Зеленые гранатовые камни

За окном март, в тайге еще снег, а в палате нежно–розовые огоньки цветов. На воле багульник только в мае распустится. Как много оттенков на лепестках цветов, а раньше ведь не замечал… На дне чашечек цвет погуще, полиловее, а повыше с багровинкой, есть и алые места. Наверно, нигде в мире нет таких цветов: еще снег, мороз, но стоит внести мерзлые безжизненные веточки в тепло, поставить в воду, и на два месяца раньше срока прорежутся узкие зеленые листочки, зажгутся лиловато–розовые фонарики.

За окном на сером, потрескавшемся столбе зажглась электролампа под жестяным скрежещущим колпаком. Тени голой рябины скрючено, черно заметались по синим стенам палаты. В такое время подкрадывалась тоска, садилась возле кровати, подняв волчью морду, начинала выть…

…Сегодня белая табуретка возле окна — на расстоянии козлобородый не так противен. Он хихикает, щурит глаза, зябко потирает (наверно, потные) ладони. Костюм на нем тот же, что и в ресторане.

— Отчего у тебя всегда один и тот же костюм, и, как с иголочки, и туфли вон летние, ведь мороз?

— Мне все равно, жара или холод, а костюм мой вечный, в отличие от людей, — с удовольствием смеется гость. Поздний вечер, в палате темно, а Шахурдин четко видит каждую черточку его подвижного лица.

— Не трогал «Гранатовый браслет»? — укоризненно качает головой козлобородый. — А зря, ведь тебя ждут большие перемены… — При слове «перемены» улыбка исчезает с его желтоватого лица, этим последнему слову придавая крайнюю значительность.

— Ты вчера начал про того паскуду… — Шахурдин на пол стряхнул пепел сигареты. Он уже привык к ворчанию нянек, убирающих палату. Его опять несет, покачивая, теплая волна. Полузакрыв глаза, он наблюдает за гостем. Тот скалит широкие зубы.

— Ты говорил, нет судьбы… А почему у него глаза зеленые? Не черные, не карие, не серые, или, как у тебя, голубые, а именно зеленые… В прошлом году в июне в Находке ты сел в поезд, и он в этот же день и месяц — на поезд в Красноярске… И причина у вас одна — женщина. Если б твоя Лариса не сбежала с моряком, ты бы проехал Читу, следуя в Москву… Ну, а он? Толстая, рыхлая была у него подруга, к тому же на пятнадцать лет старше, изо рта, как из помойки. Секс не удержал, удрал от нее, надоела!.. В один и тот же день в Чите вы устроились в топографическую партию бить репера. Потом эта деревушка, где Ларисе нашлась замена, правда не такая интеллектуально изощренная, но все же… — Едко улыбнулся гость, увидев злобу на лице Шахурдина. — Ты у Людмилы нежишься, каждый день разносолы, а криворотый, зеленоглазый сморчок в палатке супы из пакетов хлебает вместе с другими работягами…

Но Шахурдин уже его не слышит.

5

Утром сквозь дыру, продранную медвежьим когтем, не вылезая из спального мешка, Шахурдин любовался инеем. Он пушисто и и розово вспыхивал на жухлой траве, щепках, лапах срубленного кедрача. Ночью он вовремя вернулся — медведица с пестуном не успели палатку раскурочить. Для острастки из карабина пару раз бухнул в звездное небо.

Над поседевшей от инея тундрой стоял голубой туман, тихо вспыхивая бледно–розовым светом, обнажал прозрачную даль с выпукло застывшими сопками. Среди изумрудного кедрача, словно расстелены кумачовые знамена, ярко полыхали брусничные поляны.

Призывно и тонко, словно кто–то, опробывая топор, ногтем звонко щелкнул по лезвию, на дальних озерах грянул лебедь, и оборвал крик на самой высокой ноте… И потом снова: «Клинк!.. Клинк!..»

Грусть увядания и прощания обожгли душу Шахурдина, сердце вдруг заныло от утраты, от оставления полюбившихся мест…

…Щуря глаза от зеркальных бликов, до пахов подняв резиновые болотники, Шахурдин на перекате забрасывал блесну на глубину. Хариусы не видели человека — тень за его спиной. Лишь золоченая рыбка, упавшая с неба, металлическим телом прошивала холодную толщу воды, как тут же следовал мощный рывок, дугой выгибая тальниковое удилище. Азарт рыбалки на время вымел из памяти упругое, жаркое тело эвеночки, исчез вкус цветка–рта.

Леска, зеленоватым, тоненьким клинком, звеня, рассекает золотые и серебряные кольца бликов. Темная, толстая, лакировано сверкающая спина хариуса бугрит воду на мелководье. Из стороны в сторону бросается хищник, рвется в яму возле переката, но идет–идет, влекомый сильной рукой человека, пока не выскочит на пеструю галечную косу. И пойдет биться, ходить колесом по нагретым осенним солнцем камням, постепенно ослабевая, хватанув смертельной дозы кислорода.

«Адмирал!..» — радостно улыбается Шахурдин, растягивая пышный, скользкий от слизи плавник, где, как ордена, в три ряда радужные кружки. Только самый крупный экземпляр носит такую награду, больше не бывает…

В воде кокон рыбин — зеленовато–медный тальниковый прут пропущен сквозь алый мох жабр, другой конец прута на берегу придавлен тяжелым валуном.

Клев внезапно кончился, и память опять безраздельно заполонила Алевтина.

…Качаются низкие темно–зеленые вершины кедрача, усеянные спелыми, зеленовато–коричневыми шишками. Из котелка вырываются брызги жирной юшки, Шахурдин в бульон положил новую порцию сырой рыбы. Истекая душистым паром, в алюминиевой миске горка вареных кусков. Зачем ему столько рыбы и ухи? Но Шахурдин хорошо знает женщин… На краю костра сипит закопченный маленький чайник…

Сквозь пересвисты бурундуков и скрипучий крик кедровок он уловил знакомый хруст веток. Опять замаячила рыжая шапка. «Старик с ней!..» — недовольно морщится Шахурдин.

Сияет изуродованное, высохшее личико, слезится единственный глаз, налитый наивной хитростью. Алевтина в черной кожаной курточке и красных французских сапогах, несуразных средь корней кедрача медвежьей тропы. Носки сапог свежеоцарапаны. На медном личике еще ярче пунцовеет цветок–рот.

«Эх, старик, какого черта!..»

…Старичок, причмокивая, шумно хлебает жирную, ароматную юшку, скребет погнутой ложкой по дну алюминиевой миски:

— Такая усица!.. Поес, помирать будес, вспомнис о ней… Молодец, однако, паря. А как твоя фамилия?

— Одна–а–ако, Сахурдин?! — взволнованно вскочил с лапника старичок. — Ты тясом не с Авеково?

Шахурдин с трудом отрывает взгляд от рта–цветка. Он хорошо знает этот поселок на другом берегу реки, впадающей в морскую губу. С сопки, где лежит отец, поселок хорошо виден.

— Знаешь, папаша, как очень давно было: казаки–землепроходцы крестили ваш народ, новообращенным давали при этом фамилию и имя казака в отряде. Отсюда у вас одни Нефантьевы, Шахурдины да Хабаровы. Может, и мой предок был в том отряде.

— Снасит, мы пости родня! — хитро подмигивает старичок. — Я тозе Сахурдин. — Лицо его светится от удовольствия, Шахурдин уже не замечает его уродства. Он ловит ускользающий взгляд Алевтины, стланиковой веткой отгоняющей комаров.

— А нозик у тебя хоросий?

— Да нет, ерунда, — недовольно морщится Шахурдин, — консервы открываешь, сталь крошится.

Старик непритворно, восхищенно цокает языком, гладит пластмассовую, рифленую рукоять, нежно водит пальцами по широкому, выщербленному лезвию.

— Махнем!

Нож старика в деревянных ножнах, схваченных медными позеленевшими кольцами.

— Ты что, отец! — удивляется Шахурдин. — Это все равно что часы на трусы.

— Нисе–нисе, — лукаво щурит глаз старичок, — тундра сибко больсой, мозет, не встретимся, память…

По цвету стали Шахурдин определяет, нож старика выкован из топора, клейменного царским двуглавым орлом… Руби гвозди, проволоку, ни единой щербины. А рукоять! Выточена из моржового клыка, на желтой кости охотник с копьем крадется меж торосов к нерпе возле отдушины, а с другого края к этой же нерпе, плотно припадая ко льду, ползет белый медведь.

Настоял старик, поменялся Шахурдин, морщась от такой неравноценной сделки, испытывая какую–то странную вину.

Попрощавшись с Шахурдиным, на своем языке сказав что–то Алевтине, опираясь на трость, старик с лайкой исчез в кустах.

…Неотрывно глядя друг другу в глаза, они сидели на лапнике с клейкой прозрачной смолкой на желтых срезах. Шахурдин взял ее маленькую ладошку с траурной каймой под ногтями и нежно поцеловал. Удивленно раскрылся бутон рта, сверкнули белые зубки, взлетели густые черные брови. Блестящая толстая коса в его жесткой от ломика и кайла ладони. Он подносит ее к своему лицу: горечь дыма, кислинка выделанных шкур, запах мимоз, и еще что–то неуловимое, волнующее, тревожное…

Сегодня он хотел видеть её всю… В палатке жарко от нагретых солнцем стенок и крыши палатки. Смуглое, ни разу не рожавшее тело — от круглых грудей с коричневато–золотыми сосками до темного клина лона — перед его глазами.

Теперь он видит, ощущает, как от его губ, языка, зубов наливаются, созревают ее груди, увлажняется лоно. Горячее упругое тело, как струны пальцам, мгновенно отзывалось на каждую ласку. Он в ней оставался ровно столько, сколько нужно было ему и ей, доводя ее до самозабвения. Шахурдин не думал о будущем, сейчас он просто брал и дарил радость содрогавшемуся гибкому телу.

Сегодня не звучит ее неповторимый, журчащий смешок.

— Ты скоро уйдешь за перевал? — она не может притворяться, нежный ее голос печален, узкие антрацитовые глаза мерцают робкой надеждой.

«Вот и приручил…» — Но Шахурдин впервые не чувствует удовлетворения. Вместо ответа он целует ее грудь, нежно прикусывает сосок, заставляя грудь снова налиться, созреть для последнего стона, придушенного стиснутыми зубами.

— У тебя такие красивые глаза, как небо в мае над тундрой. — бутон ее рта нежно касается век, ресниц, бровей. — Ты такой сильный… это плохо, что я тебя встретила, теперь моя душа будет другой…

Они лежат лицом друг к другу, глядя в глаза. Ярок румянец на медных Алевтининых скулах, растрепались вороньи косы, на выпуклом лбу бисер пота. Шахурдин, как росинки, слизывает их…

Сквозь дыру, продранную медведицей, виден клочок тундры. Как рыжие промокашки в чернильных кляксах, кочки фиолетовы от перезрелой голубики. Куропатки, готовясь к зиме, уже в белых пуховых штанишках, демаскирующие, редкие белые перья на рыже–бурых крыльях. Почти рядом они склевывают ягоду с кочек, рдеют их махонькие гребешки на точеных головках. В мерцающей черноте глаз Алевтины печаль и боль утраты, в его же глазах — лишь сожаление.

— А я ведь техникум закончила, ветеринарный, а муж бригадир в стаде…

— Теперь у тебя будет сын, — улыбается Шахурдин, гладя ее плоский, лоснящийся живот.

— Не говори так! — вдруг кричит она, отворачивая лицо. — Если б я знала… после тебя тундра станет противна…

Шахурдин молча курит: бабы к нему с шестнадцати лет липнут, избалованный вниманием, он не особенно вникал в их души… Но все же была одна, которую, как редкостную птицу, боялся упустить..

Лариса, аспирант, в поисках этнографического материала для кандидатской случайно заглянувшая в их медвежий угол. Через пару недель он с ней должен отчалить в Москву, где на Таганке, рядом с церковью, в коммуналке у нее комната с высоченным дореволюционным потолком и клетка с парой волнистых попугайчиков, о которых сейчас заботится подруга. Денег, заработанных на горных работах, должно хватить надолго, а потом? Потом… как звезда укажет. Лоб у Ларисы по–мужски просторен, он явно за счет сердца… У Алевтины же — узкий, выпуклый, но сердце… столько в себя могло вместить! Любовь для нее наслаждение, смешанное с полынной горечью… Спешила досыта хлебнуть, чтоб потом одна мука!

…Они опять у костра на лапнике, одной ложкой доедая остывшую уху, до легкого звона в ушах выпившие друг друга. Солнце висит над самым дальним хребтом, где спрятан бубен старика. Он только что испытывал такую радость! Теперь же холодок, странное отчуждение, фальшь в каждом слове, жесте, убегающий взгляд. Нет, в том пике наслаждения не было слияния души его и Алевтины, но у нее это произошло, значит, ее наслаждение острее, утонченнее…

В тридцати метрах на брусничную поляну, резко треща крыльями, упал табунок молодых куропаток. После безумства плоти так есть охота! Но обессиленный узкоглазой красавицей он не желает грохота выстрела — томность и лень во всем теле…

— Я тебе принесла подарок…

Шахурдин удивленно смотрит на желтовато–серую породу, в срез густо вкраплены крупные прозрачно–зеленые кристаллы: на гранях искрили радужные пучки.

— Кажется, изумруды?!

— Нет, я забыла, как они называются, дедушка говорил, что эти камни женщину делают мудрой, а мужчину оберегают от опасности. Но их ни в коем случае нельзя продавать, иначе случиться несчастье… Ни в коем случае! — со значением повторила она.

Широкоскулое личико Алевтины очень серьезно, расширены глаза, в разрыве пунцового бутона белеет полоска зубов.

— И много там таких камней? — в жадных глазах Шахурдина мечутся зеленые блики от кристаллов. Ларисе такой подарок!..

— Много…

— Покажешь?

— Вот, видишь горы… там, сколько хочешь! — смеется Алевтина, тонкими руками обвивая его крепкую, коричневую шею, цветком рта касаясь глаз. Она так любит цвет этих глаз, никогда не встречающийся у ее народа. — Дедушка то место покажет только правнуку, или никому…

Зеленые блики гаснут в глазах Шахурдина, медноскулое личико и черная, блестящая голова заполняют зрачки.

— Ты когда уйдешь за перевал? — дрожит голос девушки, улыбки уже нет. Шахурдин молча смотрит вдаль: если б не вертолет! Если б не Лариса!..

…На другой день Алевтина не пришла.

С туго набитым рюкзаком (к лямкам привязана палатка и спальный мешок) он вскарабкался на перевал. Далеко внизу возле белых коробочек палаток, Шахурдин увидел новых ездовых оленей: значит, муж Алевтины вернулся!

6

Сквозь окно просачивается надоедливо монотонный, скрежещущий звук жестяной тарелки на верхушке столба.

Не скрипнув половицей, не возмутив даже воздуха, на табуретку уселся козлобородый. Нога на ноге, как лампочка на столбе, сияют носки лакированных штиблет. От мелкого смешка прыгает с сединой и рыжинкой черная бородка, морщится крючковатый нос. Шахурдин уже привык к нему, хотя и ненавидит порой…

— Итак! — гость покачивает тощей ногой. — Она же просила тебя не продавать, а ты продал… Зачем, ведь деньги тебе тогда были не нужны? Хи–хи–хи!.. Если Лариса камни подарила, тут уж к сердцу поближе бы… А Алевтина? — Наивная дикарочка, собачка верная — скучно! А как она любила, так жарко, так остро, всю себя без остатка отдавала! У Ларисы же душа под замочком, и ключик от нее она еще никому не доверяла. Помнишь, как у могучего старца Льва Толстого: «Пусть уж лучше женщина держится за …, чем за душу», хе–хе, это она усвоила по своему. Ларчик с двойным дном! — Козлобородый с лацкана пиджака смахнул невидимую пылинку. — Пока ты ей рыбку вялил, она со штурманом с краболова…

— Значит, когда я в такси поднимался на Колчаковский перевал, это она в «Волге» прошмыгнула вниз с каким–то мореманом, я только фуражку с «медной капустой» заметил!..

— Она–она! — весело залился козлобородый. — Начисто забыв про свои этнографические изыскания, махнула с ним на Камчатку. Ты же в ней для нее самой же такое открыл!.. Мужиков теперь она меняет, как раньше ты баб… вся в тебя. Ее коллекция твоей не уступит. Хи–хи–хи!.. А вот Алевтины нет… — неожиданно бросает он, выжидающе смотрит в глаза Шахурдина.

Тот вздрогнул, озноб волной прокатился по всему телу, затарахтели зубы. Рука Шахурдина под одеялом с отвращением касается мертвого бедра, там мерзко, сыро…

— Когда ты ушел за перевал, такая на Алевтину напала кручина, впору вешаться и стреляться, хотя женщины не стреляются. — На вытянутой морде козлобородого даже некоторое сочувствие. — Перемучила она зиму, весну, лето, а осенью с геологами на вертолете сбежала. Все бросила… дедушку, мужа. — При словах «все бросила» желтизну глаз гостя размыла волчья зелень. Шахурдин угасающим сознанием зацепился за «все бросила», инстинктивно чувствуя, что–то гость не договаривает, может, недоговоренное и есть самое главное для его будущего существования…

— Ищи ветра в поле! Магадан не тундра. — гость зябко потирает волосатые ладони, белоснежным платком проводит по желтому в крупных морщинах лбу. Шахурдину, порою, казалось, козлобородому тысячи лет, но это чувство жило лишь мгновение…

— На четвертом километре ее и порешили, попала в руки уголовников, в карты разыграли — джунгли! В тундре замков нет, верят людям на слова… От скуки сорвал северный цветок, понюхал, да бросил в кочки… — в злорадном, кудахтающем смешке затрясся на табуретке гость.

— Сука, чего ржешь! — слабо шепчет Шахурдин. Скрипит жестяная тарелка на столбе, мечутся мутно–желтые пятна и полосы, их хватают костлявые, черные пальцы ветвей. Тяжело дышать, как будто на грудь положили кучу сырой земли. И вина… Откуда–то взялась, поднимается со дна еще не отмершей души. Где–то на глубине больно пульсирует горячий ключ, посылая жгучие струи раскаяния. Ах, Аля — Аля!..

…Четвертый километр над городом, на сопках, вверх по знаменитой трассе. Когда–то там по углам шипастого забора торчали угрюмые, сторожевые вышки, а по ночам от длинных бараков несся простуженный лай овчарок.

Потом снесли заборы, а бараки превратили в общаги и гостиницы для вербованных, транзитом следующих через Магадан, на материке зачарованные золотым колымским миражем… Заново побеленные стены впитали в себя злобу, отчаяние, страдание и безнадежность, всех тех, кто гнил здесь на вшивых нарах.

Неожиданное бешенство вскипало в жилах новоприбывших, и от ударов табуреток и бутылок хрустели кости слабейших. В темных закутках пьяные женщины в плохой одежде, с грубыми голосами совокуплялись с мужиками, давно забыв, что такое стыд. На раскаленной плите голландки тощие, нервные наркоманы в консервной банке пережигали желудочные капли. Потом, тоскливо матерясь, иглой искали изуродованные вены.

Там в карты играли, как будто приносили жертвоприношение, а «агнец» — проигравший. Во время игры финка, торчавшая в центре столешницы, лишний раз напоминала, здесь не шутят. Когда неудачнику для расплаты не хватало денег, вещей, одежды, оставалось последнее…

Потом общаги, гостиницы стали продуктовыми и овощными складами, что должно быть с самого начала…

…На медной ладошке Алевтины с траурной каймой под ногтями кристаллы зелеными иголками колют зрачки Шахурдина…

— Да–да! — шевельнулся на табурете козлобородый. — Она была твоя неразрывная половина. В мире так мало счастливчиков, нашедших свою половину, предназначенную судьбой. Ведь Алевтину помнишь всю, вплоть до мельчайшей черточки! Все женщины куда–то исчезли, размылись их лица, забылись имена, даже Лариса не может уже так четко представиться, а ведь, вроде, всю изучил, вплоть до родинки на бедре, рядом… А помнишь ту на Северном Кавказе, какая была невеста — «волга», крупные виноградники, подвал заставленный бочками с прекрасным вином, папаша начальник. Как она рыдала, как рыдала, когда ты сбежал после дембиля на Таймыр…

«Все он знает, паскуда!..» — уныло думает Шахурдин, силясь тонкой рукой натянуть одеяло на мелко дрожавшие плечи. Он громко клацает зубами от холода, не отрывая взгляда от зеленовато–желтых глаз козлобородого. Тот машет руками, ладонями хлопает по острым коленям, щурит ехидные глаза, скалит крупные желтые зубы, прыгает острая бородка и крючок носа.

— Шел ты возле самой рельсы в Находке, и вдруг страшный удар сзади, ты лбом о мазутную шпалу, но руки по швам. Да–да, мгновенно сообразил, реакция у тебя что надо! А вот если бы левую сторону откинул в сторону? Хруст, брызги крови, белый с розовинкой огрызок кости возле локтя, горячая оглушительная боль. А в конечном итоге, тебя в этой конуре, плавающего в собственном дерьме, и не было. А все потому, что сморчок Санька, «с песьим взором и сердцем еленя» (это из Илиады Гомера) еще не выехал из Красноярска. А всё, брат, судьба, она тебя, как «Летучего голландца» гоняла по свету, нигде не давая спокойного причала и вечной пристани. А так бы женился на кавказской беленькой Дарье, да попивал бы отменное винцо, окруженный выводком красивых детишек…

Желтая, широкая полоса света из коридора пролегла до пустой табуретки…

— Ты бредил? — теплая ладонь Нади на лбу Шахурдина. — подошла к двери, а ты разговариваешь.

«У нее большое сердце, — отмечает Шахурдин, — лоб, как у Алевтины…»

Он ловит полу накрахмаленного, ослепительного халатика, белый высокий колпак наклоняется над ним. На нежную, выпуклую скулу Нади падает прядь, в серых глазах — сострадание, нежность и бессильное осуждение…

Она крепко запомнила ту первую ночь, когда его привезли из операционной! В бреду так сжал её руку… от боли она корчилась на стуле, но вынесла железную хватку. Под мутным светом ночника она слушала бессвязные обрывки слов, ей тогда казалось, все его прошлое по руке перетекает к ней, только она одна будет знать, каким он был прежде. Надя тайно любила его с тех пор, когда он с главбухом Людмилой сел рядом в клубе. Тогда Шахурдин ни разу не посмотрел в ее сторону, а она, неотрывно глядя на экран, ничего не видела…

Легкая, но приятная тошнота подступает к горлу, сейчас она уйдет, оставив в теле теплоту и блаженство…

Шахурдин матери не пишет, сразу ринется сюда, может и не выдержать. Он уже приучил ее к своему долгому молчанию. Когда слишком долго не будет весточки, сердце обязательно подскажет, начнет ныть, так постепенно и закалится в предчувствии, чтоб потом неожиданное несчастье не сбило с ног…

— Верно думаешь! — смеется козлобородый, удобнее устраиваясь на табуретке. — Возьми Надю, юная девственница, а уже желает пострадать, даже крест начала примерять, знаешь, кто крест — ты… — Есть ведь такие, — одобрительно цокает языком гость, на черном колене сплетая длинные пальцы, — значит, в этом мире не все так плохо устроено. Тебе же странности недоставало, уж очень цельная натура, такие хороши были во время великих завоеваний и географических открытий… Ну хотя бы какой–нибудь паршивенький комплекс! — ариец, супермен. Гаснет божья искра, — при этом он скривился, — под такой каменной плитой. Искра любит сухие дровишки внутренней обнаженности, чтоб каждый нерв вибрировал от настоящих и воображаемых обид!

Шахурдину хорошо, даже весело от болтовни козлобородого, зажженной папиросой в темноте он чертит багровый полукруг.

— А что, у Пушкина, Лермонтова, Шекспира тоже были комплексы неполноценности?

Козлобородый многозначительно хмыкает, щурит волчьи глаза, медленно картавит:

— Как сказать, как сказать…