Помоги проекту - поделись книгой:
Я опять подумал с мимолетным сожалением о невозможности выпить для решительности, алкоголь для мен будто перестал существовать в этой реальности, и совершенно неожиданно нашел дерзкий и хулиганский ход. Идея пришла мне в голову лишь потому, что я с удовольствием читал про «ментов» Кивина.
Я дошел до ближайшего хозмага, купил бутылку какого–то растворителя, в аптеке взял упаковку ваты и, сложив все это в полиэтиленовый пакет двинулся обратно к дому. Дождавшись пока в подъезде воцариться относительная тишина я распорол своим знаменитым выкидником дерматин, напихал туда ваты, обильно окропил дверь растворителем, чиркнул зажигалкой и ссыпался по лестнице. Через мгновение я был у телефона автомата, 01 набирался без монетки, так что пять минут спустя я прогулочным шагом возвернулся во двор и с удовлетворением отметил, что дым из подъезда сочится.
Тут завыла сирена, пожарники, как бы над ними не иронизировали, были и есть людьми расторопными. Я дождался красной машины и вошел в подъезд, где уже хлопали мощными дверями встревоженные жильцы.
На третьем этаже дверь была открыта лишь у неприветливой дамы в фартуке. Сквозь дым она меня не увидела, продолжая поливать соседский дерматин из кастрюли.
Меня отпихнул парень в каске и жесткой куртке. Он был без шланга, но с огнетушителем, который тот час пустил в ход.
— Мальчишки балуются! — подала голос соседка.
Пожарный промолчал.
— Там старушка живет, — подал голос я, — как бы не задохнулась…
— С улицы лестницу тянут, — ответил парень, не оборачиваясь.
— Я поспешил на улицу. Действительно, выдвижная лестница уже прикоснулась к окнам, там стоял пожарный и что–то тревожно говорил в переносную рацию.
Не знаю, какой бес толкнул меня к активности, но я вмиг засеменил по лестнице, оттолкнув нижнего пожарного, дополз до конца, отметив про себя, что ступеньки удобные, заглянул в окно и с удовлетворением отметил, что не зря всю эту кутерьму затеял. В грязное окно был виден смазанный интерьер комнаты, где не было никакой мебели, кроме уродливого лежака, покрытого тряпками. На лежаке сидел громадный мужик в трусах и майке. Одной рукой он держал за ошейник дога, а другой — полураздетую девушку. Он зажал ей шею сгибом локтя.
— Задушит, — закричал я пожарнику, — делать надо что–то!
Тот не ответил. Он, как ни странно, почти не обратил на меня внимания, видно принял за мента. Он что–то подтягивал за матерчатый тросик, и посмотрев вниз, я увидел, что это шланг с блестящим наконечником.
Парень, как я понимаю, быстро сообразил, что в доме не ладно, и что виной тому не пожар. И принял решение с присущей пожарным прямотой. Он взял в руку наконечник, привычно перекинув шланг через плечо, левой рукой снял с пояса пожарный топорик, вышиб стекло и направил в окно струю воды.
Это была мощная струя, она заткнула пасть беснующемуся догу и свалила мужика на спину. Девчонку он выпустил, она упала на пол. Из соседней комнаты показалась старушка в черном платье, махающая сухой ручкой, как бабушка–смерть, потерявшая косу.
— Ну что ж, — обернулся ко мне пожарный, перекрывая воду. Иди, работай. Я отсюда, если что, подмогну.
Он явно принял меня за мента. Но это для меня уже не имело значение. Я впрыгнул в комнату, залихватски вытащил пистолет и направил его на старушку:
— Где вторая девочка?! — заорал я.
Ошеломленная бабка показала ручонкой себе за спину. Я отпихнул ее, ворвался во вторую комнату и увидел, что девчонка совершенно обнажена и прикована наручниками к батарее отопления.
— Посиди тут, скоро освобожу, — сказал я, возвращаясь на основное место драмы, где мужик уже очухался, да и пес подозрительно быстро пришел в себя.
Мужик встал, я выпалил из своего идиотского пистолета, забыв прикрыть лицо…
Кинга затрубила, распахнула пятисоткилограммовые шипастые двери, удивительно легко для своей пятитонной туши сошла с прицепа и побежала по полю. Толстая цепь беспомощно волочилась за ее правой задней ногой.
Слониха бежала целеустремленно, около вагончика бухгалтерии, посреди зоозала, остановилась, будто вспомнила что–то, помахала хоботом и начала отчаянно чесаться о вагончик. Из бухгалтерии раздался отчаянный крик Татьяны Леонтьевны, жены директора.
…Буквально пять дней назад директор вызвал меня. Я зашел, как был, в грязной спецовке, сапогах, пахнувших навозом, держа в левой руке верхонки.
— Садитесь, — вежливо сказал директор, — есть серьезный разговор. — Я аккуратно сел на краешек стула, сделал внимательное лицо. В этом зверинце я держал себя отчужденно, почти не общался ни с кем, кроме зоотехника. Отношения же с директором ограничивались утренним приветствием.
Когда я устраивался на работу, я пояснил отсутствие трудовой последней отсидкой. Предъявил паспорт, военный билет, справку об освобождении. Справку он изучил внимательно, оформил меня с двухмесячным испытательным сроком, ни о чем не спросил, Под жилье мне выделили нищую комнатушку в фасадном вагоне; крыша там отчаянно текла, но я был там один, в отличие от жилых вагонов, где рабочие жили по трое–четверо. Поэтому, несмотря на отсутствие комфорта, я был доволен.
— Вам не надоело убирать говно? — начал директор, испытующе смотря на меня.
— Я знал, на что шел…
— А что если я предложу вам должность своего заместителя по зооветеринарной работе? Такой должности у нас нет, но я ее введу в штатное расписание.
— Простите, но мое нынешнее положение устраивает меня.
Директор изобразил на своем маловыразительном лице удивление:
— Оклад всего на шестьдесят рублей меньше, чем у меня.
— Вы, наверное, догадываетесь, что я не стеснен материально.
— Что же тогда вас заставляет трудиться простым работягой за нищенскую плату?
— Я же говорил вам при трудоустройстве. После тюрьмы отношение ко мне в городе настороженное, вернуться в редакцию мне пока сложно. Вот я и решил некоторое время потрудиться в нейтральной организации, в нейтральной должности. Жилье бесплатное, интересный маршрут, необременительная работа, если относиться к ней добросовестно…
— Послушайте, — начал директор подход с другого конца. Он явно был несколько ошарашен моим отказом. — Мне очень не хватает грамотного порядочного помощника. Все эти алкаши, вы же сами видите… А Филиппыч, хоть и не алкаш, но толку от него мало. Сачок и болтун. У меня большие планы, вы же слышали, что мы строим новый цирк. Фирменные вагоны, зооклетки, модерновый фасад. — Он протянул мне эскиз новой конструкции, действительно впечатляющий. — А я прикован к зооцирку, хотя надо чаще быть на заводе, где выполняется заказ. Металл доставать, фанеру, декоративные элементы — все. А тут в командировку боишься уехать.
— Мне очень приятно ваше доверие, — сказал я проникновенно, — но для этого вовсе не обязательно обременять меня руководящим чином. Я и без того готов подменять вас на время командировок.
— Ну, знаете. Это как–то не принято. Да и не имею я права оставлять за себя простого рабочего. Я вот в отпуске три года не был — не на кого хозяйство оставить. Нет, надо, чтоб вы были при должности. Да и главк не одобрит, я же туда сообщаю, кто за меня остается.
— Ну, а что хорошего, если за вас останется бывший зэк?
— Кто об этом знает? Достаточно, что вы с дипломом, я же ваш военный билет видел, там сказано, что вы закончили университет.
Он был настолько настойчив и убедителен, что я имел глупость согласиться. И в тот же день он улизнул в командировку, оставив меня за директора, через сутки надо было начинать переезд, а в этом деле у меня совершенно не было опыта.
После того, как вывесили приказ, я получил некоторое удовольствие, глядя на рожи главных инженеров, коммерческих директоров, администраторов и прочей швали. Особенно меня умилила Тося: она восприняла решение директора за откровение свыше, и в тот же вечер прибежала ко мне с докладом на пьяницу–электрика, двух шоферов и бедного Жору, который как–то неосторожно провел в вагончик девицу.
И вот, не успели мы закончить переезд, только зоозал построили, а склады и жилье были еще в пути, как случилась беда — выскочила из своего фургона слониха, грозная Кинга, покалечившая за свои тридцать лет немало людей.
Зоозал строится просто: зооклетки с животными выставляются так, чтобы они образовали прямоугольник. Спереди этого прямоугольника ставятся фасадные вагоны, средний из которых — вход с будкой контролера, правый и левый — кассы и кабинеты (в одном из таких фасадных вагончиков и находилась моя каморка). Задняя же часть прямоугольника закрывается слоновозом. Потом все клетки спереди огораживаются переносными, метровой высоты барьерами и зверинец готов к приему посетителей.
Так вот, на счастье, зоозал был уже построен и Кинге некуда было убежать. Единственная дыра — рядом с ее фургоном (через нее обычно заезжает водовозка мыть животных и заполнять бассейн белого медведя) — пока ее внимания не привлекла. А я уже послал рабочего к шоферам, чтоб до приезда пожарников и эту дыру перегородили какой–нибудь машиной. Тем временем Кинга, облюбовав вагончик бухгалтерии, плотно прижалась к нему боком и стала чесаться, как это делают свиньи у забора. Вагончик, естественно, затрещал и затрясся, а жена шефа от ужаса завыла.
Орала она классно, но Кинга внимания не обращала — чесалась. Похоже, эти визги ее даже забавляли, возможно, они напоминали ей родные джунгли и крик каких–нибудь экзотических обезьян или птиц. Вагончик ходил ходуном, Татьяна Леонтьевна чувствовала себя там, скорей всего, как в утлом суденышке во время шторма… Потом, когда все кончилось, я пытался узнать — не ощущала ли она приступов морской болезни, но «бух» обиделась и долго со мной не разговаривала.
Два отчаянных водителя на тягачах выскочили на поле зоозала и попытались отвлечь слониху. Когда машина подъезжала слишком близко, она угрожающе делала шаг ей навстречу, и машина стремительно пятилась. Еще бы, Кинге перевернуть этот тягач — раз хоботом шевельнуть. Но отвлечь ее удалось. Она переместилась в другой угол зоозала, один из шоферов подрулил прямо к крылечку бухгалтерии, Татьяна Леонтьевна выпорхнула оттуда и они благополучно умотали от места битвы подальше.
Трагичное и смешное всегда рядом. На поле вдруг показалась нелепая длинная фигура с тросточкой. Это проспался с похмелья и вышел на прогулку художник — высокий старик с шикарной гривой седых волос, заслуженный ветеран трех ЛТП. Он шел прямо на слониху и та даже замерла на миг от его наглости. (Потом художник рассказывал нам, что слониху он увидел сразу, но не придал значения: чертиков он видел уже вчера, зрелище привычное, вот и отнес слониху к новым фокусам похмельных синдромов).
Кинга прижала уши, вытянула хобот горизонтально и вдруг завизжала, как ржавая циркулярная пила. Мгновенно потеряв вельможную неторопливость и тросточку, художник подпрыгнул, сделал в воздухе крутой разворот, которому позавидовал бы Брюс Ли, и с огромной скоростью нырнул под ближайшую зооклетку. Зооклетки во время переездов закрываются щитами на петлях — фартуками, в рабочее время эти фартуки открываются, касаясь земли, создают определенную защиту от безбилетников. Так этот толстый, из многослойной фанеры фартук художник пробил, как папиросную бумагу.
…Я старался подружиться с Кингой с первого дня. Ни разу не подходил к ней с пустыми руками. Она очень изящно брала сахар или кусочек хлеба своим чутким, подвижным кончиком хобота. Не менее культурно пила из бутылки. Впрочем, что ей бутылка! Один засос хобота — ведро. А потом вставляет хобот в треугольник рта и смакует, будто коктейль через соломку, растягивает удовольствие.
На расстоянии эта своенравная дама принимала меня любезно. Но любая попытка вступить на платформу завершалась четким ударом хобота, после чего полет не менее чем метра на четыре был обеспечен. Свой фургон она считала суверенной территорией и внимательно охраняла каждую пядь «родной земли» от вторжения. Единственно слоновожатому разрешалось лазить как по платформе, так и по слонихе.
Но слоновожатый уволился неделю назад. Алкаш он был изрядный, так что особого разочарования от его ухода мы не испытали. Удручала только Кинга. В слоновозе сзади есть маленькая дверка. Через нее убирается навоз. Внизу дверки — желоб, по которому пропущена толстая цепь, замкнутая на задней ноге. Цепь, которая и снаружи должна быть на крепком замке и которую кто–то отсоединил под утро — явная диверсия, но не против меня, а против директора, так как его отъезд и мое назначение были для всех сюрпризом.
Скучая по слоновожатому, Кинга блюла территорию неприступно. Даже попытки вычистить навоз железной палкой со скребком — крайсером, по цирковому, — она пресекала беспощадно, изворачивалась на удивление гибко в этом тесном фургоне и отбирала толстую железяку, вмиг превращая ее в замысловатую загогулину. А уж залезть туда — и мечтать было нечего. Сразу пятилась, стремясь раздавить, да еще и лягаться пыталась…
Прибыли пожарные. Кинга как раз направилась в обход животных. Внимательно, как добросовестный натуралист; осматривала каждую клетку, у пони задержалась, просунула хобот сквозь прутья, почесала удивленную лошадку. Хищники жались от этой громилы в углы, одни белые медведи бесстрашно бросались на прутья.
Какой–то доброжелатель вызвал милицию. По крышам вагончиков рассыпались фигуры с автоматами. В какой–то мере это было правильно, если разъяренная слониха вырвется в город, она может много бед натворить. Но автоматом–то ее не сразу убьешь, только разозлишь поначалу еще больше.
Кинга подошла к проходу и пожарные включили струю на полную мощность. Сперва они, как положено у растяп, направили гидрант на меня; вода сшибла меня с ног. Потом переключились на слониху. Давно Кинга не получала такого удовольствия: она поворачивалась то одним боком, то другим, фыркала, берегла глаза от мощного напора струи.
— Эй, Иваныч, — окликнули меня.
Мужественная Татьяна Леонтьевна оправдала звание жены директора. Под ее руководством уже закупили вино, водку, принесли мне ведра с уже растворенным в воде сахаром, буханки хлеба. Я, стоя в фургоне, начал подманивать слониху. Умытая, довольная, она увидела своими, маленькими на общем фоне глазками, лакомство охотно подошла, принюхалась, радостно выцедила ведро, куда я набухал литр водки, закусила буханкой хлеба.
Я отошел в глубь фургона, но Кинга на эту провокацию поддаваться не желала. Если бы она могла говорить, то сказала бы: «Хрен я туда зайду когда–нибудь. Сиди сам в этой камере!»
Жора в это утро был трезвым. А трезвый Жора вполне оправдывал звание инженера, что по–французски значит умелый человек. Рядом со слоновозом появилась длинная шея крана, который сгрузил толстую бетонную плиту с петлями арматуры. Я продолжал отвлекать внимание Кинги алкоголем и хлебом, а Жора бесстрашно дотянулся палкой до цепи, подтянул ее к плите и крепко примотал к петле. Кинга попала на прикол, как оставшийся без руля военный корабль.
Оставалось загнать ее в слоновоз. Но это уже было делом техники. Сквозь заднюю дверь фургона пропускался трос, к которому крепилась Кингина цепь. Сам трос был зацеплен другим концом за машину. За рулем — самый опытный водитель. Тихонько, буквально по вершку подтягивает он слониху, а та, не раз уже попадавшая в подобные переделки, покорно, хоть и без охоты, заходит в свой фургон.
— Я закрепил цепь снаружи, выпрямился. Грязный, мокрый, исцарапанный. Взглянул на часы. Три часа, оказывается, «воевали» мы с Кингой.
Еще оставалось много дел. Надо было ехать в милицию, оправдываться, чтоб напуганные власти не запретили нам гастроли, надо было оформить счет на оплату пожарникам, надо было заканчивать переезд, надо было составлять акт о чрезвычайном происшествии, могущем привести к несчастному случаю. Дел было много. Я в очередной раз проклял себя за то, что согласился принять должность, и пошел переодеваться.
Фотограф тронул меня за рукав:
— Иваныч, — сказал он, — я снимал.
— Получилось? — спросил я.
— Конечно. Я с соседнего дома снимал. И менты на крышах, и как она художника гоняла — все.
— Сделаешь на мою долю?
— Конечно.
В моей голове мгновенно возник сюжетный видеоряд фоторепортажа в зарубежной прессе и радужные бумажки валютного гонорара.
Идея была хорошая. Но директор, сразу по приезде вызвал фотографа и пленку изъял. Он был умным человеком, мой директор.
Зато Кинга после этой истории меня признала и пустила в фургон.
Совершенно измочаленный откинулся я на спинку жесткой скамейки вагона. Глаза до сих пор щипало, в горле першило. Накашлялся я от этого газа порядком. И накашлялся, и наплакался, и наблевался.
Выстрелил я метко, струя газа угодила в маньяка, успешно от него отразилась, полосонула меня и растеклась по комнате. Хоть я и прикрыл лицо, но облако мерзкого газа меня все же достало. Ничего убийственного, никакой потери сознания. Просто мне в морду швырнули горсть перца, который аккуратно вцепился мне в глаза и носоглотку. Сквозь подступающие слезы я увидел морду дога (облако газа еще не опустилось вниз), сделал второй выстрел прямо в огромную пасть. Тут в отечественном оружии что–то заело и пистолетик вообразил себя автоматом, аккуратно разрядив обойму в разные стороны. Комната превратилась в перечный склад, а я на ощупь пробирался к окну, водя слепыми руками и, конечно, наткнулся на мужика, который занимался тем же…
Короче, пожарные меня вытащили, мужика скрутили, комнату проветрили. А потом приехала милиция и оперативника почему–то больше всего интересовало, есть ли у меня разрешение на газовой оружие? Уже потом, когда в моей голове чуток посвежело, я понял, что опергруппа не желала делиться со мной лаврами поимки маньяка и таким своеобразным «наездом» советовала отвалить.
Я человек понятливый. При общении с ментами моя понятливость возрастает в прогрессии, равной количеству звездочек на погонах мента. Поэтому я свалил — ушел на метро, посидел чуток в скверике, отдышался, слегка умылся снегом и спустился под землю.
Мне следовало доехать до станции Полежаевская, где буквально в нескольких шагах от метро я снимал квартиру с обстановкой. Внизу массивной кирпичной многоэтажки располагался военторг, я жил на втором этаже и квартира была вполне приличная, хоть и скудно обставленная. Платил я за эти «хоромы» 200 баксов в месяц, по московским понятиям немного. Конечно, я мог купить себе скромную квартирку, у меня оставалось еще около 30 тысяч зеленых, но я еще не определился в своем будущем. Оставались неясности и с «мстителями», которые заказали мне Гения, и с Ангелами, которых мой отказ похоже задел за живое. Правда чиновники Гения уверяли меня, что ни те, ни другие мне каверз чинить не будут. Но я давно уже разуверился в богатеньких русских, их обещания напоминали их бизнес — нечто неосязаемое и явно уголовное.
Поезд шел без пересадок, он был полупустым, главный поток пассажиров уже схлынул. И, когда на Беговой, вошла группа юнцов, я не обратил на них внимание. Тем более, что сидел на предпоследней скамейке спиной к вагону. Но тревожный гомон заставил меня обернуться.
Моим слезящемся глазам представилась сцена, достойная кисти Сальвадора Дали. В центре вагона на скамье девушка с парнем нахально трахались, а остальные парни ходили по ошарашенному вагону и взимали плату за экстравагантное зрелище. Да, велика и могуча российская мысль, до невероятных проказ воспаряет наш обыватель!
Пистолет мент мне не отдал, посоветовав не баловаться с такими игрушками или выправить разрешение. Даже, если б он был, прикасаться к этому гадючьему оружию меня можно было заставить лишь под страхом смерти. Драться со здоровенными молодыми качками тоже бесполезно, да и требовали они сумму для меня невеликую — 200 рублей. У меня только в кармане куртки валялось смятых бумажек гораздо больше, не считая плотной пачки пятисоток в бумажнике. Я отдал деньги и спросил, сколько они зарабатывают за сеанс?
Пацан, ехидно улыбаясь, ответил.
(Я не считаю возможным привести тут его ответ. Лучше расскажу аналогичную историю. Иностранный инженер слышит напряженный разговор между мастером и рабочим на заводе и просит перевести содержание спора. Переводчик на миг заминается, потом говорит:
— Мастер просит рабочего изготовить деталь, аргументируя это тем, что он находится в интимных отношениях с матерью рабочего. Рабочий отказывается, аргументируя это своими интимными отношениями с мастером, матерью мастера, начальником цеха, директором завода и самой деталью, причем в противоестественных позах).
Я внимательно выслушал юнца. Произойди наш диалог несколько часов раньше, я бы не удержался, ввязался бы с молодежью в конфликт. Но сейчас я был вымотан до предела. Поэтому я надвинул шапочку на глаза и отвернулся. И уже в который раз задумался, отчего это меня находят самые невероятные события? Может я и впрямь гигантская флуктуация?
Через двадцать минут я отпер своим ключом квартиру, разделся в прихожей, прошел на кухню и заварил крепчайший кофе. В чашку я набухал четыре ложки сахара, вышел в комнату, уселся на диван и включил телевизор. (Хозяйка оставила мне черно–белый «Темп», но я не стал жадничать, купил «Самсунг» с видиком, двойку). Включил я его не зря, меня интересовала информация о Столярном переулке. Когда я оправдывался перед оперативником, подъехал микроавтобус с телевизионщиками.
Я смаковал кофе и ждал утренних новостей, изредка переключая каналы. Я своими «наперченными» глазами не разглядел, какая кампания приехала.
Но еще до новостей телевизионных меня, как выяснилось, ожидали новости прозаические. Позвонил некто и сообщил, что «заказчики» по просьбе влиятельных лиц меня простили, но я должен вернуть аванс и заплатить неустойку.
— И сколько это теперь у вас будет? — с еврейским акцентом спросил я.
— Не у нас, а у тебя, — ответил мне грубый Некто, не забыв упомянуть о своих сексуальных домогательствах к моим родственникам. — Десять аванса и двадцать неустойки. Срок — до вечера!
— Вы очень любезны, — сказал я без всякого акцента.
Я настроился, было, еще поговорить, но трубку повесили. Пришлось вернуться к телевизору.
Новости сообщили, что при обыске в квартире маньяков в холодильнике обнаружили останки их прошлой жертвы: части тела, нарезанные на куски. Следовательно я спас не только честь девочек, но и жизни. Какой я молодец! Только славы никакой, поганые менты все приписали своим оперативным разработкам. Тот самый опер, что фаловал меня насчет газовика, минут пять распинался, доказывая, что за квартирой уже было установлено наблюдение, что случайный пожар (он сказал: «возгорание дверного проема») чуть не смешал их планы, что девочкам оказана медицинская помощь (дали валерьянки) и здоровье их вне опасности (смазали царапины йодом).
Что ж, не шибко и хотелось… На том свете зачтется. Спишут канцелярские херувимы с меня пару грехов. Что мне с деньгами делать, это гораздо важней? Отдам 30 кусков, останусь без гроша. Не отдам — побьют. Обратиться к Гению?.. Нет, у богатых никогда нельзя ничего просить. Дадут малость и больше к ним не подойдешь. Оставлю Гения на очередной черный день. В принципе, все не так плохо. У меня останется еще несколько деревянных тысяч, квартира оплачена за два месяца вперед, холодильник набит под завязку деликатесами, документы в порядке, здоровье неплохое… Разве что зубы… Эх, уже собирался пару тысяч зеленых на это дело пустить, с хорошим стоматологом договорился… Ладно, столько лет жил с плохими, поживу еще. И в таком разе мне особенно волноваться не стоит. Голова у меня хорошая, в Москве деньги на дороге лежат, неужто не подниму их.
Сегодня получка. Суперважная толстуха Вера Петровна, главбух, покрикивает на рабочих:
— Выдавать вечером буду, после работы. Директор запретил днем выдавать, чтоб не нажрались. Мы, руководители, обладаем привилегированной возможностью получить зарплату на несколько часов раньше. Андросов уже получил и с просветленным лицом отбыл в сторону магазина. Я вожусь в слоновнике, очищаю пол, присыпаю его опилками. Это единственная работа, которая доставляет мне удовольствие. Громадная хулиганка Кинга, в сущности, совершенно беспомощна. Оставь ее ненадолго — грязью зарастет. Это на воле она могла бы помыться, почистить себя мощными струями грязи и гравия из данного ей природой шланга — хобота. А здесь и грязная, и голодная будет. Никто ей во время сена не кинет, нежных веток зеленых, каши, сваренной с вечера на сахаре, не даст. Самое обременительное — питьевая вода. Когда ее приходится таскать издалека, руки у меня к вечеру повисают плетями. Кинга — настоящая водохлебка, 5О литров зараз и так три–четыре раза в день.
— Иваныч, — кричит бухгалтерша, — почему не идете деньги получать? Вечером не дам, вечером я рабочим выдавать буду, и не подходите.
Деньги мне нужны. Ну, что ж, характер выдержал, можно и пойти.
Поделиться книгой: