Помоги проекту - поделись книгой:
— Но как ты пробрался в покои? — удивился принц.
— Я — Слыш, — пояснил Голукс, — вернее, герцог так считает. Никогда не доверяй шпиону, которого не можешь увидеть. Я очень стар, но герцог наш хромее, я очень мал, но герцог холоднее. Ах, он не глуп, но я его умнее, довольно мудр, но я, ей-ей, мудрее.
Покинувшее было принца мужество постепенно возвращалось.
— Мне кажется, ты самый замечательный на свете человек! — воскликнул он.
— Кто мнения меняет каждую минуту, не отличит жирафа от верблюда, — назидательно изрек Голукс и нахмурился. — У нас осталось лишь восемь часов и еще девяносто на поиски драгоценных камней.
— Ты сказал, что в запасе у тебя имеются иные планы, — напомнил принц.
— Какие такие планы? — удивился Голукс.
— Ты не объяснил, — вздохнул Цорн.
Голукс сосредоточенно смежил веки и стиснул руки. Подумав, он сказал:
— Тут поблизости, не далее чем за сорок часов ходьбы отсюда, потонул корабль с сокровищами. Но, держу пари, герцог уже порыскал по палубам, порылся в поклаже путешественников и похитил сокровища.
— Похоже на то, — печально промолвил принц.
Голукс подумал еще немного.
— Если бы шел град, мы могли бы покрасить его кровью в красный цвет, а потом превратить в рубины.
— Но града нет, — заметил Цорн.
Голукс глубоко вздохнул.
— Похоже на то.
— Задание слишком сложное, и мне его не выполнить, — печально признал принц.
— Я могу исполнить множество задач, которые никак нельзя исполнить, — возразил Голукс. — Могу найти я вещь, которую не вижу, и увидать предмет, который не могу найти. Тебе понятно, что это за вещи? Так вот: то, что могу найти я, но не вижу — время, а то, что вижу, но найти не в силах — то яркое пятно перед глазами. Еще умею я почувствовать предмет, который я потрогать не могу, и тот предмет потрогать я могу, который чувствам не дается. Что ж первое и что второе? Ты догадался? Первое — печаль и горе, второе — сердце бедное твое. Ах, милый принц! Что станешь делать ты без Голукса? Ответь мне! Скажи: «Без Голукса не выйдет ничего!»
— Ничего! — покорно подтвердил принц.
— Отлично! Итак, ты беспомощен, и я помогу тебе. Я говорил, что в запасе у меня имеются иные планы, и я вспомнил об одном. Тут есть старуха, которой стукнуло восемь и еще восемьдесят лет, так вот, она одарена диковинным даром. Когда она плачет, что катится по ее щекам, как ты полагаешь?
— Слезы, — ответил Цорн.
— Драгоценные камни, — торжественно сообщил Голукс.
Принц удивленно уставился на него.
— Но это немыслимо и неправдоподобно, — заметил он.
— Не понимаю, почему? — удивился Голукс. — Даже маленькая устрица жемчуга готовит шустро. Ни глаз, ни рук, ни инструментов, но вот тебе жемчужина — в момент. А что такое эта крошка? Так — хлюп от хлюпа, просто вошка. Так почему же нам старуха не принесет камней без звука?
При упоминании хлюпа принц припомнил Тодала и почувствовал, как у него похолодели пяты.
— А где проживает эта потрясающая женщина? — спросил он.
Старичок скорбно простонал:
— Через горы и потоки, между бурей и грозой путь лежит наш непростой. А избушка у старушки где-то то ли очень низко, то ли страшно высоко, в общем, вспомнить нелегко. Но запомнил я отлично то, что зрением обычным домик тот не увидать и старушки не сыскать, — он перевел дыхание и продолжал: — Надо найти надежный путь. Дорога туда и обратно должна занять у нас девяносто часов, или чуть больше, или чуть меньше. То ли это вот та дорога, то ли вот эта. Помоги-ка вспомнить.
— Как я могу тебе помочь? — удивился принц.
— У тебя есть роза, — сказал Голукс, — вынь ее и подними повыше.
Принц достал розу, поднял ее, и стебель цветка медленно и плавно повернулся, а потом замер.
— Вот наш путь! — воскликнул Голукс, и они резво припустили в направлении, указанном нежным цветком.
— Расскажу-ка я тебе теперь о Ягине, — предложил Голукс и начал повествование: — Когда Ягине исполнилось одиннадцать, как-то раз она шла по лесу, собирая ягоды и асфодели, и нечаянно набрела на доброго Гвейна, короля Долины тысячелистников. Нога несчастного короля попала в волчий капкан и накрепко застряла в нем. «Поплачь над моим несчастьем, девочка, — попросил король, — я выгляжу таким нелепым и нескладным с ногой, засевшей накрепко в капкане. Увы, я больше не эрт, потому что утратил свою эртность. Одним мановением пальца или легким хлопком в ладоши я изменял судьбы многих людей, а теперь не в состоянии вытащить ногу из этой западни». — «У меня нет времени на слезы», — объяснила королю Ягиня. Но она знала, в чем секрет капкана, и пришла на помощь Гвейну. Когда несчастная нога неудачливого короля начала потихоньку покидать подлую западню, показался фермер из соседней фермы и принялся подшучивать над Гвейном. Король разгневался и превратил фермера и его жену в кузнечиков, а кузнечики, как известно, выглядят так, будто ноги их всегда в капкане. «Смотрите-ка, девочка освободила мою несчастную ногу! — воскликнул король, — но нога онемела и кажется мне чужой». Тогда Ягиня сняла с него сапог и как следует растерла ногу, пока та не стала снова живой, и король смог самостоятельно передвигаться. За доброту благодарный король наградил девочку даром плакать, когда она роняет слезы, не каплями влаги, а драгоценными камнями. Но люди тотчас услыхали о дивном даре короля, и толпы к девочке стекались, надежды тайные храня. Брели они и днем, и ночью, в жару и в стужу, в зной и в гром, чтоб убедиться им воочию в волшебном, дивном даре том. И чтобы камни им добыть, пришлось девице слезы лить. Она выслушивала страшные рассказы, рыдала, и текли из глаз алмазы. К ней приходили с грустными вестями, и уносили камни полными горстями. Мостки мостили жемчугами, реки текли, полные рубинов, дети резвились и радовались, перебирая разноцветные сапфиры, собаки с хрустом жевали опалы. У каждого павлина в зобе переливалось по меньшей мере по девять алмазов, а у одного, которому разрезали зоб на день святого Хвостария, их оказалось аж тридцать восемь. Росла цена на камни и песок и падала на жемчуга, рубины, алмазы и сапфиры. И наконец, пришел тот срок, когда на тех, кто девочку до плача доводили, штраф или казнили. Ну а потом настал тот час, когда король отдал приказ: костер огромный развели и камни все на нем сожгли. Затем король распорядился: «Я сам велю ей плакать раз в году, и реки жемчугов я в берега введу. Тогда наступит смысл во всем, мы равновесье обретем». Но к сожаленью общему и горю ее тот дар покинул вскоре. И страшные рассказы, полные печали, слез девочки, увы, не вызывали. Что девушку убил дракон, ей рассказали, но в сердце юном не нашлось печали. Разбитые сердца, потерянные дети — нет, не печалило ее ничто на этом свете. Ни днем, ни ночью, ни в жару, ни в стужу — ничто не угнетало больше душу. И так она росла, взрослела, мужала, старилась, хирела. И вот теперь ей восемьдесят восемь и ждет, когда поплакать мы ее попросим. Надеюсь, эта история правдива, — завершил рассказ Голукс. — Ведь ты же знаешь, я все время выдумываю.
Юноша печально вздохнул и промолвил:
— Знаю. Но даже, если твоя повесть и правдива, из нее следует, что Ягиня больше не плачет. Почему же она станет плакать для нас?
Голукс подумал и произнес:
— Я чувствую, она слаба, стара, надеюсь, что печальна и покорна, уверен, что она еще жива, и думаю, что будет жить упорно. А нам теперь придумать надо какую-нибудь повесть помрачней, и будут нам тогда наградой старушки слезы, что сокровищ всех ценней. Подними свою розу, — прибавил он, — по-моему, мы потеряли правильный путь.
Путники пробирались сквозь плотный лес, их обступали могучие, старые деревья, к тому же они попали в густые заросли терновника, и колючие шипы терзали платье и тело принца. Ослепительная молния осветила небо, прогремел гром, и в наступившей полной тьме пропали все тропинки и пути. Принц поднял повыше розу, стебелек цветка покачался, потом повернулся и показал правильный путь.
— Пойдем сюда, — промолвил Голукс, — да, кстати, здесь и посветлее. Он обнаружил узкую тропинку, которая вела в гору. Они пошли по ней и вскоре повстречали Джека-Фата, его платье пестрело заплатами, он весь состоял из лохмотьев и лоскутов. Вот что он рассказал путникам:
— Я поведал печальную повесть Ягине: ни слезинки Ягиня не пролила. О принце, которого съела гусыня, рассказал, но осталась она холодна. Передал о разбитой любви ей рассказ и об умершей девушке в утренний час. Я поведал ей даже про то, что не знает в округе никто: рассказал, как племянницу младшую я потерял. Но Ягиня была холодна, ни слезинки не пролила.
— Да, все это печально, — промолвил Голукс, — и станет, думаю, еще печальней.
— А путь далек, — добавил Джек-Фат, — и будет, думаю, еще длиннее. Тропинка ввысь идет и дальше вьется — выше, выше, выше. Я вам желаю счастья, оно вам пригодится вскоре. — И он исчез в зарослях терновника.
Единственным источником света в густом лесу оставалась молния и когда она сверкала, путники смотрели на розу, следили за движением ее стебелька и следовали путем, который подсказывал цветок. На второй день этот путь привел их в долину. И тут они повстречали Джека-Постника, одежда которого состояла из лохмотьев и лоскутов. Вот что он поведал путникам:
— Я рассказывал страшные были Ягине: ни слезинки Ягиня не пролила. О возлюбленных, сгинувших в моря пучине, но осталась Ягиня, как лед, холодна. О малютках, пропавших в чащобах глухих, и о крошках, украденных в дебрях лихих. Но осталась Ягиня, как лед, холодна, ни единой слезинки не сронила она. — Поведав сию печальную повесть, Джек-Постник добавил: — Темна дорога и становится еще темнее. Высоко хижина, и путь лежит все выше. Желаю счастья вам, я ж счастья не нашел. — И его понурую фигуру поглотили плотные заросли терновника.
Шипы шиповника и колючки терновника становились все жестче и цеплялись все цепче, пока путники пробирались через чащу, где трещали сотни сверчков. А по тропинкам и болотцам лягушки взад-вперед скакали, и квакали ужасно звонко, и лес окрестный оживляли. Над головой кружили мухи, мешались овцы под ногами, брели по лесу, будто духи, стекались с гор они ручьями. А змеи скользкие скользили в потоке быстром, неприметном, казалось, путникам твердили о чем-то древнем и заветном, свои извивы извивая, секреты страшные скрывая. Яркая комета ясным светом озарила небо, и друзья увидели хижину Ягини, высоко висящую в вышине на вершине высокого холма.
— Если она умерла, там могут оказаться чужие, — заметил Голукс.
— Много ли времени прошло с тех пор, как мы покинули замок? — спросил принц.
— Если бы нам удалось собрать слезы за час, мы были бы спасены и счастливы, — ответил Голукс.
— Надеюсь, что она жива и печальна, — промолвил принц.
— А я чувствую, что она умерла, — вздохнул Голукс. — Чувствую это желудком. Я так устал, все по холмам скакал. Идти не в силах, я пропал. Пожалуйста, взвали меня на спину и понеси, как будто я корзина.
Цорн из Цорны взвалил Голукса на спину, и они двинулись дальше.
Глава 6
На холме, где стояла хижина Ягини, было хмуро и холодно. Пропаханные поля пестрели бороздами, проложенными плугом. Крестьянин в красной куртке крался по курящейся борозде, бросая в землю семена. В воздухе витал запах Вечности, слегка смешанный со слабым ароматом сладко благоухающих цветов.
— Ах, нет огня в ее окне, — заметил Голукс, — темно, как в склепе, и становится еще темнее.
— И дыма нету в дымоходе, — добавил принц, — там холодно и будет, думаю, все холоднее.
Голукс прерывисто вздохнул и печально промолвил:
— Но что меня тревожит здесь всего сильнее, то паутины сеть густая, которая опутала оконца, проемы двери, косяки, щеколду.
Принц почувствовал пустоту в темени и тяжесть в пятах.
— Постучи в дверь, — попросил Голукс дрожащим голосом.
Цорн постучал, никто не ответил.
— Постучи еще раз, — закричал Голукс, и принц постучал снова.
И вдруг произошло чудо: дверь приоткрылась и на пороге появилась Ягиня. Она прислонилась к дверному проему и приглядывалась к пришельцам. Принц с удивлением понял, что перед ним совсем не старая женщина: ей можно было дать лет тридцать восемь-тридцать девять. Голукс, как это часто случается со стариками, ошибся лет на пятьдесят.
— Поплачь для нас, — попросил Голукс, — иначе принц никогда не получит в жены принцессу.
— Нет больше слез и нет печали. Я плакала, когда тонули корабли, когда ручьи пересыхали, когда плоды перезревали, когда овечки пропадали. Но нету больше слез и нет в душе печали, — ответила Ягиня, и глаза ее оставались сухими, как пески пустыни, а губы казались высеченными из крепкого камня. — Из этой двери вышли тысячи людей, но ни один из них не нес камней. Добро пожаловать, друзья, но вам помочь не в силах я, — добавила Ягиня.
Принц и Голукс вошли. В комнате стояла кромешная тьма, и они еле разглядели стол и кресло, а в углу нечто, напоминающее сундук, сделанный из дуба и по углам обитый медью. Голукс грустно улыбнулся, а затем печально промолвил:
— Я знаю дикие, ужасные истории, которые заставят плакать даже палача, и из злодея выжмут слезы горькие, и сон дракона страшного смутят. И даже Тодал жуткий зарыдает, когда мои истории узнает.
При имени Тодала прядь волос Ягини побелела и она прошептала:
— Раньше печалилась я и рыдала, когда чья-нибудь свадьба на апрель выпадала. А теперь, если в мае девицу хоронят, ни слезинки Ягиня уже не уронит.
— Ну и ну, у тебя эмоции, как у рыбы, — раздраженно пробурчал Голукс. Уселся Голукс тут на пол и речь свою он так повел: во-первых, гибель короля он описал, но вышло — зря. Потом о детях рассказал, которых удушил Тодал. Но тут опять их ждал провал.
— У меня больше нет слез, — напомнила Ягиня. Тогда ей Голукс рассказал про лягушек в курятнике и про кур в лягушатнике, как разграбили они все чепухятники и разрушили все ерундятники.
— Я больше не плачу, — повторила Ягиня.
— Смотри и слушай! — торжественно промолвил Голукс. — Прекрасная принцесса Саралинда не выйдет замуж за молодого принца, пока юнец не выложит на стол дубовый, перед дядей Саралинды, блестящих тысячу камней бесценных.
— Я бы поплакала для принцессы Саралинды, если бы пришли слезы, — печально вздохнула Ягиня.
Принц, плутая по комнате, приблизился к дубовому сундуку, приподнял крышку и открыл сундук. Яркое сияние наполнило комнату и даже темные углы осветились сияющим светом. В сундуке лежали, светясь и переливаясь, тысячи тысяч драгоценных камней: сапфиры и алмазы, жемчуга и рубины — здесь было все, чего мог только пожелать холодный герцог. Алмазы сверкали, рубины пылали, сапфиры обжигали, изумруды ослепляли. Цорн и Голукс посмотрели на Ягиню.
— Эти камни — добыча смеха, — пояснила она. — Две недели назад я нашла их на кровати, пробудившись поутру, когда мне приснилось что-то смешное. Я так смеялась во сне, что смех вызвал слезы на моих глазах.
Голукс схватил светящиеся сапфиры, потом сгреб искрящиеся изумруды, вереща от возбуждения и восхищения.
— Положи немедленно назад, — приказала Ягиня. — Ты, Голукс, должен понимать, что камни эти — добыча смеха, и нам приходится признать, что слезы тут — одна помеха. Но главного еще я не сказала. Вот что недавно я узнала: как только две недели минет, волшебный дар их вмиг покинет, и вместо сладостных камней здесь будет горьких слез ручей. Сегодня срок тому подходит, волшебный дар из них уходит. Сегодня ровно две недели, как камни я нашла в постели.
Пока Ягиня произносила эти слова, свет постепенно мерк и наконец совсем угас. Опалы опадали, сапфиры съеживались, изумруды истаивали, рубины растворялись, и наконец все драгоценные камни, добытые смехом, со звуком, напоминающим печальный вздох, обратились в слезы. В сундуке не осталось ничего, кроме прозрачного потока, который, казалось, насмешливо подмигивал.
— Ты должна припомнить, — завопил Голукс, — что тебе приснилось и почему ты смеялась, когда проснулась.
Глаза Ягини по-прежнему оставались пустыми.
— Не помню, что приснилось мне и как нашла я камни те в постели, ведь минуло с тех пор уж ровно две недели.
— Подумай! — взмолился Голукс.
— Подумай! — присоединился к нему принц.
Ягиня нахмурилась:
— Я никогда не могу вспомнить, что мне приснилось.
Голукс судорожно стиснул руки и задумался.
— Как я отчетливо припоминаю, добытые слезами камни вечны. И я совсем уж точно знаю, что Гвейна дар — был дар сердечный. Но что он делал, непонятно мне, в такой дали, в чужой стране?
— Охотился, — ответила Ягиня, — насколько помню, на волков.
Голукс нахмурился.
— Люблю я жить согласно логике. И надо мне решить по собственной методике, что в день ужасный произошло, что Гвейна в ярость привело, и почему он слезы предпочел, что в смехе скверного нашел. Ответь на мой прямой вопрос: чем смех настолько хуже слез?
— Когда в капкан король попался, над ним злой фермер посмеялся, — напомнила Ягиня. — Тогда король добавил строго: «Свой дар улучшить я желаю. Печали камни чти глубоко — их вечными я оставляю. Но камни смеха станут шуткой и проживут они минутку».
Голукс застонал:
— Есть одна вещь на свете, которую я ненавижу, это всяческие исправления и улучшения. — Глаза его сверкали все страстнее и он стискивал руки все сильнее. — Попробую заставить ее смеяться, пока она не заплачет, — порешил он наконец.
Голукс поведал Ягине множество прелестных историй о происшествиях, которые произошли или могли бы произойти, но глаза ее оставались сухими, как пески пустыни, а губы казались высеченными из крепкого камня.
— Меня не может рассмешить ничто, случившееся в этом мире, и ничто, что могло бы здесь случиться, — сказала Ягиня.
Голукс улыбнулся:
— Тогда мы подумаем о чем-нибудь, что может еще случиться, но чего никогда не было. Сейчас я что-нибудь придумаю. — И он думал, пока не надумал. Жил на свете дурак очень меткий,
Ягиня засмеялась и смеялась до тех пор, пока смех не перешел в слезы, и семь опалов скатились по ее щекам и со стуком упали на пол. — Она плачет полудрагоценными камнями! — запричитал Голукс. — Попробую еще разок:
Поделиться книгой: