Помоги проекту - поделись книгой:
Поздно вечером наша мама, объявив семье, что завтра мы впервые в жизни будем спать под белоснежными, пахнущими морозом пододеяльниками, и что жить нам от этого станет намного веселее, отправилась с тазиком к виселице. А поутру, не позднее 6 часов, пошла снимать обещанное нам чудо. Сияющие чистотой, хрусткие в утренней свежести пододеяльники висели на том же месте, однако, ещё вчера одинаково скучно-белые, теперь они разительно отличались не только от себя прежних, но и друг от друга. На одном огромными буквами масляной коричневой краской было написано известное каждому русскому слово из трёх букв, а на другом – не менее распространённое из пяти…
Все мамины усилия по уничтожению произведения искусства неизвестного художника ни к чему не привели – буквы, конечно, побледнели немного от участившихся с того утра стирок, но были вполне различимы. Денег на покупку нового постельного белья не было. Зато наша с сестрой жизнь действительно стала намного веселее.
– Юлька! – грозно кричала я, когда мы укладывались спать, – ты опять моё одеяло взяла, не видишь, там «х…» написано.
– Да забери на здоровье, а мне мою «б…» отдай! – не отставала младшая сестрёнка.
Я могу только догадываться, как хохотали, слушая вечерние беседы своих детей, наши родители. Пожалуй, это был единственный случай узаконенного существования двух матерящихся девочек из благополучной московской семьи.
Встреча с гинекологом была назначена у него в кабинете. Двенадцать осиновых листочков трясутся под дубовой дверью – кучка 17-летних девочек из престижной МИДовской школы ожидают своей очереди на экзекуцию, опустив глаза от смущения. Мы не были ни больны, ни беременны – это называлось диспансеризацией. Наташка по списку шла первой. Я, благословив подругу, остаюсь в коридоре, жду, волнуюсь, стесняюсь.
Пуля, вылетевшая из кабинета через десять минут, оказалась Наташкой. Увидев её красное лицо и надетую наизнанку юбку, мы прижались друг к другу ещё плотнее.
– Ну что? – фальшиво бодрым голосом спрашиваю я, изгнав из головы миллион неприличных мыслей. Она шепчет:
– Ленка, ты знаешь, что такое плечи?
– Конечно, знаю. Вот они. – И себя по плечам хлопаю.
Наташка начинает истерически хохотать и восклицает:
– Вот и я так думала!
Ну кто же тогда знал медицинскую профессиональную терминологию! Ну какой же нормальный человек мог догадаться, что у гинекологов принято подставки для ног, прикреплённые к смотровому креслу, «плечами» называть. Доктор – импозантный пожилой джентльмен – говорит моей девственной подруге:
– Раздевайтесь, мадмуазель, ноги на плечи.
А сам, отвернувшись для приличия, склонился над умывальником, который в непосредственной близости от кресла находился, – кабинетик-то крошечный. Разделась моя Наталья, прилегла на кресло гинекологическое, попыталась ноги себе на плечи пристроить – не вышло. Тогда, поразмыслив и тонко оценив ситуацию, она медленно опустила их на плечи стоящему к ней спиной врачу…
– Ваш прапрадед по бабушкиной линии был простым деревенским почтальоном, – раскрываю я своим детям секреты их происхождения.
Увидев несчастное лицо дочери, добавляю:
– А другой ваш прапрапрадед был царским генералом. Он был хорош собой, храбр и благороден, – и показываю портрет нашего родоначальника, Оскара Оттовича Крюгера, генерала русской армии, немца по происхождению, в безукоризненном мундире со сверкающими на плечах эполетами и в брюках с широкими лампасами.
Лицо моего пятилетнего сноба просветлело, и, гордо закинув голову, она сказала:
– Ну что ж. Теперь всё понятно. Значит, я – внучка царского генерала.
Я подтвердила правильность её логики, добавив лишь, что не только она, но и её родной брат когда-нибудь будет гордиться своей родословной. Лялька бросила взгляд на ничего не подозревающего полуторагодовалого брата, и с поистине царским холодным презрением изрекла:
– Женя?.. Женя – внук почтальона.
Хоккеисты
Серёга Шмаков постоянно попадал в разные истории.
Пошёл он в армии в самоволку. Забрёл на сопку, где его чуть не унесла к своим птенцам крупная орлица. Она крепко вцепилась когтями в шинель, но явно тяжела оказалась для неё добыча. Приподняла было гордая птица трепыхающегося воина на полметра от земли, да там же и бросила непосильную ношу.
На складе, куда Серёга пришёл работать ночным сторожем, в первую же ночь украли забор, который стоял вокруг этого самого склада.
Почти сразу – ещё случай. Рядом с магазином «Хозтовары», в который Шмаков только что устроился продавцом, соорудили огромную ледяную горку, с которой дети катались на санках, ледянках, кусках картона. Отработав полдня, Серёга решил обмыть своё трудоустройство с заглянувшими к нему друзьями.
Обмыли, и хорошо.
Три изрядно подвыпивших молодых человека катались с ледяной горы на пластмассовых тазиках до тех пор, пока те не закончились на складе магазина «Хозтовары». Просто Серёга и его друзья сломали все тазики.
Впрочем, если рассказывать обо всех Серёгиных приключениях, получится книга толщиной с пивную кружку, а то и с две. Поэтому расскажу я историю, в которую Шмаков попал не без моего участия.
Рабочий день, а точнее – вечер, в ресторане «Зелёный крокодил», где Шмаков работал официантом, а я музыкантом, подошёл к концу. Последние клиенты со словами благодарности устало покидали самый престижный в конце 90-х ресторан Магадана. Официанты с завидной быстротой убирали со столов грязную посуду, музыканты в уединении раскидывали «парнас» на троих. Быстро поделив заработанное, мы двинули через зал к выходу. У всех крутилась одна-единственная мысль – скорее бы добраться до любимой подушки!
И тут Шмаков:
– Батенька!
Именно такую форму обращения предпочитал Серёга, когда у него в голове зрел какой-нибудь хитрый план.
– Батенька, – повторил Шмаков, обращаясь ко мне. – А не пропустить ли нам по стаканчику какой-нибудь исключительно вкусной гадости?
Вот в чём, в чём, а в умении сделать предложение так, чтобы от него невозможно было отказаться, Шмакову не было равных.
В самом деле! Вечер сегодня получился по-стахановски ударным, и почему бы, собственно, не увенчать его несколькими бутылочками хорошего вкусного пивка? К тому же я уже пару недель вёл холостяцкую жизнь. Жена уехала в отпуск к родителям, и от семейных обязательств я был совершенно свободен.
Звёзды быстро сошлись сами собой.
Вскоре мы со Шмаковым уже сидели у меня на кухне. Размеренно, никуда не торопясь, потягивали прямо из бутылок холодное пиво, закусывая его красной рыбой.
– Может, в хоккей сыграем? – предложил я.
– Давай! – не раздумывая, согласился Серёга.
Пока Шмаков телепортировал из кухни в спальню пиво с рыбой, я заряжал в Sony PlayStation диск с NHL-98.
Играть друг против друга мы не стали – Серёга был значительно ниже меня в классе. Неинтересно! Поэтому решили играть вдвоём за одну команду. С детства мы оба любили блюз и рок-н-ролл, поэтому и команду выбрали соответствующую – St. Louis Blues.
Поначалу наши «Блюзмены» обыгрывали всех с завидной лёгкостью. С неприличным счётом 2:14 пролетели «Лётчики» из Филадельфии. Затем под раздачу попали чикагские «Ястребы» и «Звёзды» из Далласа. Но чем больше мы с Серёгой наполнялись пивом, тем хуже играли наши «музыканты».
– Блин, чё у них за вратарь?! – возмутился Серёга, когда в очередной раз мы не смогли пробить голкипера «Красных крыльев» из Детройта.
– Майк Вернон, – просветил я товарища.
– Да какой там Вернон! П…с он! – уверенно поправил меня Шмаков.
Вскоре оказалось, что и наш вратарь – п…с. За вратарями в длинный список попали все хоккеисты, тренеры, судьи, болельщики и даже сами создатели игры NHL-98.
– И вообще, – устало подытожил Шмаков. – Весь этот хоккей придумали такие же вот п…ы!
Долго ли, коротко ль, в общем – наигрались мы.
И пива напились…
На улице было светло, когда такси с Серёгой нырнуло за угол соседнего дома. На автобусной остановке в ожидании транспорта стояли первые пассажиры. Они спешили навстречу долгому трудовому дню.
Уставший, но довольный проведённым временем, я побрёл с балкона в комнату и через несколько минут уже крепко спал, обнимая любимую подушку.
Солнечным летним утром, в состоянии приличного алкогольного опьянения, явился Шмаков домой. На пороге со скалкой в руках его ждала жена. Марина Шмакова в отпуск не уезжала, а всю ночь, не смыкая глаз, ждала своего благоверного муженька.
– Ну и где ты был?! – стараясь оставаться спокойной, спросила жена.
– Я с Яном в хоккей играл, – честно признался Шмаков и покосился на скалку. – Это музыкант наш – Ян, – для пущей убедительности пояснил Серёга.
Марина готова была услышать всё что угодно, но только не это!
Как её Сергей, который никогда в жизни не стоял на коньках, играл в хоккей с каким-то там Яном?! Ночью, посреди лета, в Магадане, где и в помине никогда не было искусственного льда!..
Помните главную мораль советских фильмов о всякого рода бандитах и хулиганах? Наказание неизбежно!
Карающая скалка правосудия смачно прилипла к спине подзагулявшего лгунишки. Шмаков скоренько ретировался в туалет и быстро закрыл дверь на щеколду.
– Открой, паразит! Я тебе покажу хоккей! Открой, хуже будет! – метала молнии у двери Марина.
Шмаков знал не понаслышке, что хуже, чем получать скалкой по спине, ничего не бывает, и открывать, конечно же, не стал.
Через полчаса чуть успокоившаяся супруга уходила на работу. Стоя на пороге, она бросила в сторону надёжно закрытого туалета:
– Вот и сиди там до вечера… Выйдешь – убью!
Марина уже почти закрыла дверь, но потом вновь приоткрыла её, желая сказать самое главное. И сказала, поставив точку в монологе:
– Хоккеист хренов!..
Ещё не раз мы с Серёгой баловались пивком после работы, но вот в хоккей больше не играли.
Ни летом, ни зимой.
Под Ярославлем
Всё было так, как надо.
Жизнь складывалась так, как надо – меня брал к себе на курс знаменитый артист, театральный бог. День был такой, как надо – тёплый, солнечный, мягкий. И она была…
Автобус опоздал. Нас это не огорчало. Мы были заняты друг другом. Наше единство было подчёркнуто молчанием, глазами и руками, которые не выпускали друг друга. Даже в автобус мы втолкнулись, держась за руки. Так и сели на свои места.
Предыдущего рейса не было, поэтому на этот все места были раскуплены, а несколько человек даже согласились стоять. Автобус тронулся и… остановился. В лобовую атаку на нас шла бабка Нюра – местная достопримечательность, которой, видимо, до зарезу нужно было уехать вместе с нами. Она бойко добежала до передней двери, опёрлась руками и коленом о нижнюю грязную ступень, затем о следующую, схватилась за поручень, невзирая на свой горб, ловко втянула себя в автобус и сунула водителю сорок копеек. Её появление было одобрительно прокомментировано пассажирами. Бабка оказалась «безместная» и мы уступили ей одно своё. А Света села мне на колени.
Тронулись. И опоздавший автобус, и бабка Нюра, и смех пассажиров, и даже предстоящая встреча со Светиными родными – всё это не нарушало сегодня моего внутреннего покоя. Наоборот – солнце, тёплый встречный ветер, зрелая зелень середины лета, эта дребезжащая езда, рядом – близко! – Светины шея, затылок, плечи – всё это вписывалось и дополняло моё приятное настроение.
Неужели у меня в жизни теперь всё будет так, как надо?! Так, как хочется?
Я молод и не дурак. Рядом со мной женщина, с которой мне хорошо и не скучно. Может быть, я сделаю её своей женой. Я опять возвращаюсь в Москву. Когда мы закончим училища – Света здесь, я – там, возьму её к себе. Построю дом своим старикам – слава Богу, живы-здоровы! – и будем ездить к ним на лето. Внучат им нарожаем. Театр, дети, любовь – что ещё надо?!
Но вот уже подъезжаем – вот олень, о котором говорила Света – белый на зелёном, гипсовый; вот поворот; а вон и церковь с проломленным черепом.
Я теперь и не помню, как назывался тот посёлок, но тогда он мне сразу понравился. Он так напомнил мне моё детство, родину моей матери, напомнил времена, когда жив был ещё мой дед.
Через всю – в семечковой шелухе – центральную площадь, мимо местного «культурного центра», где в одном здании почта, телеграф и райсовет, сквозь липовую аллею, по холмам к мосту, а там уже и дом виден. А река! Чистая, свежая, тоже из детства. С моста видны плавные движения водорослей – точно косматые русалки, как шпроты, улеглись от берега до берега. Под мостом пацаны гоняют корзинкой огольцов и пескарей.
За мостом последний поцелуй, мы разжимаем руки и, чуть отчуждённые, идём к дому. Соседи, дети сразу нас замечают. Я чувствую, какая тьма догадок и предположений высказывается по нашему поводу. А при нашем приближении все замолкают. Кто-то самый бойкий ринулся в разведку:
– Свет, ты что ль? А с тобой-то кто ж, жених что ли?
– Нет, тёть Мань, это из нашего института – Петя, я его помочь попросила.
Да, по официальной версии я пока лишь сопровождающий – телохранитель и носильщик в одном лице. Я тащу Светин лёгонький чемоданчик и улыбаюсь всем встречным. С визгом из-за ворот – как они почувствовали, как узнали? – выскакивают Анжела и Валя – сёстры Светы, родная и двоюродная. Им по девять лет. Свету они обожают. Хватают её за руки и тащат в дом. На меня смотрят с любопытством и ревностью – мы ещё не знакомы.
Внутренний утоптанный дворик. Три-четыре курицы. Брешет незлой вислоухий пёс. Какие-то низкие постройки, сараюшки. Кадушки с дождевой водой. Корыто с остатками помоев – значит, где-то поросёнок… Колода, топор – здесь «курям тяпают головы». Калиточка в сад – похоже, шесть соток…
Входим в дом. Сени. Бочки, дрова, бумажные мешки с удобрениями. По стенам ржавые инструменты. Бачок с водой и корец для питья. Везде перья, солома, опилки. Запах детства, дерева, варенья. Ступени в горницу.
В горнице светло и солнечно. Больше ничего понять не успеваю. Не это главное. Главное – люди.
Шаги. Я внутренне собираюсь, но… Входит приятная пожилая женщина – Светина бабушка. Мы смотрим друг другу в глаза, два-три слова приветствия, и я уже знаю, что она добрейший человек, и что я ей симпатичен, и что мы прекрасно поймём друг друга.
Комната сразу приобретает душу. Здесь много белого с синим. Просторно. Много цветов. Мало мебели – сервант, трельяж, стол, стулья и диван. На диване кто-то лежит.
– Ой, папка приехал, – Светка приятно удивлена, отца не должно было быть здесь – он полковник, и, по нашим расчётам, ещё не должен был вернуться из Польши. Я принимаю это событие без энтузиазма.
– Не трожь его, пусть поспит. Он уже три дня, как вернулся. И сразу же с мужиками на рыбалку. Два часа как назад на мотоцикле прикатили.
Я согласен с бабушкой, пусть спит. Я для него полная неожиданность. Впрочем, и он для меня. Я внимательно разглядываю его, используя свою маленькую фору: полковник спит, как ребёнок – калачиком, зажав руки меж колен. Весь чёрный от загара, в голубой фланелевой майке и старых обтрёпанных тренировочных штанах. У него большие жёлтые пятки. Пусть пока спит.
– Пойдёмте, я вас покормлю с дороги.
Поделиться книгой: