Помоги проекту - поделись книгой:
— Да говори, хмырь, не темни! — благодушно восклицает Шахурдин, попыхивая папиросой. — Может ты и с Иваном Карамазовым, вот так, как со мной сейчас, базарил?
Гость вскакивает с табуретки, хихикает, радостно потирает узкие ладони:
— Вот и Достоевского почитывал!.. А скажите, зачем рабочему парню с семью классами образования, любящему хорошо подзаработать, а потом с шиком просадить всё с б…..и в ресторане, скучный, непонятный Достоевский! Искра!.. Она пламенная толкала после тяжкой работы тащиться за пятнадцать километров, и все по бездорожью, в соседнюю партию, чтоб обменять книги. Иного алкаша с похмелья ночью не заставишь и два километра топать к бабке за самогоном, а тут книги…
— А зачем ты приходил к Ивану Карамазову, и вот… ко мне? — Шахурдина укачивает теплая, мягкая волна. Хорошо бы, пеленая в бинты успокаивающих струй, она навсегда унесла бы из этой вонючей конуры. Зачем жил? Что сделал? Божья искра?.. А на хрена она, ежели ничего не подпалила!
— Э-э… есть мгновения в жизни человека, когда ему, кроме меня никто не нужен, даже бог… Смотрится он в меня, как в зеркало, ненавидит меня и в то же время, не может без меня. А память все выплескивает и выплескивает из своих тайников: ведь далеко прячут, хе–хе–хе, то, чего боятся видеть… Душа у тебя теперь, как у чувствительной барышни. А помнишь, на Чукотке? Нож твой пилит горло раненого оленя, никак не можешь перехватить гортань, задние ноги зверя судорожно елозят по песку и гальке в тальнике. Зверь утробно сипит, красные, теплые брызги бьют по щекам, пачкают руки, солью ощущаются на губах. В жилах же у тебя звонкий хмель охотничьей удачи. А помнишь — тебе восемь, а брату старшему десять лет. Вы прыгаете на кровати и с наивной радостью кричите: «бог, тебя нет, тебя придумали, мы плюем на тебя!» А в итоге… Сам знаешь, какая вода в Охотском море в начале сентября. Успел старший брат скинуть телогрейку, сапоги, и доплыл до берега. Но ночь, кто увидит, кто поможет? Так и окоченел на гальке. Воля к жизни бешеная! — в восхищении прищелкнул пальцами гость. — Ты против него пожиже, помельче что ли. «Кто на богов ополчается, тот не живет долголетен, дети отцом его, на колени садяся, не кличут…»
— Опять Гомер? — с трудом ворочает языком засыпающий Шахурдин. — Скажи, а Бог есть, ведь ты все знаешь, вон, даже Лермонтова видел?
Козлобородый опять многозначительно щурит глаза, хмыкает, пальцами трогает крючковатый нос, скалит зубы, суетливо ерзает на табуретке. Шахурдин сквозь ресницы наблюдая за гостем, впервые отмечает: гость никогда не отходит от табуретки. Если стоит, то обязательно касается ее рукой…
— Ну, Если б Лермонтова так рано не убили, он бы превзошел Пушкина, очень глубоко копал. А жаль, очень жаль, он мне больше нравился, этакий мрачный юноша с гениальным мозгом, такой мозг, рано или поздно, губит до срока… Нет, каждый должен уйти в срок, не раньше и не позже.
— А Пушкин?
— Если бы он прожил столько, сколько сейчас живут поэты в России, он бы не был тем Пушкиным… Человеку нужна надежда, ведь он такой маленький, всю жизнь копается в прахе, строя своё микроскопическое счастье. Пушкин же подошел к бездне… и знанием этой бездны навсегда бы придавил маленького человека — окончательно и бесповоротно! И ни большого, ни маленького счастьица ему уже не надо… Нет, надо уходить вовремя, нельзя быть полубогом в толпе. Ты тоже гениален в своем роде, ха–ха–ха! Любая ледышка в твоих руках вдруг превращалась в пылающее, сухое березовое полено… Да-с, тоже искорка…
— Дьявольская! — шепчет Шахурдин, борясь со сном.
Глаза козлобородого ярко полыхнули волчьей зеленью, и опять размылись желтизной.
В памяти Шахурдина всплывает высокая, широкоплечая, хищноватая фигура брата в костюме цвета стали. Блестят его гладко зачесанные, густые темные волосы, красив нос с горбинкой, мрачны серые, длинные глаза охотника… Брат, как тигр в тайге, где даже медведь уступает ему дорогу. Матерые, поселковые мужики, оттянувшие не один срок, уважительно, как ровне, жали ему руку.
— Да, ты так похож на брата, не цветом глаз, волос, а — статью. Нечто в вас отличное от всей массы — сильное, породистое, хищное, авантюрное. Правильно подметила Лариса — вы осколки славного прошлого… Когда–то предок твой Шахурдин рядом с сотником Стадухиным стоял на той самой сопке, где теперь лежит твой отец, и мрачно смотрел на другой берег, где клубилось, поблескивая копьями и стрелами воинственное племя — родичи того одноглазого старика. Отгородился крохотный отряд лиственничным частоколом острожка, до весны продержались, обессилив от цинги и ран. Потом на струге сплавились по реке в Гижигинскую губу, а оттуда ушли в море. Где теперь то воинственное племя? — пеньки, да трухлявые ветки…
Предок твой пришел с Поморья, кости рода мало–помалу возвращаются обратно… Отец на сопке, брат на восемьсот километров ближе к западу, ты еще ближе к Уралу, а вот кто перевалит «Каменный пояс?». Мать твоя не в счет, она не поморских корней. Старик тот, изуродованный зверем, не зря у тебя на прощание фамилию и имя твое спросил, хитрый старик!
7
Рассвет только наметился. Окна крайних домов деревушки черно и слепо поблескивали сквозь рыхлый темно–серый туман.
В нос лодки упали тощие, заскорузлые рюкзаки, их придавили ружья. Скрежещут несмазанные уключины, на веслах Шахурдин, на корме криворотый Сашка и Пашка Хабибуллин, вчистую обрусевший сибирский татарин, заядлый матерщиник, начальник маленького топографического отряда.
Пашка, старый полевой волк, бывший начальник партии, пониженный в должности за пропажу пистолета ТТ, который в конце сезона «увели» бичи… Хабибуллин бритоголов, коренаст, кривоног, план он всегда выполняет.
Кусты черемухи и лапы лиственниц на головы и плечи стряхивали крупные холодные капли, пока из глухого заросшего распадка они не выбрались на старую оленью тропу.
Задевая кирзачами толстые корни, впереди пыхтит крепыш, начальник отряда, он один знает дорогу к озеру, где обрываются две маральи тропы.
Глухариные выводки еще не встали на крыло, можно нарваться на копалуху с уже крупными птенцами. У Хабибуллина и Шахурдина ружья на плечах, стволами вниз, для них главное могучий марал, если, конечно, повезет. Сашка, спотыкаясь о корни, клубками сплетшихся на тропе, палец держит на курке, ожидая внезапного грохота мощных глухариных крыльев. У него в одном стволе жакан, в другом — дробь «четверка». Еле упросил начальника взять с собой, сказав, что не раз бывал на охоте, хотя всего лишь раз стрелял из ружья двадцать четвертого калибра, да и то по банкам.
Третьим должен быть рыжий Толик, шофер. Но тот без ведома начальника с еще двумя работягами укатил в соседнюю деревню, и, верно, загудел.
Какое–то смутное предчувствие давило на сердце Шахурдина, предстоящая охота почему–то не радовала, не бодрила кровь. Казалось, на озере не праздник для души, а тяжелая работа с кайлом и ломиком на дне шурфа.
В эту ночь он со всеми ночевал в палатке, но не спалось. Он даже сходил к Клавдии, продавщице, дома всегда державшей спиртное. Но не вспыхнуло окно на кухне, а сквозь запертую дверь слабо продребезжал старушечий голос, матери продавщицы: «Клавдея на швадьбу в шошеднюю дяревню ухлестнула…» Эта непонятная тревога и сейчас не отпускала, хотя ослабленная тайгой. И свое нынешнее состояние Шахурдин отнес к будущей охотничьей неудаче.
Тихо. Тайга еще не проснулась, комаров нет. Серые космы тумана бородами лишайников колеблются на суках и ветвях красноватых лиственниц с мягкой, пушистой хвоей, которую по весне так любят глухари. Лиственницы скоро сменили черные в два обхвата кедры с длинной жесткой хвоей, где виднелись чешуйчатые, похожие на ананасы, шишки в прозрачной смолке. Как несмазанная телега оглушительно заскрипела кедровка — и сразу ожил лес, разбуженной визгливой сторожихой.
Шахурдин переступил через толстый, бело–желтый корень, ободранный звериными копытами, как тут же страшный удар в спину бросил его лицом вниз на землю…
…В ушах всё не утихающий грохот выстрела, на губах соленый вкус крови, в ноздрях едкая горечь сгоревшего пороха, во всем теле страшная слабость, и оглушительная, горячая боль. Все это он почувствовал, когда сознание вновь вернулось к нему. Сквозь гортань, забитую горькими кровяными сгустками, он протолкнул слабый стон. В звенящих ушах глухо, как сквозь стену, доносились голоса. Визгливо — испуганно частил Пашка, захлебываясь слюной ненависти и бешенства: «Козел!.. Сука!.. П….к, х…… дебил!.. На хрена тебя только взяли с собой! Что теперь делать?». В этом «что теперь делать» Шахурдин невольно отметил безнадежность: теперь Пашке скатиться до рабочего — вечный неудачник.
«Об корень зацепился ногой, падая, нажал на курок, хорошо, что не жакан…» — ворохнулась мысль в опять угасающем сознании Шахурдина.
8
За окном виден ярко–синий квадрат неба. Но все это не радует Шахурдина, наоборот, от солнечного дня еще тяжелее и безнадежнее. Счастье, сочными красками режущее глаза, уже не для него…
Он снова пережил то, от чего все время уходил. Значит, все его будущие УХОДЫ в строгой последовательности будут разворачиваться уже в этой конуре, пропахшей хлоркой, мочой и смертью! Теперь лишь мучительный путь по кругу, но он не выдержит двойного страдания…
…После медицинского обхода пришла Людмила. Она все реже и реже появлялась в его каморке, хотя он особенно и не хотел ее видеть. Но, видимо, боясь пересудов местных баб, она все же тянула эту постылую лямку. При виде своего рюкзака и ружья, принесенных бывшей любовницей, он понял, она здесь в последний раз.
Преодолев отвращение от гнилостного запаха и вида чуждого существа с прозрачными руками поверх одеяла, она поцеловала Шахурдина в лоб. Сейчас в Людмиле ему все казалось чрезмерным: бедра, грудь, глаза, черные густые волосы… Особенно отвратителен рот с толстыми, сочными губами! Тянет от нее душно, зверино, давяще. Его подавляло обилие цветущей плоти, эти белые пальцы, окольцованные золотом, эти пухлые мочки ушей, нашпигованные золотом и рубинами. Он задыхался от струившихся флюидов жадного к жизни и наслаждениям тела, его могучей природы! Шахурдин с отвращением смотрел на ее крупные колени под прозрачными чулками, на белые, полные икры, которые когда–то ласкал, целовал.
От Нади веет чистотой, легкостью, ясностью, вся она как струя свежего воздуха. От Людмилы — тяжесть, точно на грудь положили груз. От этой женщины в кричащем платье он слышал непристойные слова, что слетают с губ только в минуты крайнего самозабвения. Сейчас в памяти они звучали чуждо и мерзко, словно недавнее прошлое мстило ему, вытаскивая на свет подробности тех дней и ночей…
«Значит, — думал Шахурдин, — только слияние душ в одно целое есть верное, истинное, не обманное. Плоть жрет, а душа лелеет, взращивает. Когда для плоти нет жратвы, она рыщет, как зверь. Плоть лжива, как только насытится, покидает другую плоть. Душа же, вобранная в другую душу, не может обмануть, ведь она нематериальна, она в тебе и вне тебя. Плоть, не спрашивая душу, можно? нельзя? — жрет, но если спросит, это, наверное, и есть истинное, может, зарождающаяся любовь…»
Шахурдин и не заметил, когда ушла теперь чужая, роскошная женщина.
В палату забрел мальчик–бурят. Сквозь припухшие веки болезненно мерцают черные глазенки. Он не морщится от тошнотворного запаха гниющей плоти, в Шахурдине он нашел понимающего взрослого человека. Он не матерится, не гонит от себя, как отчим, и прочие…
…Вот он, нож, вынутый мальчиком из рюкзака! Желтеет костяная рукоятка с фигурками, деревянные ножны еще больше потемнели, медные черные пластины в ярко–зеленых накрапах окислов.
Лезвие, можно бриться! Значит, после той последней охоты нож никто не трогал. Впервые за последние месяцы в Шахурдине шевельнулось теплое чувство к Людмиле. Он прикладывает к щеке синевато–седое лезвие, тревожный холодок обжигает кожу. Сколько раз знатоки просили продать или обменять на что–нибудь его знаменитый нож, не продал, а вот зеленые гранатовые камни запросто уступил…
— Правильно сделал, что достал его, — сказал козлобородый, сидя рядом кроватью, — ведь по кругу такая невыносимая мука! — Летучая шелковая мышь бабочки на белоснежной груди взмахивает крыльями. — Нож ха–а–рош! (гость восхищенно цокает языком) Старик тот прогадал, а, может, и нет… Старик — нож, внучка — драгоценные камни, а ты говоришь обстоятельства. Нельзя изменить ход вещей, они, как каток асфальтоукладчика, расплющат, если стать на пути…
Шахурдин молчит, в нем рождается, пока не принявшее законченную форму, важное решение, после чего уже ничего нельзя изменить. Светлая, давно забытая грусть овладела им, выдавив на ресницы неожиданные капельки слез. Слезы эти не мучительные, а облегчающие душу. Нет ни злобы, ни ненависти, страха, обиды, горечи, есть только прощание со всем.
Медленно, но неотвратимо, он переходил в третью ипостась, ипостась грозную, но вместе с тем дающую какую–то надежду, чуждую его настоящему. Идти снова по тому мучительному пути у него уже не хватит сил. На том пути уже не будет поддерживающей радости, которую он глотал из родниковых озер и ручьев, скатывающихся от снежников, вовлекаясь в отгоревшую–неотгоревшую жизнь… А, может, то, что он сделает сегодня, это и будет прыжком в навсегда, в прежнюю жизнь, откуда он уже никогда не вернется в эту вонючую нору!
— Нет, братец! — в его мысли громко вклинился гость. — Сегодня непременно прочитай этот рассказик. Вон по коридору уже спешит Надя, она тебе укольчик сделает и свет оставит…
…Шахурдин не торопится раскрывать книгу в синей обложке с золотыми буквами. Странно, при электрическом свете козлобородый не появляется. Сегодня папироса, как никогда, вкусна, он долго задерживает дым в груди. Цветы багульника на подоконнике осыпались — жалкие бордовые комочки. Раньше времени расцвели, раньше и умерли…
«Посередке, между большими камнями, Вы увидите один зеленый, это весьма редкий сорт граната — зеленый гранат. По старинному преданию, сохранившемуся в нашей семье, он имеет свойство сообщать дар предвидения носящим его женщинам и отгоняет от них тяжелые мысли, мужчин же охраняет от насильственной смерти…»
Шахурдин вздрогнул, прочтя последние слова, разволновавшись, он никак не мог прикурить: спички ломались. Неужто картавый прав? Он стал читать дальше, но никак не мог сосредоточиться, не уловив смысла, начинал сызнова.
«В комнате пахло ладаном и горели три восковые свечи. Наискось комнаты лежал на столе Желтков. Голова его покоилась очень низко, точно нарочно, ему, трупу, которому все равно, подсунули маленькую, мягкую подушку. Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто он перед расставанием с жизнью узнал какую–то глубокую и сладкую тайну, разрешающую всю его человеческую жизнь…»
Шахурдин захлопнул книгу, дальше читать не было смысла…
Печаль овладела им, которая появлялась белой ночью в Заполярье, когда он один на берегу реки. Ни крика чаек, ни голосов людей, ни хруста гальки под каблуками идущих — только вода, скатывающаяся вниз, и никогда не возвращающаяся назад. Что–то отрывалось в душе и малыми частицами уносилось вместе с оловянно мерцающим течением…
Закрыв глаза, он и не заметил, как кто–то выключил свет в палате. И сразу на табуретке козлобородый.
— Читал? Да, камни связь, символ, нельзя насильно разводить пути, тяготеющие друг к другу… Письмецо матери стаканом прижми, чтоб не смахнули. Вещи твои Надя сохранит, кое–кому из твоих они еще пригодятся…
Гость сегодня незнакомо серьезен, не хихикает, не потирает свои волосатые руки, не корчит рожи, летучая мышь бабочки не машет шелковыми крыльями.
Шахурдин не боится предстоящей последней боли… Плоть его настолько истончилась, ссохлась — небольшая трещина в ней, небольшое усилие, и душа вырвется на волю, навсегда покинув жалкие обломки своего прежнего жилья!
Отливающим зеленью взглядом козлобородый подталкивает больного. Вытащив из–под подушки нож, Шахурдин пальцем пробует лезвие, вялой кожей ощущая острейшее жало. Сколько раз на пари бил своим ножом по лезвиям чужих, оставляя в них глубокие щербины, а на его царской стали — ни единой царапины! Шахурдину уже ничего не жаль оставлять, жаль лишь ножа, он так любит его, сросся с ним, как с единственным, бескорыстным другом.
— Не тяни! — машет руками гость. — Время идет, могут ненароком заглянуть в палату…
Под пальцами Шахурдина шевелится вена, истерзанная стальными иглами капельниц. Бьется, стучится кровь, сегодня она упруже, туже, говорливей. Козлобородый из нагрудного кармана пиджака достает знакомый сверток… Шахурдин, на время забыв о ноже, с жадностью хватает его, с радостью ощущая тяжесть обломка породы.
Зеленые иголочки сверкающих кристаллов больно впились в глаза, он снова увидел медную ладошку Алевтины, на ней драгоценные камни, губы ее шевелись, пытаясь что–то сказать, предупредить…
— Ну давай же! — чуть ли не кричит козлобородый.
Почти без боли холодная сталь рассекла кожу, дряблые мышцы, и с легким хрустом вошла в пульсирующую артерию. Черная, горячая жидкость толчками выплескивалась на белое поле простыни, постепенно поглощая белое. Из глаз гостя исчезла желтизна, лишь волчья зелень…
— Теперь к тебе? — еле слышно слетело с онемевших, непослушных губ больного.
— Нет, но где–то будешь посредине, тебя выручила ЛУКОВКА… Помнишь? Норильск, мороз за полста, полярная ночь, ты идешь со второй смены, в это время улицы пустынны. Возле стены одного дома, воткнув голые руки в снег, на коленях и без шапки замерзает пьяный, видя уже цветные сны… Тебя вымотал тяжеленный перфоратор в траншее для фундамента, мог бы пройти мимо, ведь миллионы людей так делают… Но взвалил замерзающего на плечи, отнес в теплый подъезд. Живет тот алкаш до сих, пор даже не ведая, что кто–то вмешался в его судьбу…
В ушах Шахурдина постепенно нарастающий звон, во рту, как тогда, в тот страшный день в тайге, появилась сухость, почудилась горечь порохового дыма. Боли не было, наоборот, становилось все легче и легче — вечная душа освобождалась от своего, ставшего ненужным, жилья.
Козлобородый низко наклонился над ним, ярко горели его зеленые глаза:
— А ведь от Алевтины у тебя есть сын, сильный, красивый, как отец…
— Что же ты мне раньше об этом не сказал! — крикнул Шахурдин, но на самом деле лишь слабо шевельнулись губы. В отчаянии он попытался зажать отверстие, откуда истекали его вечная душа и земная, жизнь… Тело Шахурдина дернулось, и застыло, на губах умиротворенная улыбка, а в правом кулаке намертво зажат платок с обломком породы с кристаллами зеленых гранатов…
Поделиться книгой: