вас букетом фиалок и, извините, попала Вам в глаз. Я та самая, которая всегда переходит Вам дорогу у подъезда театра, когда Вы хотите сесть на извозчика. Я делаю это сознательно. Я обожаю Вас! Я хочу быть около Вас непрестанно, каждую секунду. Быть Вашей горничной. Снимать, надевать Вам чулки. Сердитесь на меня, ругайте, бейте меня, но я Вас обожаю, моя Лизоида! (Таким именем я Вас ласкаю в своих мечтах). Я буду ждать Вашего ответа у подъезда гостиницы. Вы меня узнаете по клеенчатой шляпе и букетику красной гвоздики. Отвечайте „да“ и бойтесь ответить „нет“.
Ваша, как Вы моя,
Недурная почтовая бумага.
«Бисмарк[14], а не дама!
Это Вы чудно придумали. Пугнуть Аносова философией! Теперь он Ваш! Любит, чтоб с ним философствовали. Этакий идиот!
Пуганите его так:
„Глубокоуважаемый Агафон Петрович! Индивидуализм, – пишете Вы. – Пусть будет индивидуализм! Но возьмем формулу Тарда[15], – надеюсь, Вы его не отвергаете? „Толпа глупее самого глупого человека среди нее“. Следовательно, публика глупее самого глупого зрителя. И, руководясь ее восприятиями и переживаниями, я буду руководиться самым глупым из зрителей? Где же выход, дорогой Агафон Петрович? Где выход? В чем, кроме индивидуализма, я найду стимул для творческой работы? Вот что мучает меня, разрывает мою артистическую совесть. Актер или толпа? Мое „Я“, – или их „Они“? Мое или их переживанье? Чувство или его отражение? В чем задача искусства? Вот о чем мечется моя бедная душа. Вот что прошу Вас разрешить, cher maître! [16] (По-русски подходящего слова нет). Очень Ваша“.
Следует подпись.
Глупее ничего нельзя составить. Ему понравится.
Хотите ушибить его окончательно, добавьте:
„Где же постулат? Постулат где?“
Постулат здесь ни при чем. Но он будет польщен, что к нему обращаются с этим непонятным словом.
А самое лучшее, по-моему, позовите его как-нибудь, когда не играете, и сделайте его счастливым. Ему удовольствие. А Вам все равно. А то еще с философией!
Недурная почтовая бумага:
«Письмом моим, милостивая государыня, воспользовались, а меня ругаете. Вот благодарность и логика! Но ведь Вам потому со мной и приятно, что я единственный человек, который в Вас не влюблен. По крайней мере, не уверяю Вас в этом по вечерам.
Вы меня даже за мужчину не считаете, и я так и жду, что Вы, забывшись, начнете при мне раздеваться. Это-то Вам и приятно. Не правда? Отрадно, что уцелел на свете хоть один человек, не „поклонник Вашего сложения“. Без удовольствия не могу вспомнить этого выражения. До чего пошло! Хотя, знаете ли, я с удовольствием посмотрел бы Вас в водевиле „Девушка-гусар“[17] или „Чудо нашего столетия“[18]. Ну, вот видите, и рассмеялись? А говорите: „сердитесь! Как не стыдно такие советы насчет Аносова давать?“ Да разве на меня сердиться можно? На меня еще никогда никто не сердился. Не сердитесь вообще, это плохо для цвета лица.
Клочок почтовой бумаги голубого цвета, вверху напечатано:
«Живите в театре, умрите в театре. Белинский».
Написано:
«Где стимул? Где постулат? Страшные вопросы задаете Вы, Елизавета Ивановна!»
Остальное оторвано.
На обороте можно прочитать слова:
«Ваше пластическое сложение дает возможность эллинских переживаний…»
Письмо на бумаге с изображением двух кошек.
Мелким-мелким почерком:
«Я ненавижу Вас и люблю. У меня серная кислота для Вас и нашатырный спирт для себя. Я ненавижу Аносова, – как он смел Вам поцеловать руку? Предупредите его, что если он посмеет сделать это еще раз, он получит пулю в затылок. Я не выхожу без револьвера. Да, это я украла пудру из Вашей уборной, когда Ваша разиня горничная побежала кокетничать с маленькими актерами. Я пробралась за кулисы. Я проберусь везде. Я торжествовала, когда Вы ударили по щеке Вашу горничную. Ваша рука была послушна моей воле. Я бы ее исколотила, как она смеет дотрагиваться до Вас. Я с упоением слушала, как Вы кричали и бранились, и сжимала пудру до того, что у меня внутри одна пудра! Я бы как музыку слушала Вашу брань и терпела, как поцелуи, Ваши удары. Я не позволю Вам иметь другую горничную. Жду ответа с нашатырным спиртом. Бойтесь ответить „нет“.
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа артистка! Хотя Вы на мое первое письмо ничего не ответили, но у меня есть случайное кружево. Отпущу в кредит. Насчет того, чтоб Вы могли расплатиться, я позабочусь сама. Вы меня понимаете. И никто не узнает.
Уважающая Вас
Недурная почтовая бумага.
«Веселая Елизавет[19]!
Вы меня спрашиваете, что я думаю о Гедде Габлер[20]? Я совсем не думаю о Гедде Габлер! Ну ее к черту, Гедду Габлер! Ребус, а не пьеса. Если и в театр еще ходить, для того, чтобы думать, – на кой тогда шут и жизнь? Так и не проживешь, а продумаешь жизнь. Театр есть место удовольствия. Так и публика думает, и требует, чтобы ей в театре даже буфет был. Играйте, как бог на душу положит. Поклонники, все равно, подведут философское объяснение под игру. Целую Ваши милые пальчики.
Письмо сначала было разорвано на четыре части, но потом положено в конверт.
«Мой милый друг!
Вы знаете, как едят спаржу. Едят кончик и бросают остальное. Поступим также с любовью. Съедим одно увлечение. Пусть о том, что случилось вчера, останется воспоминание, как о головокружении. И только. Поскользнулись и упали в грязь. Но грязь из розовой воды и цветов. Переменили костюмчик, – и пошли дальше. Костюмчик запачкан, – все-таки грязь. Но вспомнить приятно: цветы и запах роз. И угрызения совести есть: поскользнулась. Но и сознание: а все-таки было недурно, кружилась голова. Мы чокнулись и выпили по бокалу шампанского. Зачем же пить непременно „дюжину“? Ни похмелья, ни головной боли, – ничего. Вы очаровательны. Я бы хотел обнять Вас, – и буду жить с этим очаровательным желанием и воспоминанием.
А лучше друга и преданнее Вам не найти.
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа актриса!
Я хочу, чтобы у Вас была вещь. У меня есть серьги случайные. Вы мне ничего не отвечаете, может быть, через то, что Вы обо мне не так поняли. Ну, так пишу яснее. У меня есть три господина, которые за эти сережки заплатят. Теперь, надеюсь, поняли. А потому поспешите, потому что господа могут и уехать. Пишу Вам в последний раз. Если и это письмо оставите без ответа, – то каша за брюхом не ходит. Я хотела Вам сделать доброе, а там как знаете. Я бы не писала, если бы меня к Вам не посылали. А впрочем, уважающая Вас
Недурная почтовая бумага.
«Вот нахал! – скажете Вы, – а я все-таки пишу. Вы не отвечаете на поклон? Это даже хорошо при нынешней моде. Когда дама кланяется, султан некрасиво колышется. Но Вы сердитесь? Милый друг! В разных городах Российской империи у меня 14 жен. „С ума сойти!“ – как любите говорить Вы. Подумайте! И Вы были бы 15-ой? Ну, рассудите Вашей милой умной головкой. Ну, что было бы хорошего? Ей-богу, мне страшно жаль, что я Вас огорчил. Честное слою! Но что же делать? Случилось и случилось. Плюньте. Забудьте. Не сердитесь. Не допускайте, чтобы жизнь причиняла Вам царапины. Скользите. В этом вся мудрость.
Целую, хоть и недостоин, хоть и негодяй, Ваши красивые руки.
Листок почтовой бумаги.
«Многоуважаемая
Поделиться книгой: