Помоги проекту - поделись книгой:
«Пропадете, этот город полон бесов злобных, съедят голубушек бесы–то… А у меня покойно, благостно… И вам хо–о–орошее применение найдется, польза будет…».
Голос был вкрадчивый, но содержание мне почему–то показалось зловещим. Я остановился, будто ищу что–то в карманах, и кинул косой взгляд в нишу за колоннами.
Маленькая старушка в сером пуховом платке пропагандировала двум девчонкам–замарашкам преимущества домашнего быта перед вокзальным БОМЖеванием. Девчонкам было лет по шестнадцать, бесприютная жизнь уже наложила отпечаток на их внешность. Старушка выглядела благообразно, если не прислушиваться к ее речам.
Я задумался. Что же мне показалось неприятным? То, как она растянула гласные в слове «хорошее»? Или намек на «применение»?
Я отошел в сторону и сделал вид, будто рассматриваю убогую витрину ширпотребного киоска.
Перестройка только начиналась и я ее всячески приветствовал. Еще бы мне ее не приветствовать — имен но Горбачевская амнистия затронула, наконец, и зоны строгого режима, скостив мне 2/3 оставшегося срока. Так что, выскочив из–за проволоки на полтора года раньше, чем планировалось, я сразу же записал себя в команду президента (он, правда, тогда еще президентом не был, довольствуясь почти безграничной властью Генерального секретаря ЦК КПСС).
Моя приверженность к его реформам, возможно, и была бы ему приятна, если б он об этом когда–нибудь узнал, но в моей жизни роли не играла никакой. Правительство перед освобождением выдало мне 25 рублей, полагая, что на эти деньги я вполне смогу начать новую жизнь.
Брат, преуспевающий торговец глиняными масками, изобразил при виде меня самую широкую улыбку, какую только смог, спешно сообщил о своем скоропостижном отъезде и, долго мусоля рублевые бумажки, выдал стольник, горько сетуя на дороговизну жизни. На прощание он опять улыбнулся от уха до уха, а в глазах его я прочел печаль, вызванную необходимостью неожиданно уезжать.
В результате я оказался в гуще перестройки с 125 рублями в кармане робы — моя гражданская одежда успешно сгнила в кладовых зоны, так что я щеголял в обычной спецовке синего цвета и мощных зэковских говнодавах.
Единственное, что мне оставалось, — это нанести визит к знакомому фотографу, который до сих пор не исключил меня из списка знакомых потому, что я был должен ему 600 рублей. Он даже на зону мне писал доброжелательные письма, в конце которых намекал на свое желание получить эти деньги обратно. Надо думать, что он питал ко мне сложные чувства, по край ней мере, из лаборатории он меня сразу не выгнал, а даже разрешил пожить там немного.
Правда, он упомянул, что собирается строить гараж и не отказался бы от помощи, но я проявил ограниченность мышления и его намека не понял. Зато я бодро вспомнил о долге и уверил его, что теперь–то, на воле непременно рассчитаюсь, да еще с процентами. Надо только дело найти, работу. Свободным предпринимателям нынче дорога открыта.
Этот фотограф и свел меня с шефами молодежного центра. Тогда я еще не знал, что связываться с умирающим комсомолом опасно, да и про его близкую смерть не догадывался. Но всеми своими последующими скитаниями я обязан прежде всего знаменосному комсомолу и, правды ради, своей страстью к хорошему коньяку (впрочем, в период запоя я не отказываюсь и от одеколона).
Юные комсомольцы, один из которых давно перешагнул тридцатилетний рубеж, готовы были финансировать любое разумное предприятие. Общество «Друг», специализирующееся на оказании помощи собаководам и любителям кошек, привело их в восторг (проект этого общества был создан мной в беседе с ними мгновенно, из воздуха, фантазий и отрывочной информации о постановке подобного дела за рубежом). Они выделили мне помещение из двух комнат — там раньше помещалась сберкасса, — ссуду в размере пяти тысяч и право формировать коллектив. Кроме того я получил симпатичное удостоверение, где именовался председателем объединения «Друг» при молодежном центре.
У «Друга» мигом появилось множество друзей. В основном это были мелкие спекулянты щенками, отщепенцы клуба собаководов и шпана, которой негде устраивать свои тусовки.
Отдав им на откуп вторую, неоштукатуренную комнату, я меблировал старьем из комиссионки первую, напечатал в типографии красочный плакат, перечисляющий по пунктам наши мощные планы, и начал готовить выставку кошек.
Подобные выставки прошли тогда только в Москве и Ленинграде, так что свою я быстро организовал, провел и собрал семь тысяч чистыми. Помню, тогда лил дождь вперемешку со снегом — типичная прибалтийская погода, очередь вытянулась от клуба километра на полтора, все были раздражены, но стояли терпеливо для того, чтобы посмотреть на сотню кошек в кроличьих клетках. Все это было, конечно, организовано неумело, но ни один из идиотов–посетителей почему–то не вы сказал недовольства.
Между тем у меня уже сформировался коллектив, в состав которого входили: малолетняя проститутка — специалистка и консультантка по кошкам; пацан, стоящий на учете в детской комнате милиции за квартирные кражи, — курьер и разнорабочий; ветфельдшер по совместительству — дама с явными признаками бешенства матки; юрист — хронический алкоголик, взявший аванс в размере 70 рублей и ухитрившийся после этого запить на две недели; и администрация — явный аферист, но значительно низшего уровня, чем я, и поэтому ни в чем плохом меня не подозревавший и старавшийся как–нибудь обжулить.
Коллектив рос, мы даже заимели машину с водителем, которая обслуживала нас в вечернее время за плату по 20 копеек за километр. На этой машине я с фельдшерицей бойко обслуживал больных животных на дому. Но деньги, которые мы зарабатывали, расходились еще быстрей. Надо было расширять производство; я как шеф не имел права выглядеть неряшливо, а кожаная куртка, приличные джинсы, кроссовки и прочее стоили немало. Да и зарплату надо было людям платить.
Тут–то у нас с комсомолом возникли разногласия. Они почему–то считали, что часть денег я должен отдавать им, как учредителям, что обязан отчитываться перед их бухгалтером во всех доходах и расходах, а вдобавок запретно было мне вечерами пить коньяк и после «дозы» общаться с посетителями.
Пока разногласия не углубились, я привел известного ветврача и настоял на необходимости расширения ветслужбы. Смета, куда я включил операционный стол и бестеневую лампу, оказалась угрожающей, но, к моему удивлению, комсомольцы выдали мне еще одну ссуду в 12 тысяч. Одну тысячу я дал врачу для закупки не обходимого оборудования. Он почему–то обиделся, тысячу эту мне вернул и сотрудничать в дальнейшем отказался.
Остальные деньги разошлись как–то незаметно, а тут еще возникли неприятные слухи о моих посягательствах на честь малолетней проститутки–кошатницы, да и скучно стало в Прибалтике: сырость постоянная, дождь. Поэтому я мужественно выехал в Пятигорск и с пол года прекрасно отдыхал, чередуя Кисловодск, Железноводск, Ессентуки и Пятигорск.
Комнаты я снимал недорогие, со мной обычно делили жилье люди, приехавшие в отпуск с целью поправить здоровье. Они аккуратно посещали процедуры, пи ли минеральные воды, в общем, вели себя, как при шлепнутые большой подушкой. Но деньги у этих болезненных водились, меня они принимали за собрата по ваннам, массажу и прочей ерунде, в долг давали охотно. Так что особых проблем у меня не было. Благо дело, эти курорты обслуживают народ круглогодично. Я благополучно справил там Новый год, дождался весны и почувствовал, что минеральные источники и их клиенты вызывают у меня отвращение еще большее, чем когда–то колючая проволока и вышки с нерусскими охранниками.
Тут как раз мне попалась местная газетенка с объявлением Московского зооцирка, — этому загадочному предприятию требовались рабочие по уходу за животными.
На другой день я с утра был уже там и меня провели в вагончик на колесах, к директору…
Всего пару месяцев назад был я в этом районе, а кажется — несколько лет прошло все–таки до «Баррикад». Помню, тогда я вывернул на Столярный переулок, перешел на противоположный от бани, где проходу не было от крутых иномарок, тротуар и, миновав училище, нырнул в ближайший дом. Первый подъезд был под кодом, второй — тоже, но в третьем интеллигентные жильцы уже выдернули из замка электронную начинку, дверь была приоткрыта.
Люблю дома сталинской постройки, думал я. Подъезды широкие, с площадками и настоящими объемными батареями на каждой. И даже, перед чердаком предусмотрена площадка, где я тогда и обосновался, прислонившись к жаркому чугуну спиной. Между ног я уместил газетку, аккуратно разложил припасы, но пришлось встать: без запивки, да еще в расслабленной позе.
Кроме того, следовало приготовить горячую закуску. Холодная закуска — удел извозчиков, настоящие интеллигенты используют только горячую.
Стакан у каждого, уважающего себя бича, как пистолет у Лимонадного Джо, — всегда наготове. А у меня их тогда было целых два: стограммовая стопка для спиртосодержащих сурогатиков и обыкновенный, для благородных напитков; в который я тот час набухал пиво.
Одеколон в пищеводе не застрял, прокатился вонючим комом, подталкиваемый в тройную спину горьковатым шаром «Балтики‑6». Не знаю, возможно никаких комков и шаров там и не было, но ощущения были именно такие — как от вонючего, огненного комка и благословенно горьковатого шара.
Эти стилистические изыски мелькали у меня тогда в голове и сменились благодатным умиротворением. Вечно сохнущий рот наполнился слюной, я вынул из горячих батарейных ребер беляши, куриную ногу, распластал луковку и начал с беляша.
Запив трапезу последним глотком пива, я потянулся за сигаретами, они у меня находились в пластиковой коробочке от какой–то импортной гадости, и среди них, как я тогда помнил, было два вполне приличных бычка.
Сигарет не оказалось, я подумал, что потерял коробочку и вышел на ее поиски. Вышел в ночь и через неделю оказался на Кипре с чековой книжкой и девушкой легкого поведения…
И вот я вновь иду от метро на «Баррикадной» по этому переулку. Раннее утро, снежок хрустит под башмаками, как умеет хрустеть снежок только в теплое утро в Москве на асфальте, впереди маячат согнутая фигурка старушки и двух девчонок, предвкушающих горячую ванну и жареную картошку с колбасой.
Я воображаю себя сыщиком, этаким майором Прониным. (Вор Гринька–лютый нагнулся над унитазом. Оттуда на него смотрели внимательные глаза майора Пронина). Одет я прилично, но небогато. Всегда питал антипатию к модной и броской одежде. Я же не тетерев на току, которому надо выделяться брачным оперением. Мне кажется, что мужики, уделяющие излишнее внимание модной одежде, поголовно страдают комплексом неполноценности.
На мне длинный стеганый пуховик цвета детского недержания, лыжная шапочка с идиотской надписью: «Salamandra», хотя никакого отношения это китайское изделие к обувной фирме не имеет, вельветовая куртка (поддержанная), свитер, черные джинсы и меховые полусапожки. Вот к обуви я отношусь внимательно — это настоящая «Саламандра»: прочная, удобная, как перчатка, и неброская. В нагрудной открытой кобуре газовый браунинг немецкого производства. В заднем кармане штанов фирменный выкидной нож. Он недлинный, лезвие вполне разрешенного размера. Покупая эти игрушки я иронизировал над самим собой, но в каждом мужике сидит ребенок не наигравшийся в «войнушку».
Сворачиваю за «фигурантами» во двор. Вот ведь парадокс! Тот же самый двор (тот же самый чай), что и в прошлой жизни. Если они, вдобавок, зайдут в тот подъезд, откуда началось мое путешествие за три моря… Точно, зашли.
Я ныряю в подъезд, отметив, что электронный замок так и не починили. Прикуриваю, чтоб не насторожить старушку, хотя она не должна обладать повышенным слухом, прислоняюсь к батарее. Тепло, хорошо.
Глубоко затягиваюсь; после морозного воздуха сигарета кажется особенно вкусной. Уши мои насторожены. Если бы они умели двигаться, то напомнили окружающим огромные лопухи немецкой овчарки. Но в моем окружении только пыльные стены подъезда, на которых современные каллиграфы уже отобразили отношение «Витька» к «Маринке из третьей квартиры». В гулкой утренней подъездной тишине шаги «фигурантов» слышны отчетливо.
Так, третий этаж. Остановились. Легкий звон ключей. Басистый лай. Голосок: «Не боитесь, собачка добрая, голодная только, вот и лает».
Отбросив сигарету я наподобие Бэтмена взлетаю на два пролета выше. И успеваю заметить, что дверь закрывается угловой квартиры справа. Еще я успеваю услышать вскрик, некий обрывок крика, в котором леденящий ужас.
Я вновь закуриваю и, неспешно поднимаюсь на площадку, прикладываю ухо к массивной двери, обитой дерматином.
Черт, умели строить при Сталине! Почти ничего не слышно. Так, некий фон, в котором вырисовывается густой лай и очень слабые крики.
Воображение рисует мне алчного пса, терзающего девчонок. Нелепо как–то. Зачем это бабке? Скорей всего она простая сутенерша, а девчонки просто испугались большой собаки. Помоет девчат, приоденет и начнет торговлю. Молодое тело в Москве цениться высоко. На Тверской такие малолетки идут по полста баксов.
Я спускаюсь по широким ступеньками. Запал охотника остывает, превращаясь в усталую горечь.
Я вновь выхожу на хрусткий снежок, обхожу дом и бессмысленно взираю на угловые окна. Хорошие окна, большие. Только не мытые давно. Что ж ты, бабуся, своих девчонок на их мытье не поставишь? Не первый день, наверное, в «мамочках» ходишь?
Тут я вспомнил, что из–за этой дурацкой слежки забыл купить метионин. Посмотрел на часы, все те же, командирские (я — патриот) и потопал по Красной Пресне к ближайшей аптеке. Она находилась сразу за крупным книжным магазином, в который я намеревался обязательно зайти.
Аптека работала с семи, я купил лекарство, и начал решать, где проболтаться до открытия книжного? Ноги сами принесли меня к злополучному дому. Не верилось мне в абсолютную беспричинность совпадений. И вообще, какое–то неприятное предчувствие меня глодало. Да и делать мне было совершенно нечего.
Там, на Кипре, я так и не принял щедрые предложения Серых Ангелов, вполне удовлетворившись гонораром от Гения. Я несколько дней пошиковал с Валей, потом заплатил местному наркологу (им оказался пожилой англичанин, сухой, как вобла в пивбаре на Арбате, чопорный и высокооплачиваемый). Он в основном пользовал наркоманов, которых на Западе везде полно, но Валя его быстро уболтала.
На три дня британец уложил меня в свою стационарную больничку. Шикарная, по российским понятиям, палата, больше напоминающая номер полулюкс в хорошем отеле. Плохо лишь, что по телевизору все программы не русские.
Но скучать британец мне не позволил. Триста долларов в сутки он брал не зря. После его процедур я напоминал сам себе горбушу после нереста: тощую, избитую, умирающую. Он промывал меня и спереди и сзади, не забывая закачивать в кровь огромные флаконы разных снадобий. Клизма сменялась капельницей, капельница — рвотным, рвотное — инъекциями в попу, инъекции — капельницей… Это уколовращение продолжалось все трое суток, а в промежутках я спал без сновидений. Еды мне не давали. Британец через Валю (она посещала меня аккуратно) объяснил, что человек может без вреда для здоровья не кушать две недели. Ему видней, сам то он, скорей всего, не кушает уже многие годы.
Через трое суток врач призвал Валю и прокомментировал последний укол.
— Я делаю вам инъекцию сильного стимулятора, — сказал он, — действие его будет продолжаться всего несколько часов. Потом наступит обычная реакция на возбуждение — торможение. Спите со спокойной совестью. Ваша знакомая умеет делать уколы, остались только внутримышечные инъекции, так что это не трудно. В еде строгие ограничения еще семь дней. Я тут составил тот максимум, который вам можно кушать. Но лучше перетерпеть и ограничиться минимумом указанных блюд. Вот эту микстуру пить каждый час по столовой ложке. Через семь дней — ко мне.
Валя отвезла меня на старую квартиру. Дорогу от Лимассола до Ларнаки я продремал на заднем сидении такси, стимулятор помог мало. Продолжил я это занятие и дома, просыпаясь только на укол и микстуру.
На второй день мне захотелось кушать. Валя показала список разрешенных продуктов по максимуму. Диета была оригинальная: утром — стакан огуречного или помидорного сока без соли, в обед — стакан простокваши и яблоко, на ужин — рисовый отвар с ягодами.
— Какой же тогда минимум? — спросил я, обескуражено.
— Все то же, но без ужина, — ехидно сказала Валя.
Забегая вперед я должен отметить абсолютную результативность английского лечения. Благосклонный читатель уже заметил мой болезненный интерес ко всему, что связано с алкоголем и защитой от него? И я воскликну без малейшего юмора — нет беды более страшной, чем склонность к выпивке! Я не буду говорить о физиологических и социальных бедах, приносимых пьянкой. Самое страшное не в этом (хотя и приятного в патологиях печени, сердца, психики, семейных и служебных отношений мало). Самое страшное в том, что человек привыкает расслабляться за счет спиртосодержащих веществ. Привыкает на уровне подсознания, на уровне инстинкта. И перестает быть самодостаточной личностью, превращаясь в личность зависимую. Что может быть страшней для человека зависимости от чего–либо? Это добровольная тюрьма для души и тела. Сперва человек пьет бутылку, а потом бутылка пьет его. И те, кто ограничивается малыми дозами, зря думают, что они руководят Зеленым Змием. Нет, они обмануты им, так как давно у него в рабстве. Это осознали многие, но было слишком поздно (Прочитайте Д. Лондона «Джон, Ячменное зерно).
До сих пор не знаю, чем лечил меня сушеный британец. Те методы, о которых я то и дело рассказываю на страницах книги, тоже хороши. Но он добился невозможного, у меня появилось полное безразличие к любой выпивке. Мне предлагают драгоценное вино, столетней выдержки, а я спрашиваю: зачем? Мне предлагают отличное пиво, а я спрашиваю: зачем?
Действительно, зачем? Есть вкусный сок, но как вино может быть вкусным? Есть прекрасные напитки, устраняющие жажду, но что хорошего в горьком хмеле пива? Дети не любят пить алкогольные напитки, они же невкусные. Но Змий успокаивающего зеленого цвета быстро уговаривает их, что он вкусный.
Совсем недавно я узнал о новейших исследованиях физиологов. Оказывается в нашем мозге есть множество «слабых» точек, которые эффективно «обманывают» разные вредные вещества. Так сахар, пресловутый белый яд, воздействует на точку, активирующую центр удовольствий. Особенно быстро вызывает зависимость рафинированный (бесполезный для организма) сахар. Соль так же имеет свою точку, даже животные, существа более разумные, чем человек (в смысле полезности) поддаются наркотическому воздействию соли. Ну, а наркотики, алкоголь — они «стреляют» сразу по нескольким мишеням, вызывая абсолютную зависимость во всех аспектах: психологических и физиологических.
Мне вспомнился давешний опыт с крысой, нажимающей педаль стимулятора центра удовольствий. Ей вживляли в мозг, прямо в эту точку электрод, и она забывала про еду, про секс (а крысы очень сексуальны) и давила этот рычажок, посылающий ей в мозг кайфовый импульс. Как слаб человек, как много опасностей его подстерегает?! Наверное Природа предвидела возможность перенаселения человеком бедной планеты и встроила в его тело множество «хлипких» элементов, чтоб процесс естественного отбора шел жестко и неумолимо!
А тот английский кудесник, которого я их ребячьей вредности сравнил с воблой, излечил меня не только от алкогольной зависимости. Я будто омолодился, посвежел, прошла отдышка, с кожи исчезли мелкие тропические язвочки, заставлявшие меня мучаться от зуда, в паху рассосались увеличенные лимфатические узлы. Даже седина уменьшилась!
Он, кстати, в заключительный визит, порекомендовал раз в квартал садиться на эту диету или полностью голодать, дал мне еще пузырь микстуры и порекомендовал как можно быстрей привести в порядок зубы. И дело не в том, что американцы и англичане помешаны на белых (пусть, даже, искусственных) зубах, а в том, как он объяснил, что многие мои проблемы с желудком, печенью и общим самочувствием связаны с плохими зубами, постоянным источником разнообразных инфекций.
…Тигрица Лада явно собиралась обмануть своих тюремщиков и ускользнуть из мира насилия. Мне ее было искренне жалко. Она уже приволакивала зад, мочилась кровью, ничего не ела. Начальство, в сущности, ее уже списало. Мне же важно было придумать способ дачи лекарств. Эти дурацкие зверинцы не оборудованы клетками, в которых можно было бы зверя зафиксировать, обездвижить, чтобы сделать укол или обработать рану. Таблетки же Лада глотать не желала, мясо не ела, так что нашпиговать лекарствами лакомый кусок я не мог.
Шэт ходил около шибера, люто косился на меня — ревновал. Шэт тоже вызывал у меня жалость. У него были вырваны когти на передних лапах (по этому признаку всегда можно определить, что животное раньше принадлежало Вальтеру Запашному — знаменитому дрессировщику и садисту), что очень затрудняло ему процедуру получения мяса, которое подается хищникам специальной вилкой; они его снимают с рожков когтями и затаскивают в клетку. Кроме того, Шэт нежно любил Ладу и ее болезнь повергла «парня» в глубокую печаль.
Шэт и Лада были по–своему знамениты, Оба людоеды. Шэт отъел руку одной из вальтеровских помощниц (не вытерпел, наверное, побоев), Лада, воспитанница ГДР — вырвала и, надо думать проглотила, у своей дрессировщицы правую ягодицу. Спасло их от расправы то, что они принадлежали к славной когорте уссурийских тигров, которые тревожно фигурировали в Красной Книге, среди других потенциальных реликтов живого — безвинных жертв рода людского. Сосланные в тюрьму передвижного зверинца бессрочно, они обрели друг друга, нежная любовь немного украшала их унылое существование. И теперь Лада умирала от пиелонефрита, а я не мог дать ей антибиотики.
Немного поддерживали нашу кошку кролики. Жестоко, конечно, скармливать их живьем, слышать их детский крик, а затем и предсмертный вопль, но свежая, живая кровь — могучий, жизненный стимулятор для больного хищника…
Зоотехник Филиппыч увел меня в свой вагончик пить пиво. Заодно попросил подписать акт выбраковки Лады. С этим зоотехником, работающим в зверинце третий год, у меня сложились приятельские отношения. Скорей всего потому, что я терпеливо слушал его рассказы о том, как он был главным зоотехником крупного колхоза, как его уважали, о том, что у него семья, жена — немка, что недавно у них гостили ее родственники из ФРГ, зовут к себе и они скоро поедут туда. Я удерживался от желания спросить, какого черта он тогда работает в этом поганом зверинце среди бичей и алкоголиков, почему к жене ездит раз–два в год, да и то только на несколько дней. Мое молчание как бы поощряло его к дальнейшим легендам, а чувство благодарности к терпеливому слушателю крепло. Это было хорошо, так как Филиппыч являлся моим непосредственным начальником.
— Дружба дружбой, — сказал я, глядя на акт, — но подписывать это я не собираюсь. Лучше вызови хорошего ветврача или достань хотя бы инъектор Шилова, мы его насадим на жесткую палку и попробуем сделать укол.
— Иваныч, — взмолился он, — шеф требует акт, тигрица все равно подохнет, главное — списать вовремя, да шкуру снять.
— Шкуру надо снять с вас, вместе с шефом, — возмутился я, — а тигрицу надо лечить. Впрочем, что я — единственный рабочий? Вон их сколько, получки ждут у бухгалтерии. Любой подпишет. Ты лучше скажи, деньги мне на сливочное масло и яйца выделят? Я хочу замешать таблетки в яично–масляную оболочку, авось съест?
— Сомневаюсь, — покачал головой Филиппыч. Если вылечишь, тогда, конечно, все оплатят. А заранее… Ты же простой рабочий.
— Ну и хрен с ним, — допил я свой стакан, — действительно, что я из кожи вон лезу. — Я отломил у сушеной рыбы хвост и яростно в него вгрызся.
А вечером с удовольствием обнаружил, что колобки из масла и яиц с надежной начинкой из разнообразных антибиотиков Лада уплетает с аппетитом. Надо сказать, что деньги, истраченные на лечение, мне так и не вернули. Выписали, правда, поощрительную премию — 50 рублей. Сам директор. И благодарность он же мне объявил. Устно.
Я к тому времени работал в зверинце уже около месяца, работал, надо сказать, с удовольствием, хотя сам зверинец ничего, — кроме отвращения, у меня не вызывал. Чтобы читатель хоть схематично представил атмосферу этой дурацкой организации, следует рассказать о самых достойных ее представителях.
Главный инженер Жора. Хороший, умный парень, знающий специалист. Правда, знания его относились больше к мелиорации, чем к автотранспорту. Но и с ремонтными работами он справлялся лихо. Особенно четко он составлял трудовые договоры. 70 % указанной суммы ремонта планировалось, как правило, на пропой с ремонтниками, 10 % — на запчасти, 20 %~ — на фактическую оплату работ. Чаще всего эти 20 % уходили на похмелье.
Основным хобби пьяного Жоры, кроме девочек, среди которых он, кстати, пользовался успехом, как внешне парень симпатичный, было вождение. Он уверенно залазил в любую машину, будь то дизель, или старенький ГАЗ‑66, включал передачу и начинал садистски насиловать машину. Его стараниями у половины машин было сорвано или сожжено сцепление. Во время переездов — серьезного момента в деятельности зверинцев (скорость и качество его перемещений — гарантия хороших сборов), Жора развивал бешеную деятельность. Вместо того чтобы четко распланировать очередность транспортировки жилья и зооклеток, определить каждому обязанности, составить схему переезда, Жора мотался, как Фигаро, по всей трассе, выскакивал на манер чертика то в месте отъезда, то на новой площадке, где строился зверинец. Если же он успевал в дороге причаститься в какой–нибудь забегаловке, то мгновенно падал за руль, диски сцеплений жалобно визжали, и очередной тягач выходил из строя.
Коммерческий директор, он же заместитель главного директора Кабасян. Бывший капитан милиции из Нагорного Карабаха, «съеденный» азербайджанцами вместе с должностью. В промежутках между запоями он рассылал многочисленные жалобы о несправедливом, раз жаловании в самые неподходящие органы власти. У него было два костюма, которые он носил в разнообразных комбинациях: то менял пиджаки, то — брюки. Он был излишне туп даже для бывшего капитана милиции, должность занимал благодаря влиятельному родственнику, начальнику мотогонок, тоже армянину, Одиссею Ашотовичу.
Главный администратор Андросов. Бывший комсомольский лидер. Человек неухватно скользкий, двуличный и страшный подхалим. Главная принадлежность одежды — галстук, который забавно смотрелся на старенькой, какой–то школьной, курточке. Пьяница хронический, но не запойный. Пил каждый день, начиная после обеда. До обеда пах одеколоном. Прославился тем, что в предчувствии белой горячки ломился ко мне в жаркую июльскую ночь и орал, что идет снег и надо срочно закрывать и утеплять животных. Пришлось его на ночь отправить в вытрезвитель, а затем и в наркологический диспансер.
Через несколько месяцев Андросов открылся еще с нескольких любопытных сторон. Во–первых, он оказался вором — тащил везде, где плохо лежало, но всегда подставлял под подозрение кого–нибудь из новичков или чужих подростков. Во–вторых, он оказался пассивным гомосексуалистом, о чем нам поведали два чечена в Грозном. Они искали директора, а когда разговорились, рассказали что, что познакомились с директором в гостинице, сняли ему номер люкс, угощали коньяком, а теперь пришли продолжить «любовь»… Зная, что Андросов был послан в гостиницу, чтобы снять для настоящего директора номер, мы с Филиппычем только заохали. Слух дошел до шоферов и некто Ядупов, водитель МАЗа, разбил главному администратору нос, после чего тот смылся, прихватив одежду контролерши и кассирши.
Главный зоотехник Филиппыч. Неплохой парень, но фантастически ленивый. Очень большой любитель вкусно поесть и страшный бабник. Несмотря на простенькую, «рязанскую» мордаху, пользовался успехом у дам.
Тося, Антонина. Кладовщик. Неукротимая женщина 57 лет, с энергией 19-летней. Весь вечер может бухать, бесноваться в сексе, а утром, свеженькая, убирает клетки. Когда рабочие были в запое, мы с ней вдвоем убирали у всех 104 животных. Фанатично предана директору. Ездит с ним 10 лет, со дня вступления того в должность. Личность по–своему яркая, полная какой–то животной энергии, при полном отсутствии энергии мозга. Изумительная сплетница. Ни кола, ни двора — вагончик зверинца ее дом и родина. Сперва я ее недолюбливал за привычку соваться не в свои дела и ябедничать; став начальником, начал ее ценить. Так ценят в армии ефрейторов из нерусских, ярых служак, нелюбимых солдатами. Тося была работником надежным.
Царев, Царь. Водитель–ас. Десять лет отсидел на Колыме, столько же ездит со зверинцем. Директора чтит, как пахана. Напившись, ищет приключений, со всеми задирается. Сам тощий, мелкий, килограммов 40, не больше. Но, как говорят работяги, говнистый, злобой исходит. Пока не получит по морде — не успокоится, спать не ляжет. Но — ас. Чудеса вытворяет при переезде, при погрузке на железнодорожные платформы. Грязнуля, «чухан» по–зоновски.
Из себя корчит суперблатягу. Как–то спросил я его, не встречал ли он на пересылках Адвоката. Кличка среди «деловых» достаточно известная по Северным зонам. Ответил утвердительно, начал хвастаться знакомством с этим, по–своему знаменитым среди уголовников человеком. Так как Адвокат — это я, то выводы я сделал соответствующие. Но промолчал.
Кроме уже перечисленных, в зверинце работает еще человек 15. Шоферы, рабочие по уходу за животными, администраторы, контролеры, кассиры и т. д. Штат раздут чрезвычайно. Но и зверинец громадный. Обычно эти передвижные хозяйства возят по 40 — 50 животных. Тут же — 104, не считая всяческих подсобных и хозяйственных вагончиков. Одних складов пять штук. Обо всех этих людях можно сказать немногое. Все они выброшены обществом на задворки, большинство не имеет ни нормального жилья, ни семьи; 99 % — хронические алкоголики, многие прошли тюрьмы или ЛТП. Некоторая часть — в розыске милицией, чаще за алименты, иногда за конфликты с законом. Короче, вредные двуногие «сапиенс», но в отличие от четвероногих, гораздо более опасны своим подлым коварством, живущие только днем сегодняшним, а по пьянке теряющие рассудок начисто.
Я еще расскажу о некоторых своеобразных человеческих типах, встреченных мной в этом и в других зверинцах. О директоре же мой рассказ будет выделен в отдельную главу — он этого вполне заслуживает.
Я опять стоял под окнами злополучного дома. Будто в них что–то можно было увидеть? Высоко.
Я не поленился вновь зайти в подъезд. Теперь он уже кипел жизнью: хлопали двери, кто–то спускался, кто–то поднимался с кошелкой… Так что подслушивать мне не было возможности, на меня и так уже косились, проходя мимо, внимательные жители. Явно подозревали во мне потенциального подъездного мочеиспускателя. Я уже хотел плюнуть и уйти, когда моя, обновленная английским кудесником душа, возроптала. Вечно я мямлю, вместо решительного действия. Интеллигентность, чертова, папина деликатность. Чего я боюсь, спрашивается? Трудно, что ли, позвонить в квартиру, сослаться на то, что перепутал адрес, наболтать что–нибудь, и выяснить, наконец, есть ли почва под моими подозрениями?
Я и пьяницей стал отчасти потому, что водка добавляла моим рассуждениям энергию действия. Пьяный я ого–го!
Я расстегнул куртку, потрогал газовый пистолет, снял его с предохранителя и решительно поднялся на третий этаж. И позвонил.
За дверью стола тишина, слегка разбавленная фоном собачьего «буханья» и каким–то металлическим позвякиванием.
Я позвонил еще раз.
Дверь не шелохнулась.
Я позвонил в третий раз, долгим звонком. Постоял около неподвижной двери, всей шкурой ощущая, что кто–то там есть, повернулся, собираясь спуститься, но некая врожденная осторожность заставила меня позвонить в дверь напротив. Там открыли сразу. Женщина в фартуке не излучала приветливости, и на мой вопрос о неком Сергееве Иване Дмитриевиче, проживающем, якобы, в доме номер 12 в 11-ой угловой квартире на третьем этаже, ответила, что знать тут никого не знает и знать не желает, но это — дом номер семь и очки мне следует купить немедленно. Говорила она громко, да и я говорил громко, чтоб притаившаяся за дверью (если это так?) «мышка» слышала и успокоилась. Тогда я покашлял, чертыхнулся для правдоподобия и свалил, раздумывая над своим дальнейшем поведении.
Делать засаду во дворе в такую холодину (за короткий срок организм на Кипре начисто отвык от мороза) я не мог. Да и заметен был я был в такую рань. И уйти совсем не мог, свербело меня что–то.
Позвонить в милицию. Они на мои подозрения чихать хотели. Да и, если приедут, а там все нормально? Каким дураком я буду выглядеть! Впрочем, позвонить можно анонимно? Но на анонимный звонок они бригаду скорей всего посылать не будут. Как же быть? Ну не могу я уйти теперь, растравил сам себе душу, писатель хренов, воображение не по разуму!
Поделиться книгой: