Вечерело. Мы остановились, выбрав для ночлега закуток, образованный двумя уцелевшими стенами когда-то пятиэтажного здания. Поужинали скромно: тушенка, хлеб и термосок с кофе, извлеченные из рюкзачка, предусмотрительно захваченного Айлин, полностью исчерпывали наше меню. Сам я, уверовав в слова Ворона о краткости пути, не взял с собой ничего. В результате девушка шла налегке, а рюкзачок всю дорогу болтался за моими плечами. Спасибо ежедневным тренировкам — о его существовании я вспомнил, только когда пришло время в нем порыться. Что ж, в крайнем случае карьера грузчика теперь мне обеспечена.

Спать устроились тоже без магических ухищрений с матрасами, палатками и нагревателями: я уселся, привалившись спиной к стене, Айлин прилегла ко мне на колени и моментально уснула. Я немного полюбовался ее лицом, обретшим во сне какую-то детскую невинность, и решил позаботиться об охранной сигнализации. Как назло, ничего путного в голову не приходило, и пришлось на первых порах ограничиться блокировкой излучения ауры и усилением слуха. Дремота навалилась раньше, чем я изобрел что-нибудь посолиднее.

Разбудило меня тихое бормотание. Я не шевельнулся, но постарался усилить слух до максимума. Двое спорили приглушенными писклявыми голосами. Манера говорить выдавала умственную неполноценность:

— Живые, живы-ые! Целых двое! Кр-ровь!.. Съедим! — жалобно подвывал один.

— Не светят ведь! — испуганно сомневался второй. — Почему не светят?

— Плевать! Есть хочу! Живая кр-ровь! Съедим! — настаивал первый, раскатисто акцентируя любимое словечко. Впрочем, может быть, он просто картавил.

— Непонятно… — продолжал скулить второй. — Не светят… Боюсь!.. — и после короткой паузы, с надеждой: — Съедим?

— Съедим, съедим! — радостно подхватил первый. — Есть хочу!

Метрах в семи от нас кто-то завозился. Я приоткрыл глаза, настроившись на ночное зрение. Ну и уроды! Бесформенные тела, едва прикрытые обрывками истлевшей одежды; облезлые пятнистые черепа, острые уши, далеко выпирающие клыки, влажно поблескивающие в лунном свете… Упыри!

Ожили забытые детские страхи, и я на миг позволил им завладеть сознанием. Очевидно, что-то просочилось наружу, и упыри это почувствовали.

— Боится! Боится! — забормотали довольные голоса. — Съедим! Живая кр-ровь!

Они уже не скрывались, но семь метров разбитого кирпича и бетонных блоков не способствовали быстроте передвижения. Я успел взять себя в руки — в конце концов эта нежить ничего не стоила против самого завалящего мага: соорудить им по осиновому колу да засунуть лицом вниз на два метра под землю! Жаль, выплеск энергии в таком варианте засветит нас не хуже маяка, и можно будет ставить крест на скрытности… Вот трансформация со стороны почти незаметна!

Я удлинил руки, вырастив на ладонях зазубренные шипы, и, схватив упырей за тощие морщинистые шеи, с размаху столкнул лбами.

— Магия! Боюсь! — успел пискнуть второй перед тем, как его череп раскололся, и во все стороны брызнула гнойно-зеленая жижа.

Я сложил их подальше и брезгливо вытер руки о камни. К следующей ночи упыри залечат полученные раны и даже восстановят то, что заменяет им мозги, но память о нашем существовании я из них выбил. Донести своему хозяину, если таковой объявится, им будет не о чем.

Немного подташнивало, и я решил, что больше не засну, однако Айлин так умиротворенно посапывала, что я разлепил глаза только поздним утром, к готовому завтраку.

— У нас были гости? — Хотя вопрос был задан небрежным тоном, но мне сразу стало понятно, что девушка успела найти ночных визитеров.

— Не порть мне аппетит, ладно? — промычал я с набитым ртом. — Они того не стоят!

— Ты справился с двумя упырями, сумев меня не разбудить? — В голосе Айлин недоверие смешалось с восхищением примерно в равных пропорциях.

— Да с этими задохликами и ребенок бы справился! — Я не знал, радоваться ли мне ее восхищению или обидеться за недооценку моих возможностей.

В конечном итоге пришлось отложить решение этого вопроса на отдаленное будущее — пора было трогаться с места.

— К обеду должны дойти, — заметила Айлин.

Я поискал деревяшку, чтобы постучать, но все вокруг давно сгорело.

* * *

Через пару часов стала заметна граница разрушений: мостовая постепенно обретала пристойный вид и дома по обочинам казались почти уцелевшими. Иногда я даже улавливал блики чудом сохранившихся в рамах стекол. Нетрудно было представить этот рай до катастрофы: лепные балконы старинных домов, ухоженные газоны вдоль фасадов, чопорные гувернантки с детьми на прогулке и солидные господа, вежливо приподнимающие шляпы при встрече… Идиллия в стиле девятнадцатого века…

Сердце неожиданно защемила нахлынувшая тоска по дому, по реальности, в которой нет места упырям и магии… Очутиться вместе с Айлин у нас, сходить в кино, поесть мороженого в придорожном кафе… И сделать предложение. А почему нет?!

Я уже видел, как, потупив взор, она скажет «да», и оркестр заиграет марш Мендельсона… когда грезы оборвал неистовый грохот… Слишком я замечтался. До такой степени, что утратил всяческую осторожность. Непростительная ошибка.

С громовым ударом в тридцати метрах от нас возник черный смерч, распространяя вокруг запах гари. Он вращался все быстрее и быстрее, поднимая в воздух песок и мелкий щебень. Гул, издаваемый смерчем, повышался, переходя сначала в вой, а затем в невыносимый визг, и одновременно контуры вихря уплотнялись, теряя размытость. Внезапно визг оборвался, и вихрь замер, обрисовав незабываемо жуткую фигуру адского Посланца!

Я почувствовал, как холодеет тело, и хотел шевельнуться, но с ужасом понял, что страх парализовал меня, лишая возможности спастись. Оставалась только телепортация, и я уже сконцентрировался на образе подземелий, когда мой отстраненный взгляд упал на Айлин. Я забыл про девушку! Ей не спастись в одиночку, а телепортацией она не владеет! Я растерянно замер и тут же понял, что упустил момент для побега. Наученный прошлой неудачей, демон произнес первое заклинание, и это была ловушка для желающих сбежать — теперь любой прыжок мог перенести меня только в объятья Посланца. Отступать было поздно, но вся моя уверенность в собственной мощи вдруг растаяла, как сигаретный дымок! Кто я такой перед ликом по-настояшему сверхъестественного существа? Жалкий школяр с раздутым самомнением! В отчаянии я умоляюще посмотрел на Айлин — она же местная, ей все обычаи знакомы! Может, еще есть шанс договориться, разойтись миром?

Девушка перехватила мой взгляд и кивнула. В ее глазах не промелькнуло ни мольбы, ни презрения, ни осуждения. Моя неспособность изменить события не вызвала в ней никаких эмоций. Просто она приняла это к сведению и молча шагнула вперед навстречу монстру.

— Я не могу! Я не создан для этого ужаса! — пролепетал я ей вслед в жалкой попытке оправдаться.

Она меня уже не слышала. Я стоял и безнадежно плакал, смотря, как неумолимо быстро сокращается расстояние, отделявшее ее от воплощения Смерти.

«Она знает, что сказать, она обязательно договорится!» — бормотал я сквозь рыдания, когда впереди раздался знакомый грохот дьявольского голоса, сопровождаемый гулким замогильным хохотом:

— Сопротивление? Мучительная смерть!

Сопротивление? Но я же не шевелился! Я сморгнул слезу и прищурился. Боги! Айлин на ходу плела замысловатые пассы, пытаясь отвлечь демона и дать мне возможность скрыться!

На рогах Посланца заизвивались, набирая мощь, высоковольтные разряды. Я зажмурился, и как наяву, в сознании возникло видение обугленного скорченного девичьего трупа! Откуда-то из глубин всплыл едкий голос Ворона: «Я знал, что из него ничего не получится… чудес не бывает…»

Я стиснул зубы так, что захрустела эмаль. Во рту появился солоноватый привкус: кровь сочилась из прокушенной губы. По щекам одна за одной ползли слезы, прокладывая извилистые дорожки. В груди родился и ширился, заполняя собой все мое естество, комок невыразимой боли. Что же это?! За что это мне?!

Боль росла, и кроме нее, уже ни для чего не оставалось места. Даже для страха. Я сжал кулаки, краем сознания заметив, как легко прорезали кожу давно не стриженные ногти. Но эта мелочь не могла пробиться к моему мозгу. И когда я полностью превратился в кипящий сгусток боли, Вселенная взорвалась, принося освобождение.

— Будь ты проклят! — вскричал я остервенело и бросился наперерез уже сорвавшемуся с места косматому огненному шару, на ходу принимая форму вогнутого зеркального щита.

Удар был чудовищно силен. Отбросив большую часть энергии в ее хозяина, я попытался в последний миг ассимилировать остатки, но ее шквал захлестнул приемные каналы. Я почувствовал, как горит моя плоть, и отключил болевые центры.

Демон взревел и начал осторожно смещаться в сторону, одновременно создавая новый заряд. Из раны на его уродливом теле, вязко пульсируя, текла желтоватая, тускло светящаяся жидкость.

«Сейчас попробует вызвать подмогу». — Знание пришло извне, но я не интересовался автором послания.

«Надо блокировать», — пронеслось в моей голове, и это была последняя мысль.

Пользуясь тем, что монстр двигался, я бритвенным лезвиемскользнул ему под ноги и тут же вытянулся вверх, свернув из своего тела кокон вокруг адской твари.

Алмазной твердости когти оставили на мне рваные борозды, не в силах пропороть насквозь. Разряд величиной с голову ребенка начисто выжег мои рецепторы, но боль нашла кружной путь, превысив пороговое значение, за которым лежала смерть. Раскаленная игла пронзила мозг. Но и она оказалась слабее тех мук, что жгли мою душу. Они не давали мне отступить, ослабить натиск. Я сжимал кокон.

Следующий разряд срикошетил от спекшейся внутренней поверхности кокона и поразил самого Посланца. Чудовище завизжало и впервые за время боя утратило самообладание, бесцельно задергавшись в тесном внутреннем пространстве.

Бездумно, на одних рефлексах я поставил барьер, не дающий возможности телепортироваться, и продолжал сжимать кокон.

Демон больше не мог двигаться, его кости трещали, тело сминалось под моим напором, и он взревел, осознав, что его бессмертию пришел конец. Уже в агонии он разом выплеснул всю накопленную энергию в надежде сжечь меня вместе с собой, превратившись в пылающий сгусток звездной плазмы… но меня уже не было. Был ослепительный комок, стремительно уменьшающийся в размерах. В ту же секунду сожженная внутренняя поверхность стянулась в точку, и я слился в единый обугленный ком.

Долгожданное небытие…

* * *

Боль… Боль!!! Все пылает! Боги! Неужели еще не конец?! Невыносимо! Сознание вернулось лишь затем, чтобы продлить мою агонию. Я же хотел только одного — умереть. Мизерикордия. Милосердие. Так называли кинжал, которым добивали поверженных рыцарей. Неужели я не заслужил даже такого милосердия? Я разлепил веки.

Белизна вокруг. Мелькают чьи-то тени… Зрение не фокусировалось.

— Приходит в себя, — донеслось из неимоверной дали. Я вновь отключился.

Стерильно-белые потолок и стены. Капельница рядом с изголовьем. Конец иглы уходит в обмазанную чем-то блестящим колоду. Это моя рука? На что же похоже все остальное?

В поле зрения показался хмурый субъект в халате и белом врачебном колпаке. Из-под колпака выбивались черные вьющиеся волосы.

— Дайте мне спокойно умереть! — Губы и язык онемели и не подчинялись; чтобы меня поняли, пришлось повторить это дважды.

— А больше ты ничего не попросишь? — неожиданно вспылил врач. — Пивка холодного, например? Два месяца трудов псу под хвост? И не мечтай! Нет, мужик, я заставлю тебя жить! Хотя бы для того, чтобы мог рассказывать своим внукам, как из тлеющей головешки сделал человека!

Мне бы послать его к чертям, но спорить не было сил. Подошла медсестра и сделала укол прямо в трубку капельницы. Боль чуть-чуть отступила, и я уснул…

Поправлялся я долго и скучно: сон — кормление — уколы — сон. Двигаться я не мог, и ежеутренне две молоденькие медсестры обтирали меня влажной марлей. Тонкая розовая кожица, блестящей пленкой обтягивавшая мое тело, прикосновениям не радовалась. Кормили меня сначала внутривенно, потом из фаянсового чайничка с носиком-воронкой то ли киселем, то ли густым бульоном — вкуса я не чувствовал совершенно. Два раза в день появлялся врач, сопровождаемый свитой ординаторов и интернов, изучал мое недвижное тело, объясняя его состояние почтительно внимающей аудитории, и величественно удалялся, не забывая сделать фотографию, Я даже не гадал, зачем ему это нужно — наверняка для рекламного ролика или для тех самых пресловутых внуков. Лично я этот ролик смотреть бы не стал.

Содержание речей из-за обилия медицинской терминологии до меня не доходило совершенно. Гораздо позже, когда сознание достаточно прояснилось, я понял, что шевелиться мешало наложенное кем-то заклинание. Элементарное, рассчитанное чуть ли не на младенца, но справиться с ним мне было не под силу.

Я уже потерял счет дням, когда заклинание сняли, и в палате появился здоровенный детина, с великим энтузиазмом принявшийся разминать мои иссохшие мускулы. Кости хрустели и взрывались болью, но это не шло ни в какое сравнение с пережитым, наоборот — приносило в мое растительное существование хоть какое-то разнообразие.

Еще через месяц я встал на ноги, но от этого мало что изменилось: окон в палате не было, за порог меня не пускали, а редкие попытки воспользоваться магическими навыками успеха не приносили. Разговаривать со мной явно не рекомендовалось: на все мои вопросы сестры только мило улыбались, а врач их вовсе не замечал. Зато в палате появился гимнастический тренажер, на котором я проводил все свободное время: занятия помогали отвлечься от мыслей об Айлин.

Она так ни разу у меня не появилась, и я не знал, что и думать: либо посещения запрещены, либо она не имела возможности. Ни в ее смерть, ни в нежелание появляться верить не хотелось.

А дни тянулись и тянулись, сливаясь в своей однообразности, пока на очередной утренний осмотр доктор не появился с низеньким пухленьким толстячком. Толстячок, благожелательно улыбаясь, держался на втором плане, не рискуя высовываться, из чего я заключил, что личность он малозначительная.

Очередная моя ошибка.

Осмотр затянулся вдвое против обычного, закончившись, как всегда, фотографированием.

— Что ж, — глубокомысленно изрек он напоследок, — полагаю, что вы достаточно здоровы, чтобы освободить палату для следующего уникума.

Самомнения ему было не занимать, и он явно готовился продолжить свое торжественное самовосхваление, но здесь вперед-таки высунулся забытый всеми толстячок:

— Позвольте, позвольте! Вы так и не представили меня этому молодому человеку! А для меня этот случай не менее интересен, чем для вас!

Эскулап некоторое время пожевал губами, словно пробуя предложенное на вкус. Вкус с его точки зрения был отвратительным — физиономия врача недовольно сморщилась.

— Этот господин… — Врач небрежно кивнул в сторону пухлячка и переспросил, не повернув головы, — простите, не помню вашего имени…

— фон Штольц! Генрик фон Штольц, к вашим услугам! — Толстяк попытался прищелкнуть каблуками, но помешали надетые на обувь больничные бахилы.

— Так вот, этот самый Штольц…

— Фон Штольц! — обиженно подскочил толстяк.

— …этот самый Штольц, — невозмутимо повторил местный светоч медицины, чем вызвал мои мысленные аплодисменты, — уверяет, что может отправить вас обратно, в тот мир, откуда, по слухам, вы прибыли. Мы здесь ерундой не занимаемся, и надеюсь, что эту животрепещущую тему вы обсудите за пределами клиники.

— Непременно! Непременно за пределами! — Толстяку очень хотелось продемонстрировать свою обиду, но дверь уже захлопнулась за удалившимся госпитальным самодержцем.

Появилась сестра, доставив простенький серый костюм, рубашку и туфли. Принесенное изрядно напоминало гуманитарный набор подержанных вещей, но я не стал привередничать: мне было не до того! Домой! Этот пузан говорит, что может отправить меня ДОМОЙ!!! Я моментально переоделся, зацепил фон Штольца под руку и вылетел из палаты.

На секунду я замер, не зная, куда идти дальше, но фон Штольд перехватил инициативу и поволок меня по направлению к лифту.

Мне так и не довелось выяснить, на каком уровне от поверхности располагалась клиника: указателей этажей не было, однако украшенная зеркалами и резными золочеными завитушками кабина лифта, скрипя и погромыхивая, спускалась все глубже и глубже, а когда она остановилась и фон Штольц открыл дверь, мы вышли прямо в суетливо спешащий людской поток.

Более всего это походило на перрон старинного метрополитена, а через минуту я убедился в истинности догадки — из невидимого за толпой туннеля выползла обшарпанная, антикварного вида электричка.

Головной вагон остановился в нескольких метрах от нас, и фон Штольц заспешил к открывающимся вручную дверям, по-прежнему таща меня за собой и бухтя на ходу что-то успокоительно-неразборчивое.

Станций не объявляли, но мы вышли на третьей остановке и в том же стремительном темпе ринулись наперерез толпе, спешащей к ведущей на поверхность широкой каменной лестнице. Не отпуская моей руки, фон Штольц юркнул в узкий боковой проход, где обнаружился вход в очередную лифтовую кабину.

Покинув лифт, мы продолжили марафон по длинному полупустому коридору, ярко освещенному торчащими из стен газовыми рожками; свернули в приоткрытую дверь и промчались по длинной анфиладе комнат, закончив пробежку в вычислительном комплексе. По крайней мере именно так я определил окружающее меня скопище мониторов, терминалов и небритых молодых людей с фанатично-голодным блеском в глазах.

Впервые за долгое время я очутился в более-менее знакомом окружении — мелькание таблиц и графиков на светящихся зеленоватым светом экранах казалось не в пример роднее, нежели магические заморочки. Оставалось только гадать, откуда здесь возник этот заповедник высоких технологий — до сих пор мне казалось, что магия и наука — суть вещи почти несовместимые, поскольку являются разными путями достижения одинаковых эффектов. Или проще: зачем рассчитывать, если легче наколдовать такое, какое надо? Кстати, на это же указывал и технологический уровень всех виденных доселе машин и механизмов. На их фоне вычислительный комплекс выглядел анахронизмом.

Я собрался разговорить на эту тему фон Штольца, когда понял, что меня временно оставили в одиночестве: толстяк, собрав вокруг себя небольшую толпу, увлеченно размахивал руками и что-то взахлеб объяснял, время от времени непочтительно тыкая в мою сторону пухлым пальцем. Молодежь рассматривала мою фигуру откровенно оцениваюше.

— Хиловат кролик! — заявил один из оценщиков, чем вызвал одобрительный гул среди собравшихся.

Похоже, весь этот проклятый мир в грош меня не ставит! А для этих вивисекторов я и вовсе обычный подопытный! Разве что устроить им здесь маленький магический погром, в целях самоутверждения? Ну нет, пусть молотят языками что угодно, но выполнят обещанное. Главное — найти Айлин и забрать с собой!

Фон Штольц наконец закончил вводный инструктаж и, поманив меня взмахом руки, скользнул в неприметную боковую дверь. Я последовал за ним, оказавшись в небольшом кабинетике, заставленном железными картотечными шкафами. Половину кабинета занимал письменный стол, заваленный горами распечаток. Фон Штольц облегченно рухнул в хозяйское кресло, достал носовой платок и промокнул потный лоб.

Я отыскал наименее захламленный стул, перекинул бумаги на соседний и уселся верхом, положив локти на спинку.

— Уважаемый фон Штольц, — начал я, заметив, что собеседник не спешит приступать к разговору, хотя только что мчался как оглашенный, — у меня есть подруга по имени Айлин, и в момент отбытия я бы хотел видеть ее рядом с собой. Собственно, это непременное условие!

— Ах, господин Горицкий, господин Горицкий! — в тон мне отозвался толстяк. — Я бы с удовольствием выполнил ваше условие, но есть рад факторов… Вы не вполне понимаете суть проблемы.

— Не тяни, милейший, — процедил я, быстро теряя терпение и вместе с ним светскую витиеватость речи, — что еще за проблемы?

— Ну… даже если только оценить энергию, потребную для переноса одного килограмма массы — господин Горицкий, вы бы просто ужаснулись! Поверьте, учиненное вами побоище не потянуло бы и на стограммовый перенос!

Видимо, он сообразил, что сунулся куда не просили, потому как сразу стушевался и нервно затеребил пуговицу на пиджаке. Я скрипнул зубами и подавил ярость, кинув:

— Продолжай!

— Основная сложность состоит в том, — зачастил вмиг побледневший толстяк, — что это не просто перенос тела из одного мира в другой, а эквивалентный обмен масс. Правда, в вашем случае произошел так называемый масс-энергетический обмен, то есть в тот мир попало большое количество магической энергии, и мы просто вынуждены отправить вас обратно для восстановления нормального баланса…

Фон Штольц продолжал плести псевдонаучную ахинею, но я его уже не слушал: идеи равновесия далеко не новы, и было понятно, что он доказывает необходимость возвращения в одиночестве.

— Значит, переправить Айлин вместе со мной вы отказываетесь? — спросил я, чтобы прекратить фонштольцевы виляния.

— Поймите! — главное было произнесено, и толстяк отбросил словесную эквилибристику. — Мы не в состоянии сделать это по трем причинам: нехватка энергии — раз, непрогнозируемые последствия — два, и, в конце концов, прямой запрет Ворона — три! Лично для меня хватает и первого пункта, но поскольку неудовольствие Ворона может вышибить из этого мира и меня, и мою лабораторию обратно в… — Тут он запнулся, и я сообразил, откуда примерно взялся этот фон Штольц и его манера щелкать каблуками. И какого сорта контора финансировала его разработки в том мире.

Как ситуация, так и личные качества собеседника укладывались в хорошо знакомую схему! Дядечке очень не хотелось расставаться с уютной норкой. Становилась понятней брезгливая отстраненность Эскулапа.