Чужой среди чужих

— Два.

Истеричный выкрик на самом краю слышимости:

— Внутри объекта зафиксирована высокоэнергетическая реакция!

"Не успели?!"

И сильный грохот, донесшийся с позиции Ноль — Первого. По какому бы принципу не работала позитронная пушка, шума она создавала немало. Слабая вспышка выстрела на краткий миг озарила окрестности, а потом откуда–то сбоку прогремел огромной силы взрыв, накатила волна горячего воздуха — Ангел промахнулся буквально чуть–чуть.

— Промахнулись! — в голосе Мисато сквозила самая настоящая паника. — Перезарядить орудие! Начать охлаждение ствола!

"Ангел не станет ждать, пока мы его убьем", — мелькнула запоздалая мысль. — "А это значит, что…"

Додумать Шут ничего не успел. Дикая картинка перед его глазами, являвшая собой причудливую смесь собственного и Нулевого зрения, дернулась, когда Рей загородила собой Ноль — Первого, а потом к его рукам словно прижали раскаленные пластины.

"Черт, больно!"

Неизбежная издержка соприкосновения душ. И если он, соединенный с Нулевым лишь бесконтактным каналом, сейчас с трудом сдерживал крик, что же чувствовала Рей?

"Перезарядка займет двадцать секунд".

Щит ни черта не защищал, вдобавок поток плазмы частично огибал его по краям. Нулевой уже даже не ревел, а истошно и оглушительно вопил в своем ментальном пространстве. Ему приходилось тяжелее всех, это его сейчас сжигал плазменный шторм, его плоть жарилась заживо под броневыми пластинами, удерживая раскаляющийся щит. Рей пока держалась, направив все усилия на то, что бы удержать контроль над беснующимся от боли существом.

"Девятнадцать секунд… надо выдержать…"

Рей испустила тихий стон. Какими бы божественными силами не обладала ее душа, человеческое тело в этот момент сполна проявило свою хрупкую природу. Находясь в жидкой среде LCL, она рисковала свариться заживо даже при успешном исходе операции, и даже спустя всего две секунды она чувствовала, Шут чувствовал, что в капсуле становится теплее.

"Восемнадцать секунд… всего лишь восемнадцать секунд…"

Шут скрючился на земле, стиснув зубы так, что сводило челюсти. Потерпи еще немного. Тебе ли не знать, что такое боль? Да то, что ты чувствуешь сейчас, сущая ерунда по сравнению с психическим пробуждением. Когда ты висел в пустоте, а глаза выгорали в незримом огне — вот тогда было больно. И когда лежал в больнице, с замотанным бинтами лицом, а в непривычный еще мозг врезались несмолкающие ни на секунду голоса — тогда было больно. А это что? А это… это тоже больно.

"Семнадцать секунд… медленно, слишком медленно…"

Не ослабляй волю, сохраняй контроль, не дай Нулевому вырваться, хоть делать это с каждым мгновением все сложнее. Да, тебе больно. Но той, кто попросила тебя защитить ее, сейчас еще больнее. Больно. Держись, не можешь же ты спасовать там, где может выстоять девчонка–подросток? Ты, который прошел все земные ады и не только выжил, но и не сломался. Или сломался? Больно. Что Рей говорила про страх? Не помню. Больно.

"Шестнадцать секунд… или целая вечность…"

Если я умру — меня заменят. Чьи это мысли? Рей. Ты поэтому так спокойна, поэтому готова умереть? Твое дело продолжит твоя копия. Только это уже будешь не ты, да. Сейчас, когда ты корчишься от боли в пилотском ложементе, барьеры вокруг твоего разума слабеют, и я могу увидеть то, что ты скрывала от меня. Смерть. Это то, чего ты жаждешь. Ты существуешь как человек, но бессонными ночами осколок души Пра — Ангела в тебе берет верх, и это тело начинает казаться тебе душной тюрьмой из дряхлой материальной плоти. И единственный, кто может даровать тебе освобождение из нее — Икари Гендо. Освобождение от боли, что сейчас тебя терзает.

"Пятнадцать секунд… держитесь…"

Ненавижу. А это Нулевой. Ненавижу! Не дергайся, приятель, мы тут все не на курорте. Ненавижу!!! Мне тоже больно, но я держусь. Жалкий Лилим!!! И Рей, которую ты так не любишь, она тоже держится. Пришелец!!! А знаешь, я ведь легко могу убежать от этого. Просто взять и оборвать контакт, но я этого не делаю. Умрите!!! Если я уйду — ты вырвешься из под контроля Рей, и будешь спасать собственную полу–ангельскую шкурку, отойдешь в сторону и дашь Рамиэлю уничтожить позитронное орудие. И вместе с ним — мою надежду на выживание. Ничтожная тварь!!! Все просто: если я останусь — возможно, я умру. Если я убегу — я однозначно умру, но на несколько минут позже. Приятно делать свой выбор проще. И даже не надейся, добровольно я тебя не отпущу, сколько бы ты не дергался.

"Четырнадцать секунд… вы там спите что ли, уроды?…"

Не теряй сознание, Рей, не вздумай. Без меня тебе труднее, но я без тебя вообще ничего не смогу. Слишком много боли? Так впусти меня в свой разум, отдай мне всю свою боль. Сейчас я на многое готов пойти лишь бы ты выстояла. Не упрямься, ты призвала меня лишь за тем, что бы помочь тебе выполнить свою задачу. Мозгам своим не верю, ты боишься, что я увижу в тебе что–то, чего видеть не стоит? Рей, на своем недолгом веку я видел такие ужасы, от которых у обывателя бы зашевелились волосы на голове. Причем большая часть этих ужасов жила в головах этих самых обывателей. Ты даже не представляешь, сколько самой разной грязи зачастую скрыто под налетом добропорядочности. Вот так, умница… Агхххр!

"Тринадцать секунд… сколько я еще выдержу?…"

Это не просто беглый взгляд в чужую душу, привычный и обыденный. Это — единение. Краткая вспышка, и вот уже Шут не корчится на пожухлой траве, а стоит на пути чудовищного потока пламени, удерживая перед собой быстро выгорающую керамическую пластину. Пламя повсюду. Оно бьет в щит, оно окутывает закованное в титановую броню тело, оно течет по венам, заменив собой кровь. Где–то на задворках сознания слышен рев Нулевого, но сейчас это несущественно. За спиной с оружием в руках залег Ноль — Первый, тот, кого надо защитить любой ценой. А любой ли? Если сейчас тебя настигнет смерть — какой прок в том, что бы держаться до последнего? Есть ли смысл идти на верную гибель в борьбе за выживание? Додумать Шут ничего не успевает, разум захлебывается под новой волной боли.

"Двенадцать секунд… Синдзи, быстрее…"

Тело Евангелиона неподвижно, пока еще удерживаемое слабеющей волей двух существ, которые нечто большее, нежели просто люди. Но разум его бьется и ревет в нестерпимой муке, пытаясь вырваться из–под плазменного луча, разорвать оковы, что наложили на него два пришельца. В какой–то момент граница между их сознаниями расплывается, смазывается. Нулевой перестает ощущать свое тело, крепкое и сильное, наделенное почти божественным могуществом. Он чувствует себя маленьким и слабым, запертым в несовершенном теле Лилима, таком хрупком и беззащитном. Его пальцы скребут ногтями землю, зубы стиснуты почти до треска, мышцы напряжены до такой степени, что вот–вот лопнут. И даже нет сил навредить этому телу, что бы изгнать из себя разум Лилима.

"Одиннадцать секунд… половина пути…"

Ты ведь не дурак, ты должен понимать, что это все бессмысленно. Останешься здесь еще ненадолго — и просто загнешься от болевого шока. Быстро, но крайне мучительно. Просто сделай это, разорви контакт, и выиграешь перед смертью какое–то время. По крайней мере, ты еще сможешь вдохнуть легкими воздух а не разреженную плазму, увидеть мир своими глазами, а не единственным глазом того монстра, чья душа уже готова вырваться из твоих тисков.

"Десять секунд… почему не стреляете…"

Барьеры вокруг разумов всех троих щитоносцев истончаются до предела, и уже никто не может точно определить, где кончаются его ощущения и начинаются чувства другого. Воспоминания проносятся через сплавленные неописуемой болью разумы, в них бесконечная череда разъездов без цели и смысла вдруг сменяется пустыми скучными днями в серой бетонной комнате, а затем — долгим сном в ангаре, а болезненные обследования чередуются с пропитанными кровью стычками не на жизнь, а на смерть или покрытыми пеленой многих тысяч веков видениями древней Земли.

"Девять секунд… мы справимся… и выживем… должны выжить…"

Рей, я чувствую в тебе те же сомнения, что подтачивают сейчас меня. Желание прекратить все страдания разом, обменять все, что имеешь на избавление от этой боли. И тебе куда легче сделать этот шаг, потому что ты имеешь в этой жизни куда меньше чем даже я. Но ведь ты сильная, Рей, ведь так тебе сказал Синдзи? Он не видел в тебе ни Ангела, ни плод жутких экспериментов, только девочку–ровесницу с пугающей пустотой в душе. И я не имею представления, кому надо молиться, что бы он оказался прав, ведь я точно знаю, что богов нет. Хотя… нет, один все–таки есть. Я молю ТЕБЯ, Рей, будь сильной, продержись еще чуток, дай мне пример и самую призрачную надежду на успех нашего безумного предприятия. И тогда я пройду по твоим стопам, укреплю свою волю и найду в себе силы хотя бы еще немного удержать рвущийся из психических пут Евангелион, встать рядом с тобой на пути этого пламени.

"Восемь секунд… щит…"

А этот кусок керамики идет уже заметными трещинами. Доктор Акаги сказала, что он продержится семнадцать секунд, а значит, в запасе остается еще пять. Ненавижу этих ученых!!! За все, что они сделали, за их вечные умные предположения, за их непоколебимую уверенность, НЕНАВИЖУ!!! Держи себя в руках, Нулевой, или я после боя устрою тебе такую жизнь… пожалеешь что не разрушился. Как? А очень просто — буду каждый день петь что–нибудь из репертуара современных поп–исполнителей. Если мне еще будет, чем петь.

"Семь секунд… а когда щит расплавится…"

Кто здесь человек, кто Ангел, а кто ни то и ни другое? Уже нельзя ничего разобрать. Разумы их слились воедино, и неизвестно, разъединятся ли они когда–нибудь. Их тела постепенно теряют контроль, и вот уже истошно кричит Рей, извиваясь на ложементе; вот ничком лежит на земле Шут, бессмысленно буравя пространство остекленевшими от боли глазами. Даже могучий Нулевой медленно делает шаг назад, съеживается, в тщетной попытке закрыться от испепеляющего потока. Полуангелу и псайкеру плохо; их силы уходят не только на сдерживание самих себя, на то, чтобы не дать своим телам сдаться и убежать, но и на удержание беснующегося титана, и с каждым мгновением это делать все сложнее. Они уже не могут мыслить, не могут воспринимать окружающий мир, они не способны вспомнить самих себя. Вся их вселенная съеживается до мнимого ослепительно яркого света, что испаряет кожу, сжигает мясо и обугливает кости.

И так проходит еще три бесконечно длинных секунды. А потом керамический щит окончательно теряет прочность и рассыпается на куски.

Шут обнаружил себя, стоящим в обширном полутемном помещении. Справа находились компьютерные терминалы, слева — дверь выхода. А прямо перед ним возвышалась темноволосая женщина средних лет в белом лабораторном халате и с рассерженным лицом.

— Повтори еще раз, что ты сказала, — холодно проговорила она.

— Старая ведьма, — высоким детским голосом сказал Шут.

— Ты не должна никого называть старой ведьмой, — резко бросила женщина.

— Но директор тоже так тебя называет, — с искренним удивлением возразил Шут. — "Старая ведьма не сдается". Или "Старая ведьма, пусть просто делает свою работу". И еще "Старая ведьма бесполезна". Вот я и решила тебе об этом сказать, ведь ты не знаешь этого. Старая ведьма.

Лицо женщины перекосилось от ярости. Она сделала шаг вперед, сжимая руки в кулаки.

— Заткнись! — рявкнула она.

— Почему, старая ведьма?

Женщина испустила тихое рычание и вдруг с неожиданной силой обеими руками схватила Шута за странно тоненькую шейку.

— У тебя будет замена! — прошипела она. — Как и у меня!

Ее руки сжимались все крепче, и в глазах Шута стало темнеть от кислородного голодания. Он попытался вырваться, но его тело было маленьким и слабым, а гнев придал женщине такую силу, что он не мог даже шевельнуться.

"Почему она делает это со мной?!" — бьется в мозгу паническая мысль. — "Я не сделала ничего дурного, я просто сказала что слышала. За что?.."

Поле зрения сужается, его полностью заполняют два полных ярости и боли глаза. Темная пелена заволакивает мир, и все звуки быстро затихают. Последним отчаянным усилием Шут пытается позвать на помощь директора, но не может издать даже хрипа. Смерть сильна, беспомощный ребенок быстро уступает ей.

Сгущается тьма, и время останавливается. В этой тьме нет ничего, ни материи, ни звуков, ни запахов. Шут не понимает, что происходит, пытается высвободиться, но обнаруживает, что не может шевельнуться, потому что тела у него тоже нет.

Шут стоит посреди шумящего ночного леса, верхушки деревьев которого едва достают ему до пояса. Он спокойным взглядом окидывает окружающий его пейзаж, любуясь своим творением, своим миром. Где–то вдалеке слышны голоса населяющих его мир животных, но они не беспокоят его. Он здесь — вершина и основа всего сущего. Начало и Конец. Внезапно его внимание привлекает странная точка в небе. Даже его совершеннейшее зрение еще не видит ее, но он чувствует ее присутствие. Чуждое присутствие. Точка стремительно приближается, и спустя какое–то время ее уже можно различить в ночном небе. И чем она ближе, тем более явно ощущается враждебность этого объекта. Шут вздергивает голову к небу и испускает протяжный рев, который моментально распугивает всю живность вокруг. А потом он пускается в путь. Очень скоро этот объект коснется поверхности его мира. И тогда этот ПРИШЕЛЕЦ пожалеет, что вторгся сюда…

Они смотрят на свое тело, еще недавно могучее и крепкое, а теперь искалеченное и покрытое оплавленными титановыми пластинами. Грудь буравит сфокусированный поток плазмы, и лишь удерживаемое из последних сил АТ-поле не дает ему нанести смертельное ранение. А где–то впереди маячит крохотная на таком расстоянии но от того не менее угрожающая фигура их врага — Ангела.

Спустя мгновение у них за спиной ухает позитронное орудие. Заряд антивещества на сверхзвуковой скорости несется к Рамиэлю, и на этот раз поражает цель. На мгновение ночь освещает вспышка аннигиляции, Ангел дергается и начинает медленно заваливаться на бок, через несколько секунд слышится оглушительный взрыв, но главное — пропадает испепеляющий поток. А потом мир заливает темнота.

Шут попытался приоткрыть один глаз, и спустя несколько минут это у него даже получилось. Затуманенному фантомной болью взгляду открывались небольшой участок земли и собственная рука, почему–то сильно покрасневшая. Он с некоторым сомнением попробовал шевельнуть пальцами, не будучи полностью уверенным, а действительно ли эта рука — его, или он все еще блуждает в закоулках объединенного разума. Пальцы шевельнулись, хоть и с трудом. На большее сил уже не оставалось, даже на то, что бы окинуть внутренним зрением поле боя. Интересно, кто победил? Наверное, все–таки они, раз уж сам Шут все еще жив, хотя и порядком потрепан. Если так, то можно даже подняться на холмик и полюбоваться видом поверженного Ангела. Правда, для этого придется для начала подняться, что как минимум затруднительно.

С раздолбанной в клочья огневой позиции не доносилось ни звука. Оба Евангелиона ощущались деактивированными, да и то как–то слабо. Люди, понемногу стягивающиеся для эвакуации пилотов, вообще едва ощущались. Неимоверным усилием воли Шут дотащил руку до лица и посмотрел на оставшиеся на пальцах едва заметные кровавые пятна.

"Второй раз за день. Если так пойдет дальше, я откину копыта и без помощи Ангелов или спецслужб", — мрачно подвел итог Шут. — "А ведь я уже давненько так валяюсь, раз кровь успела свернуться".

Про притупление псайкерских способностей после перенапряжения или физических травм Шут прежде не слышал. Хотя… если поднять что–то сильно тяжелое — вылезет грыжа. Почему бы похожему эффекту не распространяться на мозги? Ладно, сейчас про это думать нет ни сил, ни желания. Сейчас есть куда более важная задача — встать на ноги и добраться домой до того как наступит утро. Это трудно, почти невыполнимо, потому что все энергетические ресурсы организма полностью истощены. Но если он останется здесь, его рано или поздно обнаружат, и начнутся совершенно неуместные и ненужные расспросы. А значит надо протянуть руку вперед, уцепиться ватными пальцами за траву, подтянуться. Повторить тоже самое другой рукой, и стараться не вопить, когда по застывшему телу тысячами огненных струек начинает расходиться кровь. А после этого надо подобрать обе руки под себя, и попытаться оттолкнуться от земли. Да, с первого раза ничего не получилось. Но голоса людей пока еще звучат далеко, есть время собраться с силами и сделать еще одну попытку…

Глава 8: Свет, усталость и таблетки

Кабинет начальника Второго Отдела.

Цуруми сидел за заваленным бумагами столом и, со скрежетом в зубах, раз за разом прогонял на экране компьютера записи внутренних камер наблюдения. Основным персонажем этих записей был уборщик Александр Ларкин, принятый на работу полтора месяца назад и с тех пор не замеченный ни в чем подозрительном. Хотя нет, в свете некоторых событий его действия выглядели очень подозрительно. В первую очередь тот факт, что в свой выходной он был замечен в Геофронте, и в то же время было зарегистрировано излучение в фиолетовом спектре. Вспышка излучения была очень кратковременной, точно локализовать эпицентр просто не успели. Но Ларкин, являющийся одним из подозреваемых на клеймо "серафима", определенно появился в штаб–квартире, не имея на то причин, и в зоне приблизительного расположения эпицентра было обнаружено тело одного из техников, скончавшегося от перелома шеи. Смерть эта была очень похожа на несчастный случай, о чем было официально объявлено. Или кто–то очень хотел, что бы это было похоже на несчастный случай. Старый разведчик доверял своему чутью, и в случае с этим уборщиком оно буквально вопило "Опасность!". Цуруми устало откинулся на спинку кресла, перебирая в памяти накопленные факты.

Первое: как установила беглая экспертиза, не смотря на американские имя и фамилию, и вопреки официальным фактам биографии, у Ларкина не западноевропейский тип лица. Его знакомый из JSSDF, проводивший анализ, был готов поставить свое месячное жалование на то, что этот тип — славянского происхождения. Одно это здорово подстегнуло Цуруми, поскольку русских он терпеть не мог еще со времен службы в разведке. Конечно, это можно было списать на то, что у Ларкина в предках были российские эмигранты, но притянутые за уши допущения — первый враг аналитической работы.

Второе: Ларкин впервые появился в Токио‑3 спустя две недели после нападения Третьего Ангела. И в тот же день устроился на работу в NERV. Подозрительно потому, что именно тогда начался массовый отток населения из города, и приезжих было крайне мало, да и те — больше по необходимости. В какой–то момент Цуруми позавидовал русским, имеющим обширную практику создания "закрытых" городов.

Третье: Ларкина сразу допустили до работы в ангаре Евангелионов. Впрочем, этому было объяснение — когда на этот счет расспросили его непосредственного начальника, тот ответил, что в ангаре еще никто почему–то не выдерживал больше месяца работы, писали прошение о переводе, и потому постоянно не хватало людей. Слова Камимуры подтвердились в архиве отдела кадров, где подобных прошений скопилась за пять лет активной работы NERV приличная папка. А ведь этот хоть и гайдзин а уже вот сколько держится и пока не ноет, что Евангелионы на него смотрят. Не обычна такая психологическая стойкость для выпускника старшей школы.

Четвертое: Ларкин не имеет контактов среди коллег и соседей по жилому блоку. В смысле вообще. С момента установления за ним слежки прошло уже три недели, однако в рапортах приставленных к нему агентов не было никаких сведений о его бытовом круге общения. Вместе с тем, он был замечен в разговорах дружеского характера с пилотом Евы‑01, Икари Синдзи, а так же однажды имел короткую, но весьма эмоциональную беседу с капитаном Кацураги. На этом список лиц, с которыми общается объект, заканчивается, исключая продавцов в магазинах. Это при том, что подозреваемый не производит впечатления хикикимори.

Пятое: обыск в служебной квартире Ларкина дал довольно странные результаты. Там не было не только оружия, которое изначально искали, но так же каких–либо личных вещей, мебели и предметов повседневного пользования, кроме самых необходимых. Фактически, в ней не обнаружилось вообще ничего, кроме базового набора "под ключ", предметов гигиены и нескольких комплектов одежды. Причем один из проводивших обыск сотрудников указал на полях своего рапорта, что его "холостяцкая берлога по сравнению с этим местом — номер люкс". Весьма нетипичный быт для молодого человека, как минимум нетипичный.

Подозрительно? Однозначно. Является ли данный объект "серафимом"? Скорее всего, нет. Цуруми еще раз бросил взгляд на остановленную видеозапись. Ларкин был на ней виден четко и ясно, никаких искажений или замутнений, вызванных АТ-полем, не наблюдалось. Не наблюдалось их и на камерах, которые деятельные сотрудники Второго Отдела рассовали как в жилище подозреваемого, так и на его стандартном маршруте следования до работы. Кроме того во–первых, ни в чем противозаконном или асоциальном (кроме патологической необщительности) Ларкин замечен не был — прибывал на службу вовремя, общественный порядок не нарушал, с начальством держался подчеркнуто вежливо, строго следуя традиционному этикету. Единственный выбивающийся из рамок полной нормальности эпизод был на следующий день после атаки Пятого Ангела — Ларкин сказался больным и не явился на работу. Во–вторых, повседневное поведение так же вписывалось в рамки нормального. Утром на работу, вечером с работы, иногда — проход по магазинам, после работы — только ужин и сон. Выходные тоже в основном посвящались сну, реже — прогулки на открытом воздухе в малолюдных местах. Наконец, Ларкин довольно часто контактировал с обоими пилотами, но при этом не совершал никаких действий, которые можно было бы истолковать как агрессию. Правда, в одном из докладов высказывалось предположение, что ВОЗМОЖНО он сторонится Первого Дитя, но если подумать, этим грешила половина персонала NERV.

В качестве последнего козыря Цуруми припряг к делу Акаги, заставив ее провести ДНК-экспертизу волос Ларкина, найденных в его квартире. Результат был удручающ — не считая врожденной латентной предрасположенности к эпилепсии и шизофрении, подозреваемый на генном уровне оказался самым обычным человеком. Узнав об этом, Цуруми едко поинтересовался у Акаги, чем вообще "серафим" должен отличаться по ее мнению от человека. Та ответила гениально просто: "Он способен генерировать АТ-поле". Вот сам бы он ни за что не догадался! За что вообще этим головастикам деньги платят?!

В общем, дело в очередной раз уперлось в тупик. Для очистки совести Цуруми отослал ориентировки на Ларкина в криминальную полицию, но и там его ждало разочарование — никого похожего в их базах не числилось. В итоге картина складывалась двусмысленная: парень явно не тот, за кого себя выдает, но при этом с виду никакой угрозы безопасности NERV не представляет. Кроме того, документы у него все в порядке, запросы в соответствующие инстанции подтвердили это. Цуруми скрипнул зубами. На деле все выглядело замечательно, формально он мог вообще махнуть на этого уборщика рукой, оставив его нестыковки в личном деле на растерзание отделу кадров. Но инстинкты вопили во все горло, что упускать его из поля зрения нельзя ни в коем случае, да и не хотелось Цуруми спускать на тормозах проблему убийцы с паранормальными возможностями.

Начальник второго отдела потер уставшие глаза и искоса глянул на часы. Полдевятого вечера, нормальные сотрудники давно разошлись по домам. На постах оставались только дежурные оперативники да охрана, уже привыкшая к новому утяжеленному обмундированию. Интересно, а этого вообще хватит, если "серафим" решит проникнуть в NERV силой? Против Ангелов были бессильны управляемые ракеты и крупнокалиберные снаряды. А учитывая разницу в масштабах, АТ-поле "серафима" так же может оказаться непробиваемым для пистолетных патронов, пусть и крупного калибра. И что тогда делать? Надеяться на пулеметные турели? Они расставлены слишком редко. Цуруми почесал подбородок. Если противник находится вовне — это опасно, но когда он внутри — это опасно вдвойне. Будь его воля, он бы ликвидировал всех подозреваемых, что присутствовали в штаб–квартире в день атаки Пятого Ангела, но Командующий почему–то не дал разрешение на эту акцию. Откуда в Икари проявилось такое человеколюбие, Цуруми решительно не понимал, но оспаривать прямой приказ начальства не решился. А это значило, что отделу контрразведки предстояло продолжать играть в детективов.

А что тут можно сделать? Да ничего по сути дела. Слежка за всеми подозреваемыми без алиби в количестве пяти человек ведется, об обнаружении АТ-поля в фиолетовом спектре докладывают незамедлительно, дополнительные меры безопасности приняты. По сути, Цуруми сделал все, что было в его силах, и теперь ему оставалось только ждать. Конечно, можно было вызвать каждого на допрос с пристрастием или просто спровоцировать, но тут опять же был прямой приказ Командующего ограничиваться только слежкой. Продиктованный, очевидно, опасениями излишне бурной реакции "серафима" на провокацию. Он потянулся в кресле и вывел на экран компьютера личные дела всех фигурантов данного дела.

Номер первый: Такэо Орисима, бухгалтер. Сорок восемь лет, женат, двое детей. Семья после атаки Третьего Ангела съехала в Токио‑2, Такэо остался, мотивировав свое решение тем, что в столице бухгалтеру работу найти сложно, а тут оклад в полтора раза выше чем в среднем по стране. Но от греха подальше написал прошение о выделении комнаты в жилом блоке Геофронта, каковое было удовлетворено. Цуруми внимательно осмотрел фотографию Такэо. С монитора на него смотрел полный человек в круглых очках, с небольшой лысиной, высокого роста, но с рыхлыми от сидячей работы мышцами. Представить, как этот добропорядочный семьянин и любящий отец хладнокровно расстреливает в упор группу подростков, Цуруми не мог, хотя и старался. Впрочем, внешность она обманчива, да и алиби у него не было ни в одном случае.

Номер второй: Сакё Комацу, старший научный сотрудник. 35 лет, женат, один ребенок. Эти экстремалы, даже после трех нападений Ангелов продолжают проживать в Токио‑3. Хотя возможно, им просто некуда уезжать. Сам Сакё выглядит довольно крепким, к тому же в школьные годы состоял в школьном клубе кен–до. То есть физическую возможность имел. Куда сложнее с мотивами, и особенно — с моральными возможностями, поскольку Сакё страдает сильной гемофобией.

Номер третий: Фуминори Накамура, спасатель. 41 год, разведен, детей нет. Тоже очень высокий для японца человек мускулистого сложения, серьезно занимается дзю–дзюцу. До приема на работу в NERV служил в береговой охране, имеет служебные поощрения и хвалебные рекомендации бывшего начальства. Из неприятного — медицинской карте значится нервный срыв двенадцатилетней давности, после смерти единственного ребенка. Подробностей найти не удалось, но по непроверенным данным, его сына убил наркоман, что бы достать денег на дозу. Чем не причина затаить ненависть на маргинальные слои общества? Правда, психологические тесты, обязательные для персонала с его уровнем допуска, показывают полную устойчивость, но если вероятность один на миллион — это все равно не ноль.

Номер четвертый: Ямада Тоширо, уборщик. 20 лет, холост, детей нет. В прошлом — волейболист юношеской национальной лиги, ныне прозябает на низкооплачиваемой должности. О родителях сведений немного, точно известно, что они хорошо обеспечены и что судьбой сына они не интересуются. Был отчислен из колледжа из–за конфликта с куратором, вроде даже судился, но не помогло. По докладам агентов наружного наблюдения, имеет склонность к употреблению алкоголя и случайным половым связям. Психиатрический анализ показал наличие маниакально–депрессивного психоза в форме, не требующей врачебного вмешательства. Как и все прочие, имел возможность, и у него лучше с мотивами — мозги в один прекрасный момент у него могло просто переклинить.

Ну и наконец, номер пятый: собственно Александр Ларкин, так же уборщик. По документам — 18 лет, но в свете прочих фактов — скорее всего старше, хотя черт разберет этих гайдзинов. Опять же холост, детей не имеет, сирота, единственный ребенок в семье. В школе ничем не выделялся, состоял в кружке каллиграфии. Ага, состоял он. А что тогда кандзи в его исполнении больше похожи на случайные кляксы? При желании, в прочем, это можно объяснить тем, что его в кружке научить за три года так ничему и не смогли. Так, тут есть копия аттестата. Странно, что при таких отметках он ухитрился завалить вступительные экзамены. Группа крови — третья, резус отрицательный — тут все как у людей. Согласен пожертвовать органы в случае смерти, ишь какой альтруист. Стандартная медицинская страховка, особых отметок о хронических болезнях и травмах нет. Медицинское освидетельствование и психологическую проверку, как неквалифицированный персонал, не проходил, так что более подробных сведений нет. Если не считать нестыковок его официального происхождения и генотипа — вполне обычный ронин. Но именно эти нестыковки приковывают к себе самое пристальное внимание. Ах да, вот еще в последней строчке предварительный вердикт психиатра — шизоидное расстройство личности.

Что имеем на выходе? Личность с темным прошлым, весьма вероятно — с очень хорошей липой вместо документов, с психическим расстройством и имевшая возможность совершить все эти убийства. Единственный, кто не мог получить рекомендаций от людей, знавших его на протяжении многих лет. Что хуже — нет никаких объяснений, почему убийца поступал именно так. Это однозначно не почерк серийного маньяка. Но и на четко спланированную работу профессионала тоже не похоже. Нечто не укладывающееся в рамки обычного и даже девиантного человеческого поведения. Если конечно верно то, что наш клиент, не смотря на свои способности, все–таки человек. А если он НЕ человек? Цуруми потер лоб. Работа оставляла ему мало времени на повышение эрудиции, но он все–таки знал, что поведение даже обычных животных вроде собак в рамки человеческой психологии не укладывается. Так почему в эти рамки должно укладываться поведение той странной твари, что они ищут? Причин для этого нет, а это делает присутствие Ларкина в NERV еще более опасным, поскольку его действиям нет объяснения, их невозможно предсказать, не ясны его цели. Сейчас он смирно драит полы, раскланивается с начальством и делится с Третьим Дитя рецептами превращения полуфабрикатов в нормальную еду, но в следующее мгновение может без всяких видимых предпосылок превратиться в машину разрушения, вроде этих ваших Ангелов. Цуруми сделал зарубку в памяти — дать агентам наружного наблюдения указание ликвидировать Ларкина любыми доступными средствами при совершении им любых действий, не свойственных человеку.

Что еще можно сделать? Можно ненавязчиво устроить ему медобследование, после которого ему пропишут нейролептические препараты с целью повышения его адекватности. Однако если он и правда не человек, неизвестно как они на него подействуют. Можно спровоцировать его на какое–нибудь нарушение и попросту уволить. Хотя неизвестно, что он в таком случае выкинет. Черт, куда ни кинь — все одно натыкаешься на полную непредсказуемость последствий. А что в таком случае требуется? Требуется максимум информации об объекте, дабы составить прогноз с достаточной долей вероятности. Хорошо, тогда новая задача: откуда взять информацию без ведома объекта? Медосмотр дело хорошее, но этого не достаточно. Скрытые камеры и микрофоны показали свою несостоятельность. Цуруми напряженно задумался, и среди нейронов молнией промелькнула идея.

"Хе–хе, Ватару, да ты просто гений!" — он поднял трубку служебного телефона и набрал номер, который знали считанные люди на планете.

— Алло. Соедините меня с генералом Клэнси.

* * *

Ангар Евангелионов, четыре дня спустя.

Вышагивая по ангару Евангелионов с поломойкой и потирая красные от недосыпания глаза, Шут не переставал нервно коситься на Еву‑00. С момента уничтожения Рамиэля времени прошло уже немало, и с тех пор Шут появлялся на рабочем месте в постоянном ожидании того, что Нулевой решит отомстить за все хорошее и не очень. Однако, вопреки опасениям, гигант в отсутствие внешнего питания оставался безмятежен, зато проблемы подкрались с другой стороны.

Во–первых, исключая помощь Рей в пилотировании, Шут по сути дела был бессилен что–либо сделать для предотвращения грядущей катастрофы. Ликвидировать Командующего Икари было бессмысленно — SEELE просто прислали бы ему замену. Уничтожить Евангелионы и Копье Лонгиния, необходимые для инициации Третьего Удара, не представлялось возможным, да и нельзя этого было делать — как–никак, от Ангелов надо было как–то отбиваться. Единственной здравой идеей, которая могла дать какие–то положительные плоды, была физическая ликвидация SEELE. Проще говоря, найти всех тех, кто управляет NERV и тихо перерезать. Реализации этой благой затеи мешало то, что никто не знал, где же их собственно искать. Не знал даже командующий Икари, хотя его память Шут просмотрел в первую очередь. Удалось нашарить только несколько имен, что стало поводом для похода в интернет–кафе. Где его ждал жесткий облом — мировая Сеть тоже не знала, кто такие члены SEELE и где их искать. Один лишь этот факт был серьезным поводом для фрустрации.

Во–вторых, Второй отдел начал очень серьезно под него копать. Если камеры и микрофоны по всей комнате не доставляли особых неудобств, то наступающие на пятки нервные во всех смыслах агенты в штатском с крупнокалиберными автоматами в как бы случайных кейсах и сумках серьезно действовали на нервы. Избавиться от них было возможно, но нельзя — его бы моментально из подозреваемых перевели в категорию смертников, и какое бы преимущество ему не давали психические способности, в одиночку противостоять армии прекрасно обученных головорезов с лучшей на планете технической поддержкой он не мог. Оставалось только стараться не оглядываться на них поминутно, отводя душу по вечерам с помощью дешевого магнитофона, с садистским удовлетворением заставляя слухачей "наслаждаться" полной дискографией группы "Carcass". Все–таки, надо было что–то сделать еще тогда, когда в первый раз встретил Цуруми в коридоре NERV, а теперь уже поздно куда–то вмешиваться — слишком много народу подключено к делу. Так что приходилось вести себя тише воды ниже травы, вести себя вежливо и по возможности — незаметно промывать мозги агентам, что бы не хватались за оружие чуть что.

Третьей и четвертой проблемами были Рей и Синдзи соответственно. Собственно, проблемой была даже не сама Рей, а ее требование (если не сказать приказ) помогать ей. Единственный на данный момент эпизод такой помощи обошелся Шуту в несколько часов предкоматозного состояния, пропущенный рабочий день, вычет из зарплаты и подскочивший на десяток пунктов градус паранойи у Цуруми. Между прочим, даже спасибо не удосужилась сказать, да что там спасибо — за три недели ни разу во сне не явилась. Ну да ладно, ночью работник физического труда должен спать, а не вести беседы с богинями планетарного масштаба. Сложность же с Синдзи была в том, что его запасы решительности, видимо, иссякли после вытребованного жалования. Пару недель после операции он ходил пришибленный, даже больше чем обычно. Когда Шут решил прочитать, а чем собственно дело, его ждал большой сюрприз. Который заключался вовсе не в том, что Синдзи чувствовал себя виноватым за промах первым выстрелом, вследствие чего пострадала Аянами ("Ангелочка тебе жалко, а меня не жалко, поганец…") а то, что она ему в тот вечер улыбнулась! Она! Ему! УЛЫБНУЛАСЬ! Когда Шут впервые увидел эту картинку в его памяти, то ближайшие пять минут боролся с соблазном побиться головой об стену. Следующие пять минут ему хотелось прыгать от радости — его план начал действовать без каких–либо усилий! Однако в скором времени ему уже хотелось выть на луну — предпринять какие–либо последующие действия Синдзи даже в голову не приходило. Когда же Шут в следующей беседе намекнул ему на возможные отношения с Рей, тот вовсе покраснел, смутился и перевел разговор на Кацураги и вечный свинарник в ее комнате. В любых других условиях Шут бы давно дал ему установку "я–не–боюсь-никого–и–ничего-я–самый–крутой-на–свете", но тут вмешивалась пятая проблема — Икари Юи, она же Ева‑01.

После уничтожения Рамиэля в общении с ней, до сих пор носившем несколько односторонний характер, начали проявляться какие–то подвижки. О высокоинтеллектуальных беседах речи не шло, но, по крайней мере, она стала отзываться на его мыслефразы едва заметными эмоциональными колебаниями. Вот только отзывы эти были далеко не благодушными, и хотя и не шли ни в какое сравнение с предвечной ненавистью Нулевого, но ментальное присутствие Шута ее явно раздражало. В полной мере возможности тела Евангелиона она использовать не могла, а потому после первой удачной "беседы" Шут отделался легкой головной болью. Похоже, никого кроме своего сына она признавать не желала, и подвижек на этом фронте ожидать не приходилось. Что, кстати, исключало возможность ментального воздействия на Синдзи, поскольку это оставляло в разуме реципиента определенный след, и Юи могла просто послать его, "почуяв" Шута. На сим было решено до поры до времени оставить бедную женщину в покое, пока не представится более удачный момент для конструктивного диалога.

Но самой главной своей проблемой Шут считал зачастившие в последнее время ночные кошмары. Они являлись каждую ночь, настолько яркие и реалистичные, что он просыпался среди ночи в холодном поту, судорожно стискивая в руках простыню. Как правило, после пробуждения от них оставались только неясные смутные видения, но иногда определенные моменты врезались в память, и тогда следующие дни было страшно просто ложиться спать.

Эти сны были разнообразны по содержанию и сюжету. Где–то Шуту виделась ледяная пещера, скудно освещенная лишь странным белесым сиянием, и царивший в ней холод буквально вымораживал кровь. Иногда ему являлась странная емкость, заполненная желтоватой жидкостью, которая заполняла рот и легкие, и тогда он просыпался, чувствуя, что захлебывается. Пару раз он видел темноту, раздираемую лишь воем сирены, и чуял острый, тошнотворны и притягательный запах крови. Однажды ему привиделся заброшенный дом, заваленный окровавленными телами подростков, которых он одновременно знал и не знал. Как–то он видел даже погребенный под снегом полуразрушенный лагерь; дул шквальный ветер и страшно болело полуразорванное неудачно упавшим обломком балки тело, а над горизонтом медленно раскрывались четыре сияющих неземным светом крыла. И так далее, без конца. Кошмары были разнообразны, но заканчивались всегда одинаково, превращаясь в два горящих ненавистью глаза и руки, изо всех сил стискивающих горло. И спустя мгновение Шут спросонья окидывал свою комнатушку расширившимся от ужаса глазами, раз за разом переживая предсмертную агонию Аянами Рей. И поделать ничего с этим не получалось, успокоительное и снотворное просто не оказывали на измененный организм псайкера никакого эффекта. А когда наступало утро, наваливались вялость и мигрень. Винил Шут в таком положении вещей исключительно Рей, затащившую его в самое пекло боя с Рамиэлем. Винить самого себя за то, что он добровольно принял на себя основной удар, было ему не с руки.

По ангару разнесся гудок, возвещающий конец смены. Шут с облегчением выключил поломойку, загрузил швабры на тележку и поволок все свое хозяйство к подсобке. Избавившись от рабочего инвентаря, он уже на выходе мельком глянул на слегка сдвинутую половую плитку в углу, где покоилось его оружие, и отправился в раздевалку.

Одевался Шут аккуратно, что бы ничего не заподозрили вездесущие камеры. Дело было в том, что без привычной тяжести пистолета в кармане или хотя бы ножа за плечом Шут чувствовал себя… ну не то что бы голым, но неуютно. Пару дней он еще сопротивлялся этому чувству, но под конец извечная паранойя взяла верх и теперь его карманы и рукава были наполнены самыми прозаичными предметами, которые при желании превращались во вполне себе орудия упокоения ближнего своего. Во внутреннем кармане куртки лежала толстая гитарная струна, купленная в музыкальном магазине, концы которой привязаны к ручкам от детской скакалки — при правильном набрасывании петли на шею даже не душит жертву, а буквально разрезает плоть. В подкладке каждого рукава было спрятано по заостренной точильным бруском короткой велосипедной спице. Пусть их металл был довольно мягким, но на один удар в глаз или горло их бы хватило, а большего и не требовалось. Еще один карман был занят небольшим мешочком с шариковыми подшипниками. Замечательная вещь, если нужно оперативно разорвать дистанцию с недружелюбными преследователями. Так же Шут завел привычку всюду носить с собой стеклянную бутылку с колой. Пить он ее не собирался — здоровье не казенное — но зато она легким движением руки об асфальт превращалась в годное подобие ножа. Всего этого внушительного арсенала не хватило бы что бы отбиться от нескольких противников с огнестрелом, но зато появлялась возможность отбиться от случайного хулиганья без применения пси–сил — их Шут, после того как узнал про "АТ-поле в фиолетовом спектре", старался без крайней нужды не использовать.

Потирая тихо ноющую с левой стороны голову, он, наконец, выбрался на улицу. Уже без удивления засек в паре сотен метров от выхода агента. Невольно он даже пожалел мужика. Столько лет корячиться в полиции, со времен стажировки забыть слова "выходной" и "отпуск", а потом угодить под сокращение и, что бы дочь не вылетела за неуплату из престижного колледжа — продаться с потрохами в эту паршивую контору, выполнять грязную и нудную работу, с которой справится даже дрессированная овчарка. Шут тряхнул головой. Определенно творилось что–то странное. Раньше его предел чувствительности был намного ниже. Он закрыл глаза, осторожно "вглядываясь" в мерцание психических огней. Те выглядели куда ярче обычного, и их было больше, намного больше. В поле зрения теперь попадали все, кто был ближе пятисот метров, не меньше. А стоило Шут немного напрячь слух, как в мозг хлынул настоящий хор психических голосов, принадлежащих окружающим людям, пока еще тихих, но уже неостановимых. Означать это могло лишь одно — его силы стали возрастать.

И тут у него от ужаса скрутило внутренности. Только выработанной за годы выдержкой он не дал себе рухнуть на колени прямо посреди вечерней улицы. Из глубин памяти зловеще выплыл образ Арлекина, каким он его встречал в последний раз — вечно измотанного нескончаемой головной болью, измученного бессонницей, отчаянно цепляющегося за последние крохи рассудка, подтачиваемого собственной колоссальной психической мощью и нескончаемым ослепительным потоком ощущений.

"Только не это, не хочу закончить так же! Даром мне такая сила не нужна, не надо!"

Ослепительный свет людских душ лился отовсюду, вызывая тупую боль во лбу. Голоса впивались в мозг тысячами игл, не давая сосредоточиться. Среди них невозможно было вычленить что–то конкретное, они перемешивались между собой, сливались, порождая совершенно невообразимые формы и образы. Некий швейцарский психолог отдал бы правую руку за это зрелище, но Шуту было не до того.

"Да что же такое… почему это происходит… все ведь в порядке было, только что буквально…"

Он лихорадочно рылся в памяти, пытаясь вспомнить способы, которыми Арлекин сопротивлялся этому кошмару. Спиртное?

"Не годится — оно наоборот усиливает восприятие".