Стеклянный Джек

– Думаешь, они выше садизма? Оглянись вокруг: тут недостаточно холодно, чтобы убить нас, но и недостаточно тепло, чтобы мы хорошо себя чувствовали. И хотя вакуум изолирует, мы всё равно теряем тепло, которое уходит в космос. Как бы там ни было, эта скала холоднее льда, и мы каждый день вгрызаемся в неё всё глубже и глубже. Этого хватит, чтобы перекрыть тепло наших тел. Что, если мы никогда не согреемся? Что, если, наоборот, тут будет всё холоднее и холоднее? Мы продолжим трудиться, потому что это единственный способ согреться. Но температура будет понижаться, и вскоре мы замёрзнем до смерти. И вот тогда гонгси пришлет корабль; всё просчитано ИскИнами с точностью до часа. Они откроют ящик и найдут внутри наши отлично сохранившиеся трупы. Может, нас и выкидывать не станут! Измельчат, смешают с мульчей и будут выращивать помидоры! Я не знаю. Я просто пытаюсь понять – разве это не выгоднее?

– Одиннадцать лет, – сказал Гордий. Он уже не улыбался. – Таков наш приговор. Суд так постановил. Было бы противозаконно…

– Если мы умрём, отбывая срок, – проворчал Марит, – то гонгси не несёт никакой ответственности. С юридической точки зрения. Это наша забота. Выжить.

– Они этого не сделают, – сказал Гордий, не глядя никому в глаза. – Того, что придумал Мо. Они не сделают такого.

– Я всё-таки считаю, что это лишние траты, – сказал Жак. – Даже если я неправ, остаётся риск, что их раскроют и оштрафуют. Гонгси ненавидят рисковать. Риск – это слишком дорого.

– Знаете, что я изучал в Гоби? – спросил Мо, широко разведя руками. – Экономику. Знаете, чему я научился? Вселенная держится на трёх вещах. Только трёх. Сырьё, энергия и труд. Энергия очень дорога. Да, конечно, – она сейчас дешевле, чем в химическую эпоху, но всё равно стоит недёшево. А вот сырьё вздорожало так, что держись. Его полным-полно, однако лишь в космосе, а космос – жутко дорогая среда, когда речь заходит о добыче чего-нибудь. Энергии мало, сырья мало, а когда товара мало, он растёт в цене. Чего у нас много? Труда. Люди постоянно производят людей. Чем они беднее, тем больше у них детей. Есть у природы такие законы, что противоречат всякой логике. Должно ведь быть наоборот – чем ты богаче, тем больше у тебя отпрысков. Но всё не так. Земля истощена, там нет сырья, и с энергией тоже всё плохо, потому что между планетой и Солнцем имеется блокирующая завеса под названием «атмосфера», а гравитация снижает эффективность синтез-ячеек до смехотворного уровня. Но людей там просто неимоверное количество. Вся планета – безумная фабрика по самовоспроизводству. И вот вам физика экономики: мало – значит, дорого; много – значит, дёшево. Предложение и спрос. Так устроен мир, в котором мы живём, джентльмены… и божки. В этом мире сырье стоит дорого, и энергия стоит дорого, а единственная вещь, которая ничего не стоит, – человеческая жизнь. Этот каменный ящик для нашей гонгси ценнее, чем любое количество человеческих жизней.

Это была длинная речь, и Мо охрип. Он подплыл к скрубберу и глотнул воды.

– Весьма… – начал Жак, осторожно подбирая слова, не испытывая уверенности в том, что настроение Мо опять не переменится, – нигилистический взгляд на мир, я бы сказал.

– Думаешь? – мрачно спросил Мо. – Меня воспитывали согласно доктрине Просачивания[8]. Я вырос, кстати говоря, на Земле, а не в каком-нибудь трущобном пузыре из пластика, который разлагается прямо на глазах. Нет, я вырос в городе богачей в Западной Африке. Наш божонок и не догадывается, через что пришлось пройти мне. Функционирование экономики заменяло нашему миру ньютоновскую механику. Мой отец изучал экономику и поклонялся ей. Знаете, почему?

– Потому что такие, как он, верят, что экономика объясняет весь космос, – сказал Марит тоном сведущего человека.

– И это тоже, – согласился Мо. – Разумеется. Но знаешь что, друг? Это ещё не всё. Они верили, что экономика обеспечила человечеству особое местечко в самом центре Вселенной. Мы думали, Земля находится в центре космоса, и получается, что мы особенные, пока наука не убедила нас в обратном. Потом мы думали, что Солнце располагается в центре, пока наука не пришла к выводу, что и это неправда. Мы думали, Господь создал нас по образу и подобию Своему, и это значит, что мы особенные, а потом наука сказала, что мы стали такими, чтобы получше вписаться в пейзаж. Вот этим наука и занимается, она говорит: эй, глянь-ка сюда и убедись, что ничего в тебе нет особенного. Но экономика? Экономика тоже наука. И что же она говорит? Спросите моего отца, он всё расскажет. Она говорит: есть энергия, и сырье, и космос. Но без нас энергия хаотична, а сырье инертно. Только труд делает космос живым. Только из-за нас существует экономика. Потому-то мы особенные.

– Звучит неплохо, – дипломатично заметил Луон.

– Я тоже так думал. Наверное, потому, что мне это твердили с детства. Но потом я начал учиться в Гоби. Экономике, конечно; вряд ли я мог заняться изучением чего-то другого в университете. Моей специальностью были хаотический обмен и философия денег. Но я также стал ходить на лекции по исторической экономике. Смысл этого курса заключался в том, чтобы показать, насколько неэффективны были древние экономические системы, поскольку люди в те времена не понимали физики того, с чем пытались работать. Но на меня он оказал другой эффект. Обратный. Я открыл глаза. Я потерял веру – не в экономику, потому что она неизменна, как энтропия. Но веру в ту идею, что экономика обеспечивает человечеству особое место. Я вдруг всё понял. В экономике есть особое место для стоимости, а стоимость – не то же самое, что люди. Какое-то время, на заре эволюции человечества, эти две вещи совпадали. Но больше не совпадают. Мы исчерпали обычное сырьё. Мы вышли в космос. Вы только послушайте: земные экономисты говорили, что посылать людей в космос слишком дорого и неэффективно. Вообразите себе такое! Полвека правительства Земли тратили миллиарды кредитов, посылая в космос роботов, питавшихся химическим горючим. Ага, очень экономически эффективно, да? Роботы и сейчас дороги, а в те времена они стоили уйму денег. Но вот люди дёшевы и постоянно дешевеют. Они всё время размножаются, и это значит, что их относительная стоимость падает. Мы всегда будем самым дешевым вариантом. Всегда. Мы теряем абсолютную стоимость с каждым поколением. И потому я забросил учёбу и ушел в преступность. Отец лишил меня наследства. Знаете что? По-моему, это было не очень-то справедливо. Я всего лишь следовал его заветам. Стал получать доход от единственного ресурса, что оставался в изобилии. Я вступил в банду торговцев людьми. Я работал с ними ради удовольствия и ради денег десять лет – пока Улановы меня не сцапали.

Устав от разговора, Мо повернулся к стене и уснул.

– Строит из себя великого философа, – проворчал Давиде. – Но знаменитый Бар-ле-дюк арестовал меня, а не его.

У них не осталось сил даже на то, чтобы поиздеваться над ним из-за этого смехотворного и претенциозного заявления. Наступила тишина.

Марит убивал время, бросая камни через всю пещеру целясь в выступ на пепельно-серой стене. Он попадал в яблочко девятнадцать раз из двадцати, но продолжал тренироваться. Тук, тук, тук. От звука можно было сойти с ума. Он был неумолим, словно пытка водой. Но Жак никак не мог попросить Марита остановиться, не рискуя перенаправить его гнев на себя. Он попытался отвлечься. Тук, тук, тук.

Подплыл Гордий.

– Жак, мне холодно, – сказал он. – Поделись со мной рубахой.

– Она на тебя не налезет, – сказал Жак. Это была простая констатация факта.

– Мне холодно. Лучше так, чем ничего. Я могу замёрзнуть насмерть! Человеческое тело не может вынести такого. Ты мой друг. Ну же, Жак! Давай поделим твою рубаху – я это хотел сказать. Я буду носить её, пока не согреюсь, потом отдам обратно.

– Нет, – сказал Жак.

По широкому лицу Гордия пробежала дрожь, а потом оно исказилось, как у младенца, готового разрыдаться. Но он не расплакался. Он прищурил глаза, в которых вспыхнул демонический огонь, и хлынула ненависть, копившаяся всё то время, пока о него вытирали ноги.

– Да! – завизжал он. – Да! Да! Да!

И схватил Жака за горло, так что складки его кожи заколыхались у того над плечами.

Внезапность и ярость этого поступка застали Жака врасплох. Гордий был намного тяжелее, и они оба с силой врезались в стену. Удар оказался для Жака болезненным. Но его шею стискивали куда более мучительным образом.

Он ушел глубже внутрь себя, отделился от боли, которую испытывал. Куда он ушёл? Сложно сказать. Вероятно, в ящик. Но, даже если так, ящик остался нетронутым, закрытым. Где-то – на совершенно другой орбите, далеко во тьме за Юпитером – летало его сердце, колотившееся слишком быстро. Нехорошо. Кожа на шее сминалась с неприятным скрежетом. Она может порваться, и будет кровь. Это тоже нехорошо.

Он угомонил свои мысли. Вот его мозг. Вот то, что спрятано в ящике из кости, в его собственной голове. Вот камень под его правой рукой. Он ощутил этот камень: большой, с острыми краями. Попытался схватить. Упустил, задев лишь кончиками пальцев, и камень закружился в воздухе. Попытался снова, чуть придвинул его и преуспел.

Ситуация была деликатная. Он хотел, разумеется, свести травмы к минимуму и как-то обойтись без серьезных порезов, ран или больших ссадин. Но надо было действовать.

Нелёгкое дело.

Он успокоил своё сердцебиение.

Вот его глаза, вот зрительный нерв, передающий воздействие потока фотонов, ударяющих в сетчатку. Две дыры в ящике из кости. Он весь обратился в зрение и увидел нависшее лицо Гордия, искаженное яростью. Ромбовидный шрам в центре его лба мерцал красным, точно злобный глаз. Третий глаз, связанный с душой. Но собственные глаза Жака передавали странно искаженную картину – овал, окруженный тьмой. Он понял, что не дышит, что бесполезно и пытаться. Надо было решиться и что-то сделать с камнем в руке.

Все варианты были перед ним как на ладони. Ударить несколько раз в шею или, быть может, в лицо.

Тогда Гордий точно успокоится, но открытых ран не избежать. Врезать ему по затылку, где длинные всклокоченные волосы смягчат удар, – вероятно, кожу это не повредит, но нет гарантии, что Гордий его отпустит. Оставался только последний, третий вариант.

Его поле зрения сужалось. Рядом кто-то хрипел, задыхаясь. Это был он сам. Жак рассчитал траекторию, нащупал самый острый край камня, занёс руку.

И изо всех сил ударил Гордия в глаз.

Траектория вышла замысловатая, кривая, их лица оказались слишком близко друг к другу, и Жак задел собственную голову. Но заострённый край камня вонзился в глазное яблоко.

Гордий взвыл и отпустил шею Жака. В каком-то смысле это был самый сложный момент; диафрагма Жака инстинктивно пошла вниз, воздух хлынул по воспалённому горлу, сердцебиение перешло в бешеный барабанный бой, и физиологичность всех этих процессов почти вытянула Жака из его укромного местечка в ящике. Но он не мог себе позволить потерять контроль. Он должен был свести физический ущерб к минимуму.

Он с трудом вернул себе внутреннее спокойствие. Он прижал левую руку к затылку Гордия, а правой продолжил вдавливать острый конец камня в глазницу. Вопли Гордия сделались на полтора тона выше. Теперь он хватался руками за собственное лицо, пытаясь избавиться от камня.

Хватит. Жак отпустил его, отлетел к стене и полностью вернулся в своё тело. Это оказалось неприятно: горло терзала жгучая боль, как будто его раздавили и ободрали. Другая, особенная боль ритмично пульсировала в его голове. У него слезились глаза, в лёгких зарождался неуправляемый кашель, рот заполнился кислой слюной. Он собрался, чтобы преодолеть пик боли. Когда худшее было позади, он вдруг понял, что не слышит буров. Тук-тук-тук Марита тоже стихло. Пронзительное визжание Гордия было единственным звуком. Нет… был ещё один. Похожий на перестук дождевых капель.

Жак открыл глаза. Пятёрка ему аплодировала. Вот что это был за звук.

– Браво, Бегунок, – сказал Марит. На его лице сияла широкая улыбка. – Я думал, ты здесь мёртвый груз, но оказалось, что ты наделен… – Он взмахнул рукой, словно ставя замысловатую подпись под важным письмом, как делали в древности: – Похвальной изобретательностью.

– Это было здорово, – согласился Давиде. – Может, вам стоит драться почаще. Ради борьбы со скукой.

Э-дю-Ка хмыкнул.

– Будете нашими древнегреческими гладиаторами! – сказал он.

– Римскими, – сказал Луон.

– Какая разница! Главное, это весело.

Жак трижды глубоко вдохнул, чтобы успокоить измученные лёгкие, и пробрался вдоль стены к Гордию. Толстяк вопил уже не так громко: лицо он прятал в ладонях. Когда Жак коснулся его плеча, он вздрогнул.

– Дай посмотрю на твой глаз.

– Прости. Прости, – провыл Гордий.

– Ну хватит, Горд, – сказал Жак, аккуратно отводя в сторону его большие руки. – Дай я посмотрю, что тут у нас приключилось.

– Не знаю, что на меня нашло! Прости меня – ты же мой единственный друг! Прости!

– Ну хватит, хватит, – сказал Жак. Гордий зажмурил здоровый правый глаз, но левый выглядел ужасно. – Давай-ка сюда, к скрубберу. Надо промыть глаз.

– Мне просто было так холодно… я устал от того, что мне всё время холодно…

Гордий позволил Жаку подтащить себя к скрубберу и лишь слегка вздрогнул, когда облако водяных капель коснулось его раны. Все по-прежнему наблюдали.

– Поцелуй его, – посоветовал Марит. – Поцелуй как следует.

Он хрипло рассмеялся. Жак вскинул взгляд, потом опустил. Он беспокоился, что повредил не только глазное яблоко, но и кожу вокруг него, щёку или бровь. Его волновал не порез как таковой – простая рана должна была быстро зарубцеваться. Но среда, в которой они находились, была нездоровой, поддерживать гигиену посреди такого количества дерьма и грязи, летающей в воздухе, было очень сложно, и любой порез мог воспалиться. Кто знает, к чему могла привести инфекция, – даже к большим гноящимся ранам. Гордий мог умереть в мучительной агонии. Жак этого не хотел. Рана на лбу оказалась неприятной неожиданностью, но она, к счастью, неплохо зажила. Во второй раз ему так не повезёт.

Он раздвинул веки Гордия, и тот захныкал, но не очень громко. Зрачок разрушился, сквозь дыру вытекла часть желеобразного содержимого глазного яблока. Но Жак решил, что само по себе оно стерильно и должно будет – он точно не знал – затянуться или зарубцеваться, как-то так. Он позволил векам закрыться и снова промыл глаз водой.

– Не трогай, – приказал он Гордию. – Пусть заживёт. Через день-два перестанет болеть.

Гордий, преодолев этапы ненависти и раскаяния, перешел к возмущению.

– Мой глаз! – завопил он. – Ты лишил меня глаза!

– У тебя ещё один есть, – сообщил Э-дю-Ка. – Радуйся тому, что имеешь, ты, мешок гхи[9].

Пятёрка от души рассмеялась, и Мо принялся кривляться, выкрикивая женоподобным голосом: «Мой глаз! О-о, мой глаз!»

– Зачем ты ослепил меня… – причитал Гордий. – Что ты наделал? Здесь мне никогда не раздобыть искусственный глаз!

Хохот пятёрки сделался громче.

– Я думал, ты мой друг! – выл Гордий. – Зачем ты меня ослепил?

– Ты пытался меня задушить, – мягко заметил Жак.

Силы покинули Гордия. Он разрыдался.

– Казалось бы, с одним глазом он должен плакать вполовину меньше, – сказал Марит. – Но вы только послушайте его!

Он намеревался пошутить, но общая весёлость как-то вдруг схлынула. Э-дю-Ка, Луон и Давиде вернулись в центральный туннель и снова запустили буры. Гордий, всхлипывая, свернулся в комок. Мо опять уснул, а Марит снова принялся тук-тук-тукать камнями по дальней стене.

Жак забрался в угол и вытащил свой кусок стекла. Держать его в руках, шлифовать его, полировать его круговыми движениями – это очень успокаивало. Работая, он прислушивался к собственным ощущениям: гортань саднила, каждый вдох приносил режущую боль, в горле что-то свистело. Это было неприятно, но он знал, что всё пройдёт. Перед глазами у него мелькали чёрные точки. А вот это заставляло беспокоиться куда сильней. Если случившееся повредило сетчатку, всё обернётся очень плохо. Наверное, это из-за лопнувших кровеносных сосудов. Он надеялся на лучшее.

Он отрешился от боли и сосредоточился на стекле.

Позже три альфы выбрались из туннеля, тяжело дыша от усталости, покрытые пылью. Была смена Гордия, но, хотя Жак чувствовал себя слабым, у него всё болело и работать не хотелось, он занял место маленького бога. Он беспокоился, что во время бурения в открытую рану на месте глазницы Гордия попадёт песок. Инфекция могла привести к роковым последствиям. У них не было никакой надежды на медицинскую помощь.

И Жак отработал всю смену. В туннеле было уже пятнадцать метров длины, он тянулся глубоко к сердцу астероида. Марит решил, ни с кем не советуясь, что это достаточная длина, и, развернув бур, начал рыть собственную комнату. Мо последовал его примеру, и Жак не видел ни одной причины, почему бы и ему не сделать то же самое. С учётом того, как развивались отношения внутри группы, им и в самом деле требовалось хотя бы некое подобие уединения, иначе они взорвутся. И буры трудились, медленно вырезая три отдельные комнаты. Если их станет шесть, тогда Гордий сможет жить один в главной пещере.

Не то чтобы это имело значение. Каждая комната была ящиком внутри ящика. А что в ящике?

Голос. Он был по-прежнему там.

Намного позже, после того как смена Жака закончилась и он устроился в углу, чтобы поспать, к нему пришел Гордий. Теперь пришел его черёд бурить. Хотя он жаловался и скулил, увильнуть было нельзя, но, перед тем как отправиться в туннель, он наклонил раненое лицо к Жаку.

– Прости, прости, – проговорил он жалобным голосом. – Я совсем съехал с катушек. Мне не стоило этого делать. Ты правильно выбил мне глаз.

– Всё хорошо, – сказал Жак, раздраженный его раболепием. – Но я очень устал после всего, что было. Я хочу спать.

– Я просто хотел извиниться! Ты правильно выбил мне глаз! Я поступил отвратительно! Ты простишь меня за то, что я напал на тебя? Ты мой единственный друг в этом адском месте! Ты…

– Ну хватит, божонок, – заорал Луон из туннеля. – Работать пора. Иди сюда сейчас же.

– Ты, – Гордий перешел на шепот, и в его голосе зазвучали жалобные, отчаянные нотки, – ты по-прежнему согласен взять меня с собой? Когда уйдёшь отсюда?

– Я ведь обещал, верно? – ответил Жак.

– Просто я… я не должен был хватать тебя за шею. Мне так жаль, что я это сделал. Ты не… передумал?

– Когда я уйду, – сказал Жак, закрывая глаза, – то не оставлю тебя здесь, Горд.

Толстяк снова заплакал, но на этот раз из его единственного глаза текли слёзы радости.

– Спасибо, друг. Я этого не забуду. Мы тут вместе, ты и я. Я сошел с ума, когда полез драться.

– Иди сюда, божонок, – взревел Э-дю-Ка. – Или я тебе выбью второй глаз.

Гордий отправился в туннель. Жак чувствовал, как подступает сон, затопляя его сознание, словно тёплая вода, наполняющая ванну. Он исчез – почти что, – а потом вдруг почувствовал прикосновение к своей руке и резко открыл глаза.

Справа парила ухмыляющаяся рожа Марита.

– Что тебе нужно, Марит? Секс? Я слишком устал. Дай выспаться, и от меня будет больше толку.

– Я слышал, что ты сказал божку, – сказал Марит.

Жак обдумал это. Перебрал все возможные варианты ответа.

– У тебя в ушах такие густые заросли, что я удивлён, как ты вообще не оглох. Серьёзно, у тебя там натуральная щетина, как на зубной щётке.

Он проговорил это с напускной весёлостью, как будто заигрывая.

– Ха, – мрачно отозвался Марит. – Я всё расслышал как следует. Он думает, что ты сумеешь сбежать с этой каменюки?

– Ему кажется, – осторожно сказал Жак.

– У него с головой проблемы. Он слабовольный и тупой. Разве мы можем отсюда выбраться?

– Мы не можем, – согласился Жак.

– Разве что кто-то придёт за нами. И ведь только в гонгси знают, где мы.