Вампиры. Сборник

Зенон сидел неподвижно, глаза его были закрыты, голова откинулась на спинку стула, правая рука лежала безучастно на коленях, а левой он двигал автоматически, мерно ударяя по клавишам.

— Он в трансе! — прошептал Джо и опять потушил электричество.

В комнате становилось жутко, все сидели в гробовом молчании, подавленные тревожным ожиданием, блуждая взглядами во мраке и хватаясь, как за спасение, за этот единственный огонек в зеленом шаре.

Странным холодом веяло от стен, все дрожали, несмотря на сильное возбуждение.

Тишина была такая, что нельзя было выдержать, и этот беспрестанно повторяющийся монотонный аккорд пронизывал все большим ужасом.

И вдруг в темноте стало что-то происходить.

Прежде всего лежавшие на столе грифельные дощечки стали подыматься и падать, словно их кто подбрасывал, потом ударились с треском в потолок и рассыпались по полу осколками.

А несколько мгновений спустя в темноте засветилось бесконечное множество рассеянных по воздуху блесток, таких мелких и едва заметных, что их можно было принять за фосфорическое свечение гнили; они падали блестящей росой, осыпались вдоль стен, медленно сгущались и светились все сильнее, заливая комнату блестящим колеблющимся туманом, как бы голубоватым снегом, падающим бесшумно рассыпчатой, рыхлой волной.

— Ом! — прозвучал в тишине чистый, кристальный голос.

И они склонили головы и хором застонали сдавленными голосами, смиренные и растроганные:

— Ом, Ом, Ом!

Светлый дождь усилился, комната стала как бы темно-голубой бездной, через которую проплывал поток звездной пыли. Было так светло, что стены, двери, картины, различные предметы и синие испуганные лица отчетливо были видны сквозь эту дрожащую и падающую огненную пряжу.

Туманный силуэт, призрак, сотканный из света, вдруг появился в дверях той комнаты, где была уснувшая.

— Ом, Ом! — шептали они все тише, отступая к стене, и, прижавшись к ней, замерли в священном ужасе и изумлении.

Видение поднялось вверх, как цветок из колеблющегося пламени; оно было как бы излучением рассеянного света, из которого выливался контур человеческой фигуры, все время то образуясь, то вновь распыляясь взрывами коротких разрозненных сверканий.

Огненный дождь погас, комната наполнилась мраком, только привидение медленно реяло ярко блестящим желтоватым облаком и носилось вокруг, подымаясь на несколько футов от земли. Человеческая фигура временами ступала из мрака так отчетливо, что можно было видеть женское лицо, окруженное длинными волосами, очертания плеч и всю фигуру; иногда было видно даже голубоватое мерцающее платье. Но черты лица были неуловимы, потому что напряжение света беспрерывно изменялось и режущий глаза блеск, из которого был соткан призрак, все время смешивался и переливался в постоянном круговороте, линии рисунка ежеминутно превращались в световую пыль и сейчас же обозначались снова.

На некоторое время призрак принял определенные человеческие формы и придвинулся так близко, что всех охватил безумный ужас. Он качался в воздухе прямо перед ними, приближая свое ужасное лицо. Лицо было слепо и без очертаний, как грубо отесанный шар с продырявленными черными отверстиями, как маска из клубящихся мелких огоньков, — кошмарная, ужасная маска.

Призрак передвигался от одного человека к другому, заглядывая глазными впадинами в их похолодевшие лица, и руки его, какие-то скользкие и влажные, как бы из нагретого каучука, ужасные мертвые руки прикасались к каждому лицу.

Кто-то тяжело застонал, как в ночном удушье, и призрак сразу разлился в светлый мерцающий туман.

Но раньше, чем можно было опомниться, он появился опять в нише рядом с Зеноном.

— Дэзи! — крикнул бессознательно Джо.

И все узнали ее. Да, это она стояла там, теперь было ясно видно; черты ее лица резко выделялись в той удивительной яркости, которая лучилась из нее самой; можно было различить все подробности фигуры, даже хорошо знакомый цвет волос, все были глубоко убеждены, что это она сама стоит там, как бы в светлом облаке, облитая мягким сиянием.

Она склонилась над спящим, точно желая шепнуть ему что-то на ухо, а он поднялся с места и с блаженной улыбкой подал ей руку. И вдруг, как дерево, рассеченное молнией, он распался на два лица: сидел по-прежнему с головой, откинутой на спинку стула, и в то же время стоял перед нею, склонив голову.

Крик изумления сорвался со всех уст и сразу замер, потому что раскрылась дверь в круглую комнату и все увидели, что Дэзи лежит на кушетке.

Два тела были погружены в глубокий сон, и одновременно два привидения, два призрака, или две души, облеченные в видимую форму и излучающие свет, словно зеркальные отражения Дэзи и Зенона, проходили во мраке совсем близко около них.

Как долго это продолжалось — мгновение или вечность, — никто не знал, никто не думал и не понимал.

Души очевидцев преклонились в восторге и ужасе перед чудом.

В этот священный миг Изида приоткрыла уголок завесы перед жаждущими света, мечты становились чем-то большим, чем действительность, — чудом, непонятным, таинственным, но видимым чудом.

Все почувствовали, что они на краю непостижимого, как бы в самой глубине бытия, среди немыслимых существований и вещей, совершенно непонятных для слепых глаз человека.

Исчезла вся жизненная память, вся пыль земли слетела с их душ, выгорели все мысли, осталась только самая сущность жизни, пред которой открываются все тайны. И вот там, в двух шагах от них, в темноте стояли две светящиеся фигуры и происходило непонятное чудо. Теневая линия очерчивала оба призрака, создавая для них как бы рамы, из которых резче выступали лучистые видения, как два столба, сияющие мертвенным светом и переносящиеся с места на место без шума, среди такой тишины, что каждый слышал ускоренное биение собственного сердца.

В одно неуловимое, не отмеченное памятью мгновение призраки стали медленно бледнеть, угасать и всасываться в темноту, только головы оставались в воздухе несколько дольше, качаясь как огненные цветы на волнах мрака. Они были все время рядом, одна возле другой, двигались плавными, колеблющимися движениями, то исчезая на мгновение в брызгах ослепительного блеска, то всплывая опять, но уже более бледные, более туманные и легкие, похожие на витражи в темных храмах; глаза еще светились с прежней силой и жизнью, но лица уже расплывались, умирала человеческая форма, пока, наконец, не потухли и взгляды их, затмившиеся, будто сразу погруженные в темноту, рассыпавшиеся в медленно угасавшую белую пыль.

Все прекратилось. Ночь и молчание снова объяли присутствующих, никто, однако, не двинулся с места, ослабевшие сердца едва заметно бились, мысли двигались лениво и неохотно, пробуждаясь от летаргии восторга и очарования.

Ах, опять жизнь, опять глупая действительность, опять те же будни, та же бесконечная мука и тоска — опять!

Глухой далекий шум города ударял монотонно в окна, дождь звенел по стеклам, а огонек, заключенный в хрустальный шар, трепетал зеленоватым таинственным глазком, как бездонная тоска, как память о прошедшем и невозвратном.

Только спустя некоторое время Джо пересилил себя и зажег свет.

Дверь круглой комнаты была заперта, а Зенон сидел и спал на прежнем месте перед фисгармонией.

— Надо его разбудить, он слишком истощится.

Но раньше чем успели это сделать, Зенон сам проснулся и встал.

— Кажется, я спал, — произнес он, протирая глаза.

— Ты уснул сейчас же.

— Нет, ведь я что-то играл, кажется, Баха…

— Ты играл и после…

— Во сне?

— Ты был в трансе.

— И играл! Правда, мне вспоминается какая-то мелодия… сейчас… не могу поймать… какие-то рассеянные звуки у меня в памяти… Но это странно, я никогда не впадал в подобный сон.

— Ты ничего больше не припоминаешь, кроме этой мелодии?

— Нет… А Дэзи?

— Спит еще.

Зенон открыл дверь в круглую комнату и остановился в удивлении.

— Но ведь это она… я не спал, что вы мне говорите, я только что разговаривал с ней… мы ходили вместе по какому-то парку… да… помню… голубые деревья… она говорила… сейчас… где это было?

Он испуганно оглянулся кругом.

Все стояли и молча глядели на него с любопытством.

— Со мной что-то случилось, но что — не могу вспомнить… У меня так странно болит голова…

Зенон пошатнулся. Джо его поддержал и посадил на стул.

Он долго сидел неподвижно, углубившись в самого себя, всматриваясь в какую-то неведомую даль, полную смутных видений и снов, которых он не мог припомнить. Тщетно пытался он вызвать в памяти хотя бы один образ, уловить хоть одну мысль среди каких-то отрывков, беспорядочно кружившихся у него под черепом.

Он погружался все более во мрак полного забвения. Последние слабые нити видений порвались, когда он хотел их схватить, последние лучи воспоминаний погасли — осталась только пустая, болезненная тоска по тому, что исчезло в неизвестной глубине. Как бы еще раз проснувшись, Зенон широко открыл глаза, пристально поглядел на всех и встал.

— Я так странно утомлен и обессилен, еле на ногах держусь, — жаловался он.

— Иди, ляг сейчас же, — шепнул ему Джо.

— Действительно, это будет самое лучшее.

— Я отведу тебя домой.

— Зачем же, я на лестнице не усну.

Он весело засмеялся и вышел в переднюю, но, дойдя до дверей коридора, вернулся и тихо спросил:

— Дэзи еще спит?

— Спит, но сейчас я пойду ее будить.

— Сеанс был удачный?

— Необыкновенно, завтра тебе все подробно расскажу.

— Но почему же я уснул? Не прощу себе этого!

Он сходил вниз по лестнице машинально, почти не сознавая, что идет, и, только дойдя до бельэтажа, остановился, внимательно поглядел вокруг и точно в третий раз проснулся.

Вспомнил вдруг, что был на сеансе и играл.

Дрожь пробежала по телу, холод пронизал его насквозь, чувство необыкновенной усталости и странное тяжкое беспокойство охватили его; какая-то мелодия стала припоминаться ему, он тихо начал ее напевать.

Широкий коридор был устлан красным ковром; было тихо, совершенно пусто и очень светло, целый ряд опаловых цветов, подвешенных к потолку, разливал электрический свет. Белые стены, прорезанные в нескольких местах дверями, тянулись длинной, скучной, однообразной линией.

Где-то медленно били часы.

— Уже семь. Целых два часа продолжался сеанс! — прошептал он в удивлении и поднял глаза, чтобы взглянуть на часы, не ошибся ли он, считая удары, — но вдруг увидел даму, которая шла с другого конца коридора; он быстрее пошел ей навстречу и, не доходя, остановился пораженный.

— Дэзи! — крикнул он, отодвигаясь к стене.

Мисс Дэзи прошла мимо, поприветствовав его кивком головы, как всегда любезным и несколько гордым; маленький грум шел за ней, неся большую картонку.

Одно мгновение он стоял с закрытыми глазами, уверенный, что это было привидение или галлюцинация, — ведь только что он оставил ее спящей там, в комнате сеанса, видел ее собственными глазами, помнил… а она теперь здесь, одетая, как для выхода в город, идете противоположной стороны!

Нет, это галлюцинация.

Он открыл глаза — мисс Дэзи была уже в конце коридора и поворачивала на лестницу.

Нечеловеческим прыжком он оказался у широкой лестницы и, облокотясь на перила, смотрел, как она спускалась вниз.

Она шла медленно, шлейф ее платья тянулся за ней по пологим мраморным ступеням, плащ цвета резеды, отороченный мехом, окутывал ее высокую фигуру, светлые волосы вырывались бурными волнами из-под большой черной шляпы. Он видел все эти подробности, слышал каждый ее шаг, чувствовал каждое ее движение.

Сойдя с лестницы, она повернула голову, и взгляды их, как молнии, скрестились, ударились и разбежались; он невольно отскочил в тень, но слышал ее голос, стук дверей, глухой топот лошадей по асфальту и скользящий шум отъезжающего экипажа.

— Кто это уехал? — сразу же спросил он у швейцара.

— Мисс Дэзи.

Он ничего не ответил; ему показалось, что его вдруг охватила тяжелая непреодолимая сонливость. Поднявшись снова в бельэтаж, он автоматически отыскал свою квартиру, долго блуждал по ней ощупью, задевая разные предметы и мебель, не зная, что делать, что с ним случилось и где он находится.

Наконец он упал на какой-то стул и сидел неподвижно, застывая от ужаса. Ему опять представились они обе вместе — та, спящая на кушетке, и эта, спускающаяся по лестнице.

Каким-то последним рефлексом сознания он зажег свет и позвонил.

Вошла горничная.

— Мисс Дэзи уже вернулась? — спросил он после долгого молчания, окончательно приходя в себя.

— Мисс только сейчас уехала.

— Но перед отъездом — когда она вернулась?

— Мисс никуда не выходила, легла, как только смерклось, и спала; я недавно сама разбудила ее.

— Спала и никуда не выходила? Никуда?

— Да, уверяю вас…

— Была в третьем этаже у мистера Джо…

— Нет, уверяю вас, не выходила….

— Неправда! — крикнул он с неожиданным раздражением.

— Но, право же… уверяю вас… — шептала та, изумленная, отступая под его мутным взглядом.

— Должно быть, я болен, у меня, конечно, жар, — громко сказал он, подозрительно оглядываясь вокруг, но уже никого не было — горничная убежала, двери были раскрыты.

Все комнаты были залиты светом, мебель стояла сурово и тяжело, зеркала блестели, как лучистые и пустые глаза, комнатные растения тихо струили свои краски, тяжелые гардины закрывали окна, а с темных стен глядели мрачные портреты.

Все это он знал, узнавал, помнил, чувствовал, что он у себя, в своей квартире, но все-таки… все-таки — из-за этих предметов и стен, зеркал и цветов проглядывали очертания каких-то воспоминаний, туманные контуры каких-то иных вещей, недоступных памяти, но где-то существующих, — вещей, воскресающих легкой тенью и неуловимым призраком.