Стеклянный Джек

– По-моему, скруббер выделяет немного воды, – сказал Жак. – В результате реакции из СО₂ выделяется углерод, и…

– Замолкни, – прорычал Марит, – пока я тебе язык не выдрал.

Жак улыбнулся и больше ничего не сказал.

Холод стоял невыразимый, холод был страшнее, чем кому-то из них доводилось испытывать. Давиде сердитым тоном, словно не веря в собственные слова, всё время повторял, что человек и подобный холод попросту несовместимы. На всех была та же самая одежда, что и во время ареста – рубахи, штаны, сандалии. Ни одна из этих вещей не спасала от холода. Их дыхание превращалось в большие облака эктоплазмы, их веки слипались, примерзая друг к другу. Труд немного помогал, и кое-кто начал подражать Давиде с его гимнастикой, яростно терзая стены. Потом они с сердитым видом жались друг к другу, чтобы получить хоть немного тепла.

Холод был невыносим, но жажда оказалась ещё хуже. От сухого воздуха и усиленного сверления стен у них пересохло во рту; языки ороговели, слизистая воспалилась и покрылась коркой пыли. Мышцы гудели от работы и постоянной дрожи. Все семеро, не переставая, бранились, и иной раз случались вспышки ярости, но ни у кого не хватало сил, чтобы перейти к действиям. Камень исправно крошился под бурами. Они то и дело останавливались, чтобы проверить, нет ли льда. Но там был только камень и ничего, кроме камня.

– Несколько дней, – сказал Луон. – Без воды нам больше не протянуть. Может, нас и на это не хватит, учитывая, как тут холодно.

Но Жак был прав: одним из побочных эффектов очистки воздуха от СО₂ оказалось небольшое количество воды, которое собиралась в выступе на боку цилиндрического скруббера. Его вряд ли хватило бы на то, чтобы увлажнить один язык, не говоря уже о семерых ртах, иссушенных постоянной работой. И поэтому оно только разогрело склоки между семерыми до опасного уровня.

Луон объявил, что пить они будут по очереди, и, хотя Марит громко усомнился в его праве принимать такие решения, все согласились. Другого выхода не было. Давиде был первым, за ним – Луон. Но требовалось несколько часов для того, чтобы в углублении снова собралась вода, и каждый раз, когда у кого-то появлялась возможность промочить горло, настроение остальных делалось всё более мрачным.

Перелом случился раньше, чем Жак рассчитывал. Эннеми-дю-Конкорд отбросил бур и полетел к скрубберу. Когда он наклонился к углублению, Марит сказал:

– Я следующий. Жди своей очереди – после меня.

Не удостоив его даже взглядом, Э-дю-Ка прорычал:

– Попытайся меня остановить, и я тебе челюсть вырву.

Э-дю-Ка взял большой невесомый скруббер обеими руками и поднял, чтобы приложиться ртом к углублению. В этот момент Марит ударил. Он бросился от противоположной стены ногами вперед и врезался прямо в Э-дю-Ка. Двое мужчин, кувыркаясь, полетели в одну сторону, скруббер – в другую. Но было слишком тесно, чтобы драться по-настоящему. Э-дю-Ка громко стукнулся спиной о стену. Марит начал лупить его по рёбрам и животу, как боксёр в ближнем бою. Жак видел, что в правой руке у него зажат камень.

Но Луон отреагировал впечатляюще быстро. Он почти сразу оказался у Марита на спине, призывая Давиде на помощь, и через несколько секунд они оттащили драчуна в сторону. В процессе Давиде получил по голове кулаком и камнем, от чего его настроение ничуть не улучшилось. Потом Э-дю-Ка подлетел ближе, и трое мужчин начали колотить Марита.

Поучительное избиение длилось недолго. Вскоре Марит оказался в гордом одиночестве посреди пещеры – он свернулся в комок, кашляя и дрожа. Он был словно веретено, за которым тянулась нить из красных капель. Та начиналась у его рта. Э-дю-Ка слизнул оставшуюся воду с углубления на поверхности скруббера, и, наблюдая за ним, Жак почувствовал невыносимую сухость в собственном рту.

Они продолжили бурить. Марит некоторое время хандрил, забившись в угол, но, когда Луон легонько его стукнул и предложил поработать, он не стал возражать.

Они бурили, изнывая от жажды и холода, на протяжении многих часов.

– Я ещё никогда не чувствовал себя таким уставшим, – сообщил Мо всем остальным, завершив очередную смену, и, обхватив себя руками, прижался к стенке синтез-ячейки. – Я не смогу уснуть. Вот попросту не смогу.

Но он тотчас же впал в бессознательное состояние, и Луон отодвинул его в сторону.

Гордий сказал:

– Мы умрём.

– Если у меня не перестанет болеть голова, я вскрою себе череп буром, – проворчал Э-дю-Ка.

Они могли только продолжать. Всё вокруг сделалось похожим на бред. Тёмно-серые стены. Светошест, наполнявший пространство бесконечной чередой прямых и резких теней, рассекавших парившую в воздухе пыль и каменную крошку. В какой-то момент Жаку показалось, что стены покрылись каплями конденсата, и он прижался лицом к камню, но почувствовал лишь ледяную сухость и горькую пыль. Его глотка начала забиваться пеплом. Ткань пространства-времени беспокойно заволновалась. Ящик закрыли недостаточно плотно. Из него раздавался голос. Жак слушал этот голос или не слушал, ему было всё равно. Ничто уже не имело значения. От смерти его отделяли часы. Как и всех остальных.

Сверление продолжалось. Жак чувствовал его отзвуки в собственных зубах. Там были заточены микроскопические человечки, и они хотели выбраться на свободу, орудуя миниатюрными бурами. Его нервы пели.

Его очередь. Он прижал бур к скале, и тот пошел вперёд с болезненной медлительностью.

Их губы сделались того же цвета, что и стены.

– Погодите, – крикнул Луон. – Погодите.

Он указывал на что-то перед своим буром, и кожа у него на шее подрагивала от микроспазмов. Жак подумал: если наклониться и включить машину, бур сожрёт его кисть и всю руку, и он умрёт. Он, конечно, справился с этим побуждением. У него кружилась голова, его тошнило, с ним происходило что-то странное. Его тянуло на колкости и глупости. Он заболел. Он весь высох, высох, высох.

Луон что-то держал перед собой. Оно походило на кусок угля.

– Лёд, – сказал он.

Луон напоролся на жилу: тело какой-то кометы, захваченное этим куском камня миллиарды лет назад, притянутое гравитацией или случайно угодившее прямо в цель. Древняя вода, старше того земного океана, над водами которого носился Дух в Книге Бытия. Заледеневший апофеоз начала начал.

Они наскребли льда из стены, чтобы хватило на всех. Обсасывать его было больно, вкус забивала пороховидная пыль, с которой он был смешан, но – если перенести холод и справиться с дрожью – это была вода, и она потекла в их желудки. С водой пришло осознание неимоверного голода, и все семеро набросились на галеты. Жак решил, что лучше будет раскрошить свою долю, смешать со льдом, добытым из камня, и всё разом проглотить.

Они ели и пили. Они беспрерывно тряслись. Никто не бурил уже несколько часов. Вместо этого они прижимались к синтез-ячейке, или дремали, или просто парили на одном месте. Они слишком устали, чтобы радоваться.

Вскоре Луон растормошил их.

– Галеты вот-вот закончатся, – сказал он, тщательно проговаривая слова дрожащими губами. – Раз у нас теперь есть лёд, надо заняться спорами, потому что в одночасье они не прорастут.

Они медленно собрали лёд и попытались расположить его возле светошеста. В невесомости это оказалось непросто, и через некоторое время Давиде предложил выдолбить в скале канаву и забить её льдом.

На это ушло несколько часов, и оказалось, что льда у них недостаточно, поэтому Луону пришлось вновь взяться за бур, чтобы расширить жилу. Наконец им удалось заполнить канаву кусками льда. Пальцы у всех сделались багровыми от холода. Э-дю-Ка открыл первый из трёх пакетов со спорами, что им выдали, и размазал клейкое содержимое по льду.

– Теперь ждём, – сказал он, пряча руки под мышки в надежде снова их согреть.

– Нет, – сказал Луон. – Теперь работаем.

Дней и ночей не было. Светошест горел неустанно. Э-дю-Ка начал делать засечки на потолке – царапать стены смысла нет, заметил он, потому что они годами будут разрушать всё то, что их сейчас окружает. Он отмечал течение времени собственными периодами сна, рассудив, что от пробуждения до пробуждения проходил примерно один земной день. Жак подозревал, что Э-дю-Ка был из тех, кто спал понемногу, хоть десять раз за двое суток, легко пробуждаясь от малейшей тревоги. Но он ничего не сказал. Это едва ли имело значение. Долго спать никто из них не мог, потому что было слишком холодно. Измученные, они погружались в дрёму и вскоре просыпались, охваченные спазматической дрожью.

Э-дю-Ка очень быстро перестал вести отсчёт.

Галеты закончились, но ганк ещё не зацвёл, не превратился из чёрного в зелёный. Давиде пытался есть чёрную жижу, но его вырвало.

– Не похоже на икру, да? – саркастически поинтересовался Луон. – Терпение, парни! Нам нужна зелёная хрень, зелёная – это ганк, в котором есть все нужные питательные вещества. Осталось немного!

Они продолжали голодать. Теперь, по крайней мере, была вода; лёд из жилы, которую они раскопали, дополнял капли, собиравшиеся в углублении на скруббере.

Давиде забросил свои упражнения. У него попросту не хватало сил.

Они всё время дрожали от холода. Они держали синтез-ячейку на максимуме, но этот максимум был намеренно ограничен гонгси, и, хотя устройство испускало слабое тепло, окружавший их камень был настолько холодным, что не позволял воздуху прогреться.

– Наш воздушный карман останется холодным до тех пор, пока мы не согреем всю эту гребаную скалу, – проворчал Мо.

Гордий принялся объяснять, что, поскольку у камня низкая теплопроводность, им не надо прогревать весь астероид – только ту его часть, что непосредственно окружает их, – она тем самым превратится в своеобразную защиту от холода. Но на него начали орать, а Марит с силой и точностью бейсбольного питчера запустил осколком камня ему прямо в голову. Снаряд оставил на лбу Гордия отметину в форме <>. Брызнула кровь. Это разозлило Жака.

– Что вы творите! – закричал он. – Эй!

Остальные никогда раньше не видели, чтобы безногий сердился, и это показалось им неимоверно забавным. Гордий побелел и смолк. Жак занялся раной толстяка и промокал её подолом своей рубахи до тех пор, пока кровотечение не остановилось.

– Кажется, ты расстроился больше, чем он сам, Бегунок, – насмешливо заметил Марит. – Влюбился в пухлячка, что ли?

– Он объяснял, что происходит с теплом в этом пространстве, – ответил Жак. – Не стоило из-за этого ранить его.

Они ещё какое-то время смеялись, а потом перестали.

Они так и не поняли, в чём проблема, думал Жак. Синтез-ячейка медленно, но верно согревала ту часть заледеневшей скалы, что соприкасалась с воздухом. Но каждый день они срезали со стен именно этот согретый камень и измельчённым выбрасывали в космос. Они, мыслилось ему, невольно содействовали тому, что вокруг по-прежнему было весьма прохладно. Но с этим ничего нельзя было поделать – только перетерпеть.

Они голодали уже несколько дней. Раздражительность нарастала. Но потом одна из танковых грядок наконец-то позеленела.

Первая трапеза была особенной. За едой они даже ощутили некое подобие товарищеского духа. Первый урожай ганка оказался достаточным, чтобы насытить каждого, а вкус у него был… разумеется, он был вкусным, потому что они снова отодвинули голодную смерть на порядочное расстояние. Желудки, слипшиеся от голода, наполнились; потом они просто парили в воздухе или держались у стен, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться. Время от времени кто-нибудь подплывал к скрубберу, чтобы собрать несколько капель прозрачной воды.

– Мы можем как-то изменить споры? – спросил Давиде через некоторое время. – Отладить их? Сделать так, чтобы они производили спирт?

Никто не ответил, и Гордий, робко глядя то на одного, то на другого, словно в ожидании немедленного нагоняя, сказал:

– Теоретически это возможно. Но держу пари, что штамм, который они нам дали, на генетическом уровне заблокирован от подобных усовершенствований.

– Это на них похоже, – спокойно согласился Э-дю-Ка. – Дело даже не в затратах. Какая им разница, что мы тут делаем? Проведи мы эти одиннадцать лет вечно пьяными или вечно – против собственной воли – трезвыми, им-то всё равно. Они решили, что будет второе, потому что пожелали обойтись с нами жестоко. Вот и все дела.

– «Жестоко» – неправильное слово, по-моему, – заметил Жак. – Они бизнесмены – не садисты.

Марит в ответ рассмеялся, будто спрашивая – а ты видишь разницу? Э-дю-Ка проворчал:

– Ну приехали, опять ты их защищаешь.

Но Жак продолжил:

– В происходящем нет ничего случайного, каждая деталь имеет смысл. Они делали это с тысячами заключенных. Наверное, с десятками тысяч. Они занимаются этим уже много десятилетий. Они мастера своего дела. Только так они могут добиться максимальной производительности от… нас. Только так они могут быть уверены, что астероид подвергнется самой тщательной обработке и будет надлежащим образом подготовлен.

– Мы вкладываем свой труд. Потом являются они и всё забирают, прикарманивают наши денежки. Волей-неволей хочется раздолбать всю эту каменюку, – сказал Мо. – Просто чтобы их позлить.

– Жак прав, – сказал Гордий, воодушевленный тем, что начатая им беседа имела успех (тот измерялся, конечно, отсутствием физического насилия). – Если мы испортим астероид, то только сделаем себе хуже, потому что нам тут жить. Мы ничего не можем предпринять. Они красиво загнали нас в угол.

– И всё-таки, – сказал Мо, потягиваясь, с нарастающим интересом, – должен же быть какой-то способ, чтобы… ну вот, к примеру, можно перед самым окончанием срока просверлить тут несколько туннелей, которые сделают астероид хрупким. Нам они вреда не причинят, а вот гонгси уже не сможет его продать. – Когда никто не ответил, он прибавил: – Наделать множество шахт под самой поверхностью или… – Тут он рассмеялся и сказал: – Не выйдет! Мы ничегошеньки не можем. Мы у них на коротком поводке, и сорваться с него не получится! Хоть и ублюдки, но какие же умные, а!

– Мне не нравится, что мы ничего не можем сделать, – мрачно проговорил Давиде.

– Да ладно тебе… – сказал Мо. Он был достаточно близко к Давиде, чтобы протянуть руку и ткнуть его в бок. – Не упрямься! Только сам себя раздербанишь. Одиннадцать лет – это не так уж долго. У нас есть еда и буры, чтобы не скучать. Сам не заметишь, как все мы будем на свободе.

Но Давиде покачал головой.

– Хочешь превратиться в дрона – валяй. Я отказываюсь признавать себя побеждённым. Из этой клетки должен быть выход.

– Например? – спросил Луон.

Все посмотрели на Давиде. Он вспыхнул, его тёмная кожа приобрела красновато-гранитный цвет.

– Тупицы недоделанные, – сказал он, отворачиваясь к стене. – Все до единого.

– Просверлить дырку, чтобы вела наружу, – сказал Э-дю-Ка, оскалившись, – сделать глубокий вдох и прыгнуть? Ты это имел в виду? – Шутка была не очень-то смешная, но Марит и Мо рассмеялись, и Гордий последовал их примеру через несколько мгновений. – Очень глубокий вдох? – настаивал Э-дю-Ка. – И пропрыгать так всю дорогу до Земли?

– Мы бы хоть согрелись, – встрял Марит, – в плотных слоях атмосферы.

Они все дрожали от холода.

Давиде не смог и дальше молча переносить насмешки.

– Без корабля отсюда не сбежать, конечно, – проговорил он, – Но кто сказал, что первый же транспорт, который здесь покажется, обязательно будет из тех, что принадлежат гонгси?

– Собираешься подать сигнал? – спросил Луон ровным голосом, без тени юмора, – И в какое же укромное место ты засунул передатчик?

Давиде уставился на него с яростью.

– Даже если за нами и впрямь вернётся корабль гонгси, – отрывисто проговорил он, – Даже если нам в самом деле придётся ждать одиннадцать лет – почему мы должны подняться на борт, точно овцы, и позволить отвезти себя обратно на 8 Флору? А? Почему бы нам не захватить корабль?

– Захватить… как?

Интерес Луона выглядел неподдельным.

– В этой скале есть металл, – сказал Давиде, снова обращая взгляд к стене, – Должен быть, Почему бы не извлечь его, чтобы сделать оружие? Тогда, стоит команде гонгси заявиться сюда – опа! Мы возьмем их в плен и захватим корабль.

Воцарилась недолгая тишина, которую нарушил Луон.

– Это план, – признал он, – Но в нём есть, по меньшей мере, три слабых места, Как мы превратим руду в металл? Расплавим?

– Расплавим, – повторил Давиде, не то соглашаясь с Луоном, не то задавая вопрос самому себе.

– Мы тут удивлялись, почему у синтез-ячейки такой низкий предел теплоотдачи, да? Было бы приятно посильней тут все прогреть, верно? Что ж, возможно, в этом и заключается причина, по которой в гонгси настроили его именно так, а не иначе. Будь у нас слишком много тепла, мы бы точно что-нибудь в таком духе и учудили – расплавили руду, соорудили старые добрые мечи и устроили ловушку для возвратной бригады. – Он покачал головой. Над его бородой взметнулось облачко пыли и, разделившись пополам, медленно поднялось по обеим сторонам от лица. – Они и тут нас перехитрили.

– Мы должны что-то сделать, – настаивал Давиде.

Заговорил Жак:

– Металл нам не одолеть. Но как насчет стекла?

– Ха! – сказал Э-дю-Ка. – Опять за своё? Тебе снова нужны окна, Бегунок?

– Просто я заметил, пока бурил, – сказал Жак, – когда в породе попадаются силикаты, то получаются стеклянные горошины. Видимо, это из-за трения. Так, может быть, есть способ, позволяющий…

– Ты понимаешь разницу между «находчивостью» и «умом», Бегунок? – перебил Давиде. – Может, первое у тебя есть, но со вторым точно не повезло. Подумай хорошенько. Какой толк от стеклянных горошин? Если у нас не хватит тепла, чтобы расплавить металл, как же мы будем обрабатывать стекло? И, даже если мы сделаем окно, как мы засунем его в бок астероида? Как, по-твоему, мы вырежем оконную раму, не потеряв при этом весь воздух? И даже если мы сможем это сделать? Допустим, у нас получится квадрат метр на метр – в песчаном стекле будет столько дефектов, что оно треснет от малейшего удара. Это самоубийство.

Жак ничего не сказал. Все молчали.

– Знаете что? – вдруг проговорил Мо. Его собственная курчавая борода росла беспорядочно, вдоль щек, а подбородок оставался чистым. Он запустил испачканные пылью пальцы в заросли на лице и подёргал. – Мы ни разу не говорили о том, что нас сюда привело.