Зеленые гранатовые камни

Владимир ЦМЫГ

ЗЕЛЕНЫЕ ГРАНАТОВЫЕ КАМНИ

Мистическая повесть

1

Шахурдину легко и весело. За щедрые чаевые он ловко подстрижен парикмахером–армянином. Пахнет от Шахурдина не дохлыми портянками, сладкой прелью давно немытого тела, гарью кострищ, а любимым «шипром». В обоих нагрудных карманах нового пиджака толстые пачки денег нежно давят на грудь…

На белой скатерти дрожит янтарное пятно от графинчика с коньяком, с толстого горла шампанского еще не сорван хрустящий, серебряный шарф. Пора начинать, но он все тянет, продлевая наслаждение от перехода в мир нарядный, уютный, где хорошая еда, но главное — женщины. За спиной далеко–далеко остались лязг кирок и ломиков о скальную породу, затяжные туманы, от которых, казалось, отсыревают не только вещи в палатке, но и душа.

Официантка, бабец ядреный, ишь, стерва, как крутит задком! Эх, какого бы кента за столик, одному в горло не идет!

— Может, вам винограда свежего? — пышная блондинка щурит подведенные, бирюзовые глаза. В них сияет, плавится интерес… Мягким, волнующим бедром она легонько касается его локтя. По обветренному лицу и коричневому загару женщина определила, что клиент геолог и после полевого сезона у него полные карманы денег.

— Винограда? — бел улыбчивый оскал на бородатом, темном лице. Волосы русые, а борода темная. «Ты осколок прошлого!.. Кондотьер, конкистадор, казак–землепроходец!» — шептала Лариса зимой в сорока пяти километрах от Магадана, куда его душа рвалась все лето… В сравнении с официанткой, фигурой она — девушка–подросток: гибкая, упруго–хлесткая, как тальник! Но как оплетала, как обжигала! Лариса, ларец, ларчик… А может, ларчик с двойным дном?

Колышутся уплывающие бедра официантки, обтянутые тугой юбкой, под прозрачным нейлоном поблескивают белые икры. Если по икрам провести ладонью, затрещит синтетика, мельчайшими петельками цепляясь за заусеницы мозолей.

И тут же:

— У вас не занято?

— Пожалуйста! — обрадовался Шахурдин. И тотчас почувствовал тревогу, точно шильцем кольнули в сердце… С ним такое уже было: опасности рядом вроде нет, но душа томится в странном предчувствии…

Как–то раз рыбачил, вдруг кто–то беззвучно, испуганно крикнул ему в уши… Обернулся, а в пяти шагах над стланиковыми верхушками торчит громадная, темно–рыжая медвежья башка!.. А у него только удочка в руках да нож на поясе. Отвернулся, закрыл глаза, перемучился душой в ожидании… Поверил зверь, ушел. А человек? — тот чаще со спины заходит…

— Вижу, скучаете, а я сам, знаете, не люблю в таких случаях пребывать в одиночестве, люблю широких, веселых людей!..

Курчавые, черные волосы соседа пересыпаны солью седины, крючком нос, коричневые глазки остро и хитро поблескивают под кустистыми бровями, козлиная бородка отливает рыжинкой. Костюм, как перья колымского ворона, с синевой, на белоснежной рубашке летучей мышью черная шелковая бабочка, на манжетах странной формы голубовато–золотые запонки.

— Пока вас обслужат… — широкой ладонью Шахурдин обхватил горлышко графинчика и невольно оглянулся. Отчего–то снова в предчувствии заныла душа.

— Не откажусь, — в широкой улыбке скалятся желтые, крепкие зубы соседа. — Я знаю северный закон… А вы, значит, геолог? Загар у вас оригинальный, такой бывает лишь в горной тундре, где рядом снежники — двойной напор ультрафиолетовых лучей.

Шахурдин согласно кивает головой. Ишь ты, волокет по печному! Видать, там бывал, вроде из начальства… От большого фужера коньяка с шампанским (коктейль «Северное сияние») теплота расползлась по телу. Ему очень хорошо, и хочется что–нибудь приятное сделать для соседа. Из кармана пиджака он вытаскивает плоский обломок породы, завернутой в носовой платок. В ярких лучах люстры на срезе прозрачно–зелеными цветами зажглись крупные кристаллы.

— Ого! — глаза козлобородого расширяются, светлеют до желтизны, исчезают черные зрачки. Такая редкость в природе, обычно гранаты красные, а тут…

— Неужто гранаты! — удивляется Шахурдин.

Пальцы у соседа костлявые, ледяные, цепкие, по фалангам заросшие черным волосом.

— Продаете?

— Не–ет, денег мне не надо, — забирает камни Шахурдин.

В глазах козлобородого ни тени разочарования, он опрокидывает в рот рюмку коньяка, на ломтик ржаного хлеба аккуратно накладывает кетовую икру. За ним следом Шахурдин осушает фужер с коктейлем. Он любит соседа, любит музыкантов на эстраде. Рядом опять колышутся могучие бедра официантки, под белой кружевной блузкой подрагивает пышная грудь.

— Хороша! — сосед перехватывает взгляд Шахурдина. — И к тому же одна…

«Откуда он знает?» — тяжело ворочается в туманном мозгу Шахурдина.

…И все–таки он добрался до обильных телес бирюзовоглазой. А кристаллы исчезли. То ли продал тому хмырю за столиком, то ли подарил жаркой официантке?

Ларису в поселке не застал, хотя в комнате еще витал дух ее пребывания. А всё эти проклятые три дня в уютном гнездышке официантки!..

2

Хриплая мокрота привычно клокочет в горле Шахурдина. Не разлепляя век, он с отвращением представляет тухлую черноту палаты, мертвенно–синий квадрат окна. И… паскуда, козлобородый — опять начнет травить душу! Глаза режет запах хлорки: вчера вечером санитарка, стерва, от души сыпанула в судно, что под кроватью.

Палата на две койки, он здесь один, три дня назад сумасшедшего соседа отвезли в дурдом. Ногти на руках старика свились, закаменели. Вот такой величины орлиный коготь когда–то на цепочке болтался на груди Шахурдина, да только не охранился талисман…

Того горного орла он сшиб на Чукотке, на реке Великой. Напарник греб, Шахурдин на корме, ружье на коленях. Вдруг со свистом, бешеным клекотом этакая громадина свалилась с неба. Если б не шапка, стальные когти враз бы оскальпировали череп! И снова махина заходит, но дуплет встретил орла. Рук потом не хватило, чтоб до конца развернуть вялые, мертвые крылья.

С крайним отвращением, так и не привыкнув к своему новому положению, тонкой рукой он коснулся под одеялом мертвой половины тела…

Нет ничего страшнее, как с перебитым хребтом попасть в глухую райбольницу, где даже аппендицит проблема. Лечащий врач фальшиво–бодрым голосом справляется о самочувствии, а у самого глаза в сторону… Может, он в первый же день, пинцетом извлекая куски вдребезги разбитого позвонка, убил надежду Шахурдина.

Осталась только Надежда… В первую ночь очнулся, не понимая что с ним, а рядом дремлющая на табуретке девушка, в его судорожно сжатой темной, мозолистой ладони ее липкая, нежная ладошка.

С аккуратным, ровным пробором на голове, с серыми ясными глазами, в белом коротеньком халатике, она как березка в поле. Переход мускулистого, широкоплечего, голубоглазого мужчины в высохшую, желто–бледную мумию свершился у нее на глазах. Надя помнит о нем: вон, на подоконнике, лежит «Гранатовый браслет» Куприна. Ха–ха–ха!.. Ему сейчас только о любви и читать…

Где–то в глубине больницы, пропахшей лекарствами и смертью, тонко заныли половицы. Ему хорошо знакома эта скользяще–летящая походка, это быстрое шуршание тапочек.

Резкий, свет мгновенно стер черноту, на антрацитово мерцающем срезе окна белым ангелом отметился тонкий силуэт. Глаза у Нади чуть подведены, лицо скуластенькое, белые зубки озабоченно прикусили нижнюю губу. Круглые коленки перед самым его носом…

Шахурдин притворно стонет, хотя у него ничего не болит, только страшная слабость во всем теле. Стоном он как бы подготавливает Надю к будущей просьбе. Душа его бьется, тоскует, рвется из реальности, пропахшей мочой, фекалиями, гноем и хлоркой!

Снова туда, где воля и пространство! Туда, где над кочковатой зеленовато–бурой равниной проносятся ветра, гудя–шепча в уши о беспредельности и бездомном счастье скитальцев на перевалах; Где белеют рогатые черепа снежных баранов, обглоданные птицами, зверями и дождями, а над головой, как поминальная свеча по всем убиенным тварям в горах и долинах, унылый клекот орлов.

Шахурдин научился уходить из этой вонючей конуры, уйдет и сегодня.

— Что ты говоришь! — негодующе, но в то же время жалобно взрывается Надя. — Ведь станешь наркоманом!

Нежная ладошка гладит его лоб, впалые щеки. Он–то знает, Надя крепко помнит его угрозу — перегрызть себе вены на ее дежурстве, если она будет слишком артачиться. Поблескивают слезы на пушистых девичьих ресницах.

…Тошнота подступает к горлу Шахурдина, но это приятная тошнота, она на мгновение. Очень скоро измученную душу подхватят теплые укачивающие волны, и возле невидимого горизонта заколеблется розовато–голубой туман…

— Я тебя надолго не задержу, ведь так торопишься, — дружелюбно усмехается козлобородый, на табуретке закинув ногу за ногу. Зеркально сверкают лакированные туфли, мерцают голубовато–золотые запонки. — Я только немного продолжу о судьбе, ведь ты меня вчера послал… сказав, что судьба — это характер человека. Но ведь ты повторил штамп, измусоленный писателями! Нет, судьба не внутри человека, а вне него, пусть он хоть из кожи лезет, а от судьбы не уйдет. Вот, положим, если б ты не продал камни, твоя судьба была бы иной…

— Значит, тебе… — теперь уже равнодушно шепчет Шахурдин и, усмехаясь, добавляет: — Если б не продал, была б тогда судьба не с перебитым хребтом, а с отрезанной рукой…

— Могло быть, да не случилось, — многозначительно щурит глаза гость, поглаживая колено, обтянутое черным материалом брюк, — просто зеленоглазый еще не собрался в Читу…

— Мутноглазый! — хрипит Шахурдин. — Сука, зря его простил, давно морду не кажет.

— Убежал он! — в веселой ухмылке до десен открылись широкие зубы курчавого. — Ты думаешь… он случайно?

— А то нет, — с закрытыми глазами бормочет Шахурдин, на пол стряхивая сигаретный пепел, — споткнулся, да нажал на курок, тюфяк…

— Хи–хи–хи!.. — мелко заливается гость, плавятся его лукавые желто–коричневые глаза. — Ты все тот же наивный юноша! В ресторане за тысячную официантке хотел зад погладить, а она не против и за так… Пышные любят тугих, твердых ребят, хорошо разминают, до живого достают.

— Откуда все знаешь? — кричит Шахурдин, но на самом деле лишь шепчет, одолеваемый сладкой дремой. — Я тогда ведь только в мыслях…

— Ладно! — обрывает его козлобородый. — Давай о чем–нибудь серьезном. Тебе не терпится поскорее отсюда, но чуток задержись…

В порту Находка, крепко задумавшись, ты шел на работу, а рядом — рельсы колеи. А по другой колее навстречу тебе — товарняк, гудит, земля дрожит. И вдруг… ты очутился на земле, у края шпал, а руки по швам! А почему по швам? Тебе показалось, когда ты лбом сильно ударился о шпалу, что ты под товарняком, а над тобой с лязгом, скрежетом, воем проносятся вагоны. Почему лежишь? За твоей спиной шел маневровый тепловоз, сигналов его ты не услышал, ведь навстречу летел товарняк. Тормозил машинист, тормозил, да не успел — поручень зацепил твое плечо, и тебя лбом о шпалу. Стоило левую руку не прижать к бедру, её бы колесиком по локоть… А всё потому, что твой враг еще не собрался в Читу…

— Да какой он же враг, — сонно лепечет Шахурдин, — мурло бестолковое, упал, да нечаянно нажал… Что мне с ним делить? Тропы наши прежде не пересекались.

— Правильно, не пересекались, но душа может такое затаить… Человек еще не чувствует ненависти, но она уже в нем живет, затаилась, аки тать в нощи, и ждет лишь момента. Этот криворотый сморчок мог и позавидовать, вон какой ты раньше был орел! Бабы к тебе, как мухи к меду. У него в тайге нога за корень зацепилась, а в это время в голове паскудная мыслишка… И палец на курке, отвечая этой мыслишке, непроизвольно дернулся. Скажи ему тогда, изумился бы, не поверив, а ведь мыслишка была…

Но Шахурдина уже уносит, покачивая, ласковая волна.

3

Начало сентября. Геологоразведывательная партия помаленьку сворачивала поисковые работы, на базе потихоньку упаковывали в ящики образцы пород и шмотки. Через десять дней, если позволит погода, ожидался вертолет. Шахурдин на неделю ушел за перевал, на места, богатые рыбой.

…У слияния двух ручьев, на щебнистой террасе, круто обрывавшейся в воду, он поставил одноместную палатку.

Странные это были ручьи, водились только хариусы. Там, где сливались ручьи, они долго были разделены как бы стеной: одна половина цвета чая, другая — прозрачная, ледяная. Темный ручей дремотно струился из тундровых озер с торфяными берегами, прозрачный, рыча и клокоча, летел со склонов хребта, где в каменных складках вплоть до зимы сверкали громадные языки снежников. В ледяной воде, кроме пузырьков воздуха, ничего, а в коричневатой — в дремотных ямах и возле обрывов перекатов шевелили хвостами озерные, жирные хариусы с черными спинами и фиолетовыми пятнами на брюхе.

Там, где ручьи сливались, озерные хариусы продолжали жаться к темной половине, а уже ниже, возле лобастой сопки, где вода перемешивалась, хариусы иной породы — светлее, стремительней, но оттого и тоще…

…Шахурдин уже достаточно навялил рыбы, и на другой день собирался за перевал. Сегодня утром с грустным свирельным наигрышем из Арктики прошли первые гусиные клинья. Тонкой, рваной нитью она упали за ручьем, далеко в тундре, среди зеркально–розовых осколков озер.

Лениво, вяло струился дымок костра, комаров уже мало. Шахурдин, глядя на долину, где над озерами мошкарой роились молодые утки, думал о Ларисе. Он опять и опять видел её белое, тугое тело, в ушах звучали захлебывающиеся взвизги и гортанные вскрики. А поначалу была холодна, но разжег ее…

Возле сопки, похожей на крутой медвежий лоб, кудрявый от стланиковых зарослей, донесся еле слышный хруст. Шахурдин ближе к себе пододвинул «Тулку», где в одном стволе — дробь «четверка», а в другом — жакан. Сегодня рано утром возле палатки он обнаружил следы медведицы с пестуном. Над верхушками полутораметрового кедрача, обсыпанного зеленовато–коричневыми шишками, полными маслянистых орешков, то появляясь, то исчезая, рыжела голова человека.

Черная широкогрудая лайка с рыжими подпалинами над глазами и груди в горле катала яблоко рыка. Сильно припадая на правую ногу, следом за собакой из кустов выбрался маленький старичок в рыжей пыжиковой шапке. На ногах непромокаемые нерпичьи торбаса, в руках отшлифованная ладонями пастушеская черемуховая тростка.

Привычный ко всему Шахурдин неожиданно вздрогнул: вытекшую глазницу старичка пересекали глубокие, синеватые борозды. Словно кто–то, налегая на черенок вил, стальными зубьями провел по морщинистому, плоскому личику. Одно плечо выше другого, отчего старик казался большой, больной птицей с полуразвернутым крылом.

— Сторово были! — Эвен весело сморщил желтое, страшное личико, с наивной хитростью посверкивая узким единственным глазом. Шахурдин, отводя глаза в сторону, налил ему кружку горячего, крепкого чая.

— Знасит, рыбасись? — шумно дунул в кружку старик. Поймав скрытный, брезгливо–любопытный взгляд рыбака, видимо, стремясь все разрешить разом, эвен на затылок сдвинул облезшую шапку.

Шахурдин внутренне содрогнулся: оскальпированный череп мертвенно поблескивал желтой костью…

— Не бойся, — в веселом смешке затрясся старик, — это миска мало–мало баловался!.. Карабин осеську дал, нозик не успел вытасить, он и навалился… Весером осюхался, а на мне куся хвороста, это стоб я провонял, с дуском он любит. Из куси выполз, нисего не визу, волосы на лоскуте где–то на затылке, рука вывернута, глаз сапсем вытек. Миска исо у меня одну вазную стуку повредил, а без неё… амба! — старичок беззлобно осклабил брусничные, беззубые десна. — Зинка, знасить, как куропатка — фьють!.. А я тебя исо три дня назад заметил, в бинокль олесек с сопки искал, грибы разбезались.

Шахурдин знал: у северного конца подковы хребта — проход, через него от морского побережья на зимовку сюда пришли оленьи стада. А грибы для оленей самое лучшее лакомство!

— Дроззи у тебя есть? — взгляд старичка виновато — просителен. — Браски сибко сахотелось… Пойдем ко мне, мяса оленьего дам.

Сухих «дроззей» у Шахурдина немного (пек лепешки), но на три литра браги хватит. Тщательно застегнув полог «одноместки», он побрел за стариком, цепляясь сапогами за корни медвежьей тропы, удивляясь, как одноглазый в темноте находит дорогу.

За лобастой сопкой роща высоких, белокорых тополей защекотала ноздри смолистым духом, который прорезал винный запах жимолости на высоких кустах. От двух палаток на жердевом каркасе кинулись с лаем две собаки. Старичок цыкнул на них, и они замолчали, холодными ноздрями втягивая запах чужого человека.

Шахурдин закрыл дощатую дверь, и… весь подобрался, напрягся, словно на глубине рванула леску большая рыбина!..

Ярок свет керосиновой лампы на столе. С нар свесились маленькие ножки в красивых торбасах, на которых зелеными, синими, красными огоньками полыхали узоры из бус. Толстые смоляные косы юной эвеночки свесились на крепкую грудь, обтянутую свитером. На коленях красавицы толстая, растрепанная книга. На широкоскулом медном личике маленький рот, как тугой пунцовый цветок. Затаенное любопытство горело в узких глазах, и тут же пряталось за забором, жестких, но очень густых ресниц…

— Внусенька, Алевтина! — ласково обронил старичок.

Шахурдин давно не ел оленины. Крепким душистым бульоном запивая мясо, краем глаза он следил за девушкой, напрочь забыв о словоохотливом старике. Она себя ведет так, как будто Шахурдина и вовсе нет, но потом глянет неожиданно, точно смолой кипящей окатит, и снова в свою скорлупу. От обильной еды и красавицы совсем опьянел Шахурдин.

Он ее, как драгоценного зверя выслеживал, распутывал следы, да не знал, что чернобурка и не петляла, сама себя подставляя под выстрел…

Забравшись в кукуль (спальный мешок из оленьих шкур) громко захрапел старичок.

— А мы что будем делать? — Вдруг севшим голосом спросил Шахурдин.

С каменным лицом она молча указала на свободные нары, застеленные заячьим одеялом, из–под которого торчал клок бурой медвежьей шкуры. Сняв сапоги, он улегся поверх одеяла, странно пахнувшего мимозами. Этот запах почему–то всегда он ощущал в пастушеском чуме или палатке. Железная печка на булыжниках, потрескивая, прогорала, постепенно тускнея в темноте. За тонкой стеной фыркали ездовые олени, привязанные к тополю. Ноги Алевтины возле его головы: нары в палатке буквой «п», она в центре.

Рука Шахурдина медленно поползла по шкуре, коснулась одеяла, и… теплота, нагретая женщиной. Его жесткие пальцы щекотнули нежную подошву девичьей ступни. Резко дернулась ее нога, и — фырканье, придушенное ладошкой. «Ага, — отметил он, — знасит вазенка (важенка — олениха) не пугливая…»

Утрамбованный, песочно–галечный пол обжег холодом ступни. Он наклонился над ней, жадно вдыхая запах юного тела, вглядываясь в таинственно мерцающие глаза. Губами он плотно обхватил ее свежий рот, языком проник вовнутрь, и кончиком провел по небу. От незнакомой ласки она вздрогнула, руками испуганно толкнула его в грудь. Всей тяжестью своего мощного тела он придавил ее к нарам, и снова повторил странный поцелуй… Тальниковым прутом девичье тело выгнулось под одеялом, тонкие, сильные руки крепко оплели шею Шахурдина. Когда ее, завернутую в одеяло, он нес к себе на нары, над его ухом журчал ее неповторимый, подстегивающий смешок.

Обжигающий шквал рвал на клочья черноту в палатке и уносил прочь! О, этот тугой, солоноватый рот, тело, упругое и гибкое, как удилище при подсечке крупного хариуса. О, этот долгий, нежный стон сквозь стиснутые зубы, как благодарность в жарком полубреде…

— А я замужем, — вдруг прозвучал лукавый смешок девушки.

— А муж где? — рассеянно спросил Шахурдин, во всем теле ощущая приятную, звенящую опустошенность.

— Разбежавшихся оленей ищет, может, вернется этой ночью… — насмешливо, ребячливо фыркнула юная женщина.

— Что ж ты мне раньше! — рука Шахурдина зашарила под нарами, ища сапоги. В ответ восхитительный смешок, белые зубки с хищной нежностью куснули мочку его уха. «Ишь, как быстро научилась!..»

— Пугливый? Если он тебя увидит, уйдет в другую палатку. Мой муженек за два года дедушке моему так и не сделал подарка… Может, он бесплодный, как мулхан (кастрированный олень)? Дедушка тебя давно приметил, с сопки в бинокль рассматривал, хвалил. Ух, сильный, как сохатый, поджарый как волк, волосы, как пушица в тундре! Дедушка сын шамана, и свой бубен прячет в пещере в горах, что за озерами и ручьями, там все есть для камланья. Он знает все заклинания, может вызвать добрых духов и отогнать — злых… Дедушка все свои знания хочет правнуку передать, а я, вишь, девушка, и мать моя одна у дедушки…

Раздраженно сопя, Шахурдин молча наматывал портянки. Как племенного жеребца использовали!.. А он, придурок, разогнался — красавица, недоступная, а она сама гнала его в сеть.

Не мог он здесь оставаться, зная, что где–то в темноте бродит голодный и продрогший муж. Он чтил северные законы и такую подлость не мог позволить себе.

Опять ее журчащий смешок:

— А ты, как корб (бык) во время гона, только рогов нет!.. — хи–хи–хи. — Так мнешь, наверно, уже во мне твой мальчик, будет олешек кулаком валить на землю.

Она больше не пыталась его удержать, только нежно гладила по спине и шее маленькими, горячими ладонями.

— Возьми карабин, — только и сказала вслед, — недавно медведя ранили, олешек скрадывал…

4

Унылый, серый свет просачивался из наглухо замазанного окна. Не радуют даже веточки багульника в литровой банке с водой с уже вспыхнувшими лиловато–розовыми цветами. Шахурдина лишь поддерживало возвращение в прошлое, но он только оттуда, и потому настоящее было невыносимо.

Он не слушает врача, в уме подсчитывая, у кого из медсестер сегодня ночное дежурство…

Судьба всю семью разбросало по разным местам. Старший брат возле Магадана лежит в мерзлоте, а отец еще дальше к северу на сопке. Ему лучше всех, внизу прозрачная, ледяная река с пестрым галечным дном. Над могилой качаются хвойные лапы кедрача, где мелькают рыженькие бурундуки с черными полосками на спинках.