Помоги проекту - поделись книгой:
Однако именно этим самостояньем, помимо замечательного таланта, объясняется долговечность читательского и зрительского успеха Булгакова. Литератор, гуляющий на поводке власти, оппозиции или влекомый запахом сыра в премиальной мышеловке, устаревает так же быстро, как лозунг вчерашних выборов. Именно внутренняя свобода так бесила его собратьев по перу и его неистовых зоилов, недоумевавших, куда же смотрит ОГПУ. Между прочим, «Г.П. Ухов» – один из его псевдонимов. Улавливаете? Как говорится, наш ответ Киршону. Нынешним критикам, обслуживающим теперешнюю «Акустическую комиссию», чаще надо бы заглядывать в педантично составленный памятливым Михаилом Афанасьевичем список его хулителей и очернителей: Авербах, Алперс, Бачелис, Безыменский, Биль-Белоцерковский, Блюм, Вишневский, Киршон, Лелевич, Машбиц-Веров, Орлинский, Пельше, Пикель, Рубинштейн, Циновский и т.д. Желаете, господа, остаться в истории отечественной словесности таким же образом? Нет? Уже остались. Кстати, составитель одной из последних биографий Булгакова поостерёгся включать приведённый список в свою объёмистую книгу. С чего бы это?
Нет, язвительный автор «Собачьего сердца» совсем не случайно придумал для контрольно-указующих органов и ватаг кличку Акустическая комиссия, ибо замалчивание тоже есть вид запрета. «Акустика» (точнее, сиюминутный резонанс) – результат того, что сейчас мы называем пиаром и манипуляцией общественным сознанием. Но искусственная акустика недолговечна, её результат рассасывается порой ещё до того, как очередной «любитель домашних птиц» Семплеяров вылетит из кресла. Записные акустики, сидевшие не столько в ЦК и ОГПУ, сколько в Союзе писателей, замалчивали мастера почти полвека. И что? Вы давно были на премьере Биль-Белоцерковского или перечитывали на ночь Безыменского? А ведь они «классики» той эпохи! Любимцы Акустической комиссии. Лауреаты всех степеней. Кавалеры всего, что висит. И где они теперь? Зато латунские поголовно стали булгаковедами и пишут биографии мастера.
Шёл я недавно по Тверской улице мимо «электротеатра «Станиславский» и вспомнил вдруг, что когда-то здесь, в Московском драматическом театре имени Станиславского, впервые увидел «Дни Турбиных» в постановке Михаила Яншина с Евгением Леоновым в роли Лариосика. Великий был спектакль! И такая мрачная символика… Ведь именно «электротеатру» насмерть противостоял драматург и режиссёр Михаил Булгаков. Нет, я не о синематографе, боже упаси. Я о той выдуманной сценической новизне, что горит не живым одухотворённым светом, а лишь рябит да прыгает в глазах, точно голые бояре на трапеции. Эта новизна словно подключена к тарахтящей «динамо-машине», снабжающей дурной энергией очередной окончательный эксперимент над искусством и здравым смыслом.
Не огорчайтесь, Михаил Афанасьевич, и этот «электротеатр» ненадолго.
Немузейный интерес
Немузейный интерес
Литература / Литература / Булгаков – 125
Теги: Михаил Булгаков
Михаил Булгаков, несомненно, самый загадочный писатель XX века. Несмотря на то что он находился в сложных отношениях со временем и c властью, сегодня классик – вне времени. И главное – по-прежнему интересен. И просто читателям, и, конечно же, современным писателям, которым мы задаём такой вопрос:
Андрей ВОРОНЦОВ, лауреат Булгаковской премии:
– Как и многие, я открыл Булгакова с «Мастера и Маргариты». Я его читал глазами советского десятиклассника- wbr /wbr вольнодумца (мои современники могут себе этот тип представить), для которого евангельская линия романа была, в общем, ясна, ибо в своём вольнодумстве я уже дошел до мысли, что Бог существует, а мистико-демоноло wbr /wbr гическая – не очень. Читать про похождения сатаны и его присных в Москве было, конечно, интересно, однако зачем они являются всякой литературной и околотеатральной шантрапе, я, если честно, понимал не слишком хорошо. Пришел бы Воланд еще, допустим, с Сталину… Но вот издевательские реплики нечисти воспринимались мной на ура. «Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня?» Блеск! Сейчас-то уже неясно, в чём, собственно юмор. В любом российском супермаркете мы найдём вино не менее десяти стран, а в винных бутиках – ещё больше, в то время как в супермаркетах таких винодельческих грандов, как Италия и Франция, – почти исключительно продукция местных виноградников, поскольку конкуренты на своём рынке им не нужны.
Потаённые смыслы «Мастера» стали доступны мне позже, когда я прочитал «Белую гвардию». Без этого романа мы никогда не поймём, почему культура XIX века стала для нас реликтом и что случилось после 1917 года с теми, кто наследовал Достоевскому и Чехову. Патриот Мышлаевский с ядовитейшим сарказмом говорит о «мужичках-богоно wbr /wbr сцах достоевских» и «святых землепашцах, сеятелях и хранителях», хотя понимает даже в гневном ослеплении, что «На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная!». А вот булгаковский Башмачкин без департамента (да что там без департамента, без государства) – Василиса. После того как мародёры в шинелях с чужого плеча и ветхих николаевских мундирах забрали у него, члена либеральной «партии народной свободы», лакированные ботинки, калоши, брюки и пиджак, он вдруг «прозрел»: «…у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно… Самодержавие… Да-с… Злейшая диктатура, какую можно себе только представить… Самодержавие…» Сатира? Да, сатира, но характернейшая: именно так Булгаков разрешил затянувшийся на весь XIX век спор между Евгением и Медным Всадником («синонимом» петербургскому памятнику Петру в «Белой гвардии» служит высоко вознёсшаяся над Днепром статуя Владимира Великого с крестом в руках, за которой и прячутся мародёры).
Это не кто иной, как Медный князь с крестом, насылает мародёров на Василису, петлюровцев – на подрядчика Якова Григорьевича Фельдмана, большевиков – на петлюровцев, и всех их вместе, включая «мужичков-богоно wbr /wbr сцев», – на Турбиных, русских дворян и интеллигентов. Торжествуют Февраль, Советы, немцы, Скоропадский, петлюровцы-«щенэ wbr /wbr вмэрлики», все они ниспровергают, отменяют друг друга, но зачем, почему?.. Ответ в эпиграфе: «И судимы были мёртвые по написанному в книгах сообразно с делами своими». Каковы были дела мёртвых, таков и суд. Каковы были грехи живых, таковы и напасти. Именно эта мысль («…каждому будет дано по его вере») и получила образное развитие в воландовской части «Мастера и Маргариты». Это моральный итог ХХ века, художественное осмысление которого в светской литературе оказалось под силу только двум русским писателям – Булгакову и Шолохову в «Тихом Доне».
Юрий КОЗЛОВ:
– Для меня как для читателя и писателя Михаил Булгаков значит бесконечно много. Я помню зачитанные до невесомой прозрачности номера журнала «Москва» за 1966 год с романом «Мастер и Маргарита». Я начал читать этот роман прямо на лекции в Полиграфическом институте, где тогда учился, и окружающая меня действительность исчезла, растворилась в фантастическом, «прекрасном и яростном мире» «Мастера и Маргариты».
Михаил Булгаков – единственный и уникальный в своём роде среди советских писателей XX века. Если кто и был в той жизни «поверх барьеров», то это именно он, проделавший головокружительный путь от «Белой гвардии» к «Батуму», но при этом не замаравший себя угодничеством, конформизмом и сделками с совестью. Его белые одежды остались чисты и по-своему возвышенны, как халат сельского врача, как знаменитое «Полотенце с петушками». В чём-то (применительно к своей эпохе) Булгаков повторил путь Гоголя, стартовавшего «Вечерами на хуторе близ Диканьки», а финишировавшего «Избранными местами…» и сожжённым томом «Мёртвых душ». Уцелевший «Мастер и Маргарита» («Рукописи не горят!») – своеобразный духовно-творческий аналог-антипод «Избранных мест…». Это отчаянная и (что поразительно для человека, сформировавшегося в дореволюционной России) искренняя апелляция не к высшим, а к «низшим» силам, утвердившимся в качестве судебной (в значении «суд» и «судьба») инстанции в ненавистной Булгакову, но мёртво держащей его в своей гравитации советской реальности. У них – точнее, у Него, единого в разных лицах, присутствовавшего одновременно на Патриарших прудах, в Кремле, в тёмных пропастях земли и в пронизанном молниями чёрном небе, – просила измученная душа писателя тишины и покоя, предлагая взамен бесхитростный и наивно отстранённый от текущего политического момента «Батум».
Но сделка не состоялась. Или, если учесть, что Булгаков, в отличие от многих других, умер в своей постели на руках любящей жены, состоялась, пусть и не в полном объёме.
Определивший его судьбу Сталин отлично понимал надмирную внеполитичную социальность писателя. Он не выпустил его за границу, оставив, как редкую птицу с ярким непривычным оперением, в советской «клетке». То есть сделал с Булгаковым то, что хотел, но не сумел сделать с Иешуа Понтий Пилат.
Роман «Мастер и Маргарита» переформатировал позднейшую советскую литературу. Из Воландова плаща выпорхнули и «Альтист Данилов» Владимира Орлова, и последние повести Михаила Анчарова, и стилистические изыскания Проханова, не говоря о нынешних «лидерах продаж» Пелевине и Сорокине.
Но Булгаков неизмеримо сильнее и современнее любых своих вольных и невольных последователей. Он как будто заглянул в некое инфернальное зеркало и увидел многовариантное, но единое и неделимое в своих сущностных признаках отражение высшей (советской, российской – неважно) власти. Увидел и ужаснулся неотвратимости её виевского (по Гоголю) взгляда, заставляющего цепенеть в перманентном ожидании беды человеческие души на свободных от счастья, справедливости, закона и благодати необозримых географических пространствах.
В этом году исполняется 50 лет первой публикации «Мастера и Маргариты» на страницах журнала «Москва». Это событие должно быть отмечено установкой достойного великого писателя барельефа на стене дома на Арбате, где находится пока ещё не вытряхнутая оттуда редакция.
Валерий ПОПОВ:
– Булгаков стал для нас писателем-праздником после довольно суровых будней советской литературы. И потрясающе то, что вместе с ним вернулись и Олеша, и Бабель,и Пастернак, и Платонов. Как это было ярко! Помню, я ехал на поезде в Карпаты, к моим весёлым друзьям, кататься на лыжах, за окнами были горы, снег, солнце – счастье было полным... но не совсем. И вдруг вошёл гуцул в чёрном полушубке, он продавал отличную местную колбасу и вино. Я ел кровяную колбасу, прихлёбывал вино, смотрел на сверкающие горы. Счастье было полным. Но, как выяснилось, опять не совсем. В вагон вошёл продавец с сумкой, похожей на почтальонскую, он продавал газеты, книги и вдруг вытащил два сиреневых – помню как сейчас – журнала «Москва» с романом Булгакова «Мастер и Маргарита». Я их раньше только видел в чужих руках, но не читал. И вот! Я ел колбасу, пил вино, поглядывал на сияющие горы – и читал Булгакова! Большего счастья в моей жизни не помню.
Впечатляло и то, что появился он в ореоле мученичества, жертвой советской власти, – и его читали так жадно, потому что верили, что с Булгаковым пришла новая, гениальная жизнь. Кое-что подтвердилось, кое-что – нет. Теперь порой даже завидно, как «страстно» относились к Булгакову власти. Сталин то смотрел несколько раз во МХАТе булгаковские «Дни Турбиных», явно с интересом, то потом вдруг гнобил писателя… Такое тоже надо заслужить – чтобы власти то восхищались тобой, то боялись тебя.
Алексей ВАРЛАМОВ:
– Для Булгакова ключевое слово – честь. Он о том, как сохранить её в трудное время, писал в своих романах и в этом смысле был прямым наследником пушкинской традиции. Той, что идёт от «Капитанской дочки». Он восстал против бесчестья и жестокости своего времени, противопоставив ему милосердие и любовь. Он прожил суровую упрямую жизнь и ни перед кем не гнул шею. Любил красоту, талант, остроумие, чуткость и сам был таким человеком. И при этом по-своему конфликтным, жёстким, неподатливым. Театральным и нетеатральным одновременно. Обидчивым, мнительным, великодушным и великолепным. Он не любил свою судьбу и всю жизнь с ней бодался, но она оказалась ещё упрямей и неподатливей, чем он. Он хотел прижизненной славы и признания, а она, дав ему этой скандальной славы вкусить во второй половине 20-х, потом её безжалостно отобрала и превратила его жизнь в заточение, так что многие и не знали, жив он или нет. Ночами он страдал от бессонницы, плакал и спрашивал жену: «Леночка, почему меня не печатают?» Сказал бы он это своему соседу по дому в Нащокинском переулке Осипу Мандельштаму, прокричавшему одному молодому поэту в ответ на такой же вопрос: «А Гомера печатали? А Иисуса Христа печатали?» Но он действительно страдал и пытался прорваться не только к будущему, но и к современному ему читателю. И писал не только «Мастера и Маргариту», но и «Батум», потому что главный читатель для него был тот, кто потом скажет: «Наша сила в том, что мы таких, как Булгаков, заставили на себя работать». Это была чудовищная ложь, и вся его посмертная судьба тому свидетельство. Он работал не на них, потому что был невидим и свободен. У него было немного друзей и много врагов. Он умер в Прощёное воскресенье.
Сергей ШАРГУНОВ:
– В биографии Валентина Катаева, которая у меня недавно вышла, немало места уделено жизни и судьбе Михаила Афанасьевича Булгакова и его взаимоотношениям с моим героем. Было нечто их роднившее, потому что оба они не приняли ту смуту, которая захлестнула распадавшуюся империю. В этом смысле их объединила фигура Алексея Николаевича Толстого: они познакомились в Москве в 23-м году, и не где-нибудь, а в газете «Накануне», выходившей под патронажем Алексея Толстого. Газета собирала у себя «сменовеховцев» – тех людей, которые, с одной стороны, выступали за великую Россию, с другой – уже тогда различали имперские государственные черты, проступавшие в советской реальности. Это газета как белых, так и анархических кругов, примирившихся с Советами. Кроме того, роднит Катаева и Булгакова и то, что оба они из духовного рода. Отец Булгакова – преподаватель духовного училища, отец Катаева тоже был преподавателем… Катаев переживал бурный роман с сестрой Булгакова Лёлей, и мне удалось найти интереснейшие письма, написанные Зощенко, Мандельштамом, Олешей и самим Катаевым, где обсуждается история развода Булгакова с Татьяной Лаппой. Также не оставила равнодушным литературное сообщество история его новой страсти к Белозёрской.
Интерес к Михаилу Афанасьевичу не может быть музейным. Это по-прежнему яркий и живой интерес, и по-прежнему есть огромное количество непрояснённого и загадочного в жизни Булгакова. Интересно, что он хранил в своём архиве вырезку из газеты, выходившей на Северном Кавказе, где была напечатана его статья «Грядущие перспективы». В этой статье он, с одной стороны, отвергал смуту и мятеж в нашей стране, с другой – размышлял о будущем российской государственности, приходя к пониманию того, что идеи созидания при всём трагизме переживаемого страной всё равно будут востребованы, так же как будут востребованы и люди созидания.
Для меня Булгаков – один из любимейших писателей. «Дни Турбиных» и своим уютом, и своей мелодией даже ближе мне, чем его драматургия и роман «Мастер и Маргарита». Судьба писателя мистична, включая финал его жизни. Речь идёт о его пьесе «Батум», которая изначально называлась «Пастырь», где он обыгрывает новозаветный сюжет и показывает вождя народов как Спасителя, собирающего вокруг себя учеников… Известно, что эта вещь уже была принята к постановке, и Булгаков выехал в Батум из Москвы на поезде, окрылённый и счастливый. Но случилось то, что он сам напророчил в одном из своих рассказов, – пьесу зарубили. И с этой минуты Булгаков начал умирать…
Булгаков – одновременно и мистический, и реалистический писатель, вся жизнь его пронизана таинственностью. Но важнейшее в его произведениях – это очарование русского языка, присутствие лада, несмотря на весь мрак и фантасмагорию реальности. Любопытно, что в самых фантасмагорических сюжетах он остается настоящим, «белой кости» реалистом. Аристократизм Булгакова очаровывает с первой фразы. Интересно воспоминание одного из его современников, заметившего, что Булгаков не любил «колебать мировые струны». И это, пожалуй, очень точно сказано. Он жил в ладу с миром, и не его вина, что мир ломался и корёжился. Михаил Афанасьевич, без сомнения, остаётся важнейшим русским писателем, в котором мы находим чувство семейности, чувство Родины и, конечно, прекрасное русское слово.
Анатолий КОРОЛЁВ:
– В юности, когда я только-только пробовал свои силы в прозе, я, увы, находился в состоянии депрессии Почему? Да потому что увлекался формальной стороной литературы… Ну кому, скажи, говорил я себе, нужны твои поиски? Остынь, глупец. Тебя никто, никогда и нигде не будет печатать! Ты не увидишь ни одной своей книжки и т.д.
И надо же!
Именно тогда мне попала в руки журнальная публикация «Театрального романа», а вскоре «Мастер и Маргарита». Имя Булгакова тогда было на старте известности, я ничего о нём толком не знал. Прочитал и воспрянул духом: вот образец смелости, вот уровень свободы!… Хотя… тут же демон стал нашёптывать на ухо: но это же после смерти автора, при жизни твой Булгаков ни черта не напечатал.
И всё же что-то стронулось с места в душе неофита.
Я стал дерзить пером и до сих пор продолжаю рисковать на бумаге.
Но тут нужна осторожность. Булгаков насвистывал. Булгаков опасно сближал свою судьбу и дьяволиаду. Прописать чертовщину в собственной квартире в доме на Садовом кольце, дать атеисту Михаилу Александровичу Берлиозу свои инициалы – М.А. – и отправить одного двойника головой под трамвай, а другого двойника, Максудова, бросить головой вниз с Цепного моста… всё это на грани самоубийства.
Особенно опасной была попытка Булгакова повлиять на Сталина.
Напомню незнающим, что Сталин увлекся творчеством драматурга; не меньше 15 раз он смотрел спектакль «Дни Турбиных», где белые офицеры ходили по сцене МХАТа в белогвардейских мундирах с погонами и пели «Боже, царя храни…», а в начале второго акта в доме украшали новогоднюю ёлку. А ведь новогодняя ёлка тоже была запрещена в 20-е годы… Короче, узнав о странной тяге вождя, Михаил Афанасьевич написал новую пьесу «Кабала святош» о Мольере и короле Людовике Солнце, где внушал Сталину тайную мысль уничтожить «кабалу святош», разнести в щепки ферулу старой ленинской гвардии: стряхни обузу, будь королём, цари!
Правда, вождь вскоре (в 1935-м) запретил опасную пьеску.
И всё же через два года террор против партии был развязан.
И думаю, что одна горькая капля ответственности в том алом шторме лежит на совести нашего гения, хотя его отчаяние можно понять: 298 (!) отрицательных рецензий на свои пьесы наклеил Булгаков в особом альбоме. Среди этого смерча ненависти было только три положительных отзыва.
Одним словом, писателю нужна особая осторожность в обращении с творческим даром, ящик Пандоры надо держать на замке. Думаю, лучше не освистывать, а вышучивать. Не раздавать пощёчины, а смеяться. Смех – вот золотая пилюля от неумеренной власти и самоуверенной глупости. В этом ракурсе лучшая вещь Булгакова, на мой взгляд, – это повесть «Собачье сердце».
И ещё одна мысль.
Как ни странно, но, описав фантастическую параболу, великий роман Булгакова «Мастер и Маргарита» постепенно уходит в царство подростков и становится на золотую полку детской литературы, туда, где уже стоят «Приключения Гулливера» Свифта, «Дон Кихот» Сервантеса, «Робинзон Крузо» Дефо и «Приключения Оливера Твиста» Диккенса, – книги, адресованные когда-то исключительно взрослому читателю.
Олжас Сулейменов:«Мы кочуем навстречу себе…»
Олжас Сулейменов:«Мы кочуем навстречу себе…»
Спецпроекты ЛГ / Евразийская муза / Писатель у диктофона
Теги: Олжас Сулейменов
К 80-летию Олжаса Сулемейнова в издательстве «Художественная литература» подготовлена книга «Олжас и я». В неё вошли высказывания и размышления государственных и общественных деятелей, представителей научной и творческой элиты, прозаиков и поэтов разных стран о творчестве и личности нашего выдающегося современника. Мы представляем вниманию наших читателей беседу с Олжасом Сулейменовым составителя и автора идеи этого издания Ермека Алданова.
– К моему предложению собрать под одной обложкой хотя бы краткие высказывания о вас некоторых ваших товарищей по цеху, коллег, друзей вы отнеслись весьма сдержанно. Изменилось общество, не те нынче настроения. Привели слова Ионеско: «Литература во всём мире сегодня сильно отстаёт от жизни; мы живём не в литературную, а в политическую эпоху».
– Добавлю, поэты создают не поэмы и повести, а осваивают жанр публицистики. У меня за два-три бурных десятилетия собрались тома газетных статей. Так мы участвуем в продолжающейся перестройке мира, активными актёрами («действующими лицами») которой мы, литераторы, являлись с самого начала. Поэтому я не хотел отвлекать своих коллег от важных дел времени.
– Однако, как видите, на моё обращение откликнулись многие, адреса которых я нашёл, дозвонился. А если было бы побольше времени, я уверен, эта книга не вместила бы высказываний ваших коллег из республик России, ближнего и дальнего зарубежья. Я включил в сборник и мнения ваших ушедших друзей – Андрея Вознесенского, Риммы Казаковой, Константина Симонова, чьё письмо, отправленное вам в сентябре 1975 года, я отыскал в архиве писателя с помощью его дочери и сына.
– Спасибо. Замечательное письмо, полученное очень вовремя, перед самым началом кампании против «Аз и Я». К несчастью, множество и других писем, присланных мне, не сохранилось. Кочевники не придавали нужного значения собственной истории, даже таким ценным артефактам. Я и в этом отношении настоящий казах, увы. «Мы кочуем навстречу себе, узнаваясь в другом…» В друзьях, например. Это и есть наша настоящая история.
– Могли бы вспомнить памятные эпизоды, связанные с авторами, высказавшими своё отношение к вам? Их наверняка много. Может быть, какие-то наиболее запомнившиеся?
– Таких эпизодов набралось бы на отдельную книгу, потолще этой. Давно мечтаю начать вспоминать. Вспомнить хотя бы благодатные для литературы и всей культуры 70-е, предразвальные 80-е и 90-е – без точного определения. Наши дни и ночи в этих десятилетиях. Надеюсь в этом году начать хотя бы первый том мемуаров. В нём, конечно, подробно отвечу на заданный вопрос.
– Атмосфера вашей молодости 60-х годов, безусловно, отличалась от нынешнего времени. Как вы чувствовали себя тогда?
– Чувствовал себя полным сил и переполненным надеждами на светлое будущее, как большинство из моего поколения. Как вся наша страна. Весенние 60-е! Первое десятилетие без Сталина. Оттепель. Поэты, киношники первыми ощутили в себе свободу. Стихи! Лучшие рассказы! Лучшие фильмы и спектакли!.. Такого взлёта культуры ещё не было и едва ли повторится. Культура – это настроение общества и показатель его здоровья. На наших глазах и с нашим участием возникала страна Великого Читателя, воспитанного великой литературой и воспитывающего великие замыслы и свершения. Неумелые революции бьют по культуре – это мы видели и видим.
– Какие проблемы сегодняшнего общества волнуют вас в первую очередь?
– Из нынешней проблематики выберу для ответа одну тему. Литературу, естественно. Заботит вопрос: как вернуть книгу современному обществу? Новые поколения формируются телевизором и социальными сетями интернета. В меньшей степени – кинематографом. Наши государства – части Страны Великого Читателя – ныне производят поколения Зрителей и Слушателей, какими были наши предки в Средние века и в доистории. До появления письменной литературы. Со временем отказ детей и юношества от книги отразится на развитии всех наук, экономики, техники и технологий. Неизбежно. Сегодняшние успехи фундаментальных наук воздвигаются ещё на мощном фундаменте, каким была многотысячелетняя Книга. Я не устаю повторять пример из «Комсомольской правды». Берут интервью у выдающегося физика: «Что надо сделать, чтобы школьники лучше усваивали физику и математику?» Учёный отвечает: «Надо увеличить количество уроков литературы». Мировой опыт уже подтверждает точность такого ответа.
Книга должна бы пропитать и полотно экрана. Кому-то из мастеров это удаётся. Я полюбил фильмы Станислава Говорухина давно. А когда встретились вживую, понял, что мы родственники. Слово «брат» настолько истаскали в политическом лексиконе, что надо дать ему время потихоньку восстановиться в исходном значении. Киноязык Говорухина настоян на классической русской литературе – самой совестливой в мире. Что бы он ни снимал – шедевры или проходные вещи, – его экран дышит классикой.
– Что из своего творчества вы любите больше всего?
– «Глиняную книгу».
– Многие читатели называют лучшей вашей книгой «Аз и Я», другим нравится самая первая поэма «Земля, поклонись человеку!». Некоторым, правда, непонятно, как Земля, которую мы все привыкли представлять космическим телом, может поклониться.
– Здесь имеется в виду земля не как физическое тело, земной шар, а в переносном смысле – «мир людей», «человечество». В апреле 1961 года, когда взлетел первый космонавт и была написана поэма, посвящённая этому событию. Все понимали восторженные газетные сообщения типа «вся земля аплодирует Юрию Гагарину». Если аплодировала – значит, могла и поклониться герою.
– Самые важные уроки, полученные от коллег, друзей?
– Первый учитель каждого – это мама, мать. Сейчас, оглядывая пройденный путь, понимаю, что всю жизнь следую её назиданиям, усвоенным с детства. Первый раз озвучил некоторые из них в стихотворении на своём 40-летии. Отчитался перед матерью, заявив, что не испытал ни к кому зависти и ненависти; никого не предал; всего добивался, не кланяясь никому, а достигнув цели, не возносился. Каждая мать по-своему формулировала назидания, сообразуясь с религией и национальной традицией. «С гордым будь горд: он не сын Пророка, с вежливым будь вежлив: он не раб твоего отца». Эта древняя мудрость в её изложении стала основой моей личной конституции. Мама меня учила: «Пожми руку каждому, кто здоровается: один из сорока встреченных – посланец Бога». И я не оттолкнул ни одной руки, пожал руку тысячам. Верю, поздоровался со многими посланцами Бога.
Все личности, имена которых вижу в твоей книге, воспитаны матерями, событиями, литературой. Поэтому их оценки доброго и злого в нашей жизни в целом совпадают с моими собственными. Мамы нас учили быть честными, всегда говорить правду. Потом годы светлые и тёмные научили нас пониманию, что самая чистая правда – не всегда истина. Не поэтому ли мы часто поступали не так, как велела правда?
Этому и многому другому мы, люди художнического цеха, учились друг у друга. И в советское время, и сейчас.
– Здесь разные суждения о вас. Часть из них не без понятного в подобных случаях юбилейного пафоса. Одни – краткие, другие – пространные, обстоятельные, даже чрезмерно научные. Все вместе они, дополняя друг друга, создают образ чем-то знакомый, а чем-то не знакомый вам. Художники ведь разные, поэтому краски, карандаши разных цветов и оттенков. Мы разместили фамилии авторов в алфавитном порядке, как говорится, от Аз до Я. Начнём читать!
Письмо в поддержку поэта
Письмо в поддержку поэта
Спецпроекты ЛГ / Евразийская муза
Теги: Олжас Сулейменов
Константин Симонов,
Дорогой Олжас!
«Азию» нашёл у себя на столе в Москве, вернувшись из поездки по Северному морскому пути, и взял с собой сюда, под Сухуми, где и прочёл не быстро, за неделю – быстро эта книга не читается – и с величайшим интересом к книге и уважением к Вам.
Обо многом в книге мне трудно судить с достаточной долею точности хотя бы потому, что я не обладаю тем, чем в совершенстве владеете Вы, тем блестящим двуязычием, которое, будучи приложено к смелому уму и истинному таланту, открывает, как это до предела ясно из Вашей книги, столько возможностей, относящихся и к науке, и к литературе в равной степени.
Поделиться книгой: