Помоги проекту - поделись книгой:
«На тонких стальных тросах, мешая пикирующим самолетам, упруго колеблются защитные воздушные шары, наполненные водородом. Улавливая звуки далеких моторов, особые слухачи при помощи селеновых и цезиевых мембран даже сквозь низкие тучи определяют положение налетающих коршунов и автоматически выбрасывают в их сторону ярко мигающие желтовато-красные звездочки, то вспыхивающие, то потухающие, начиненные рядом ослепительных составов, в которых соли кальция играют особую роль. Десятки ярчайших лучей вонзаются во тьму неба. Золото и палладий, серебро и индий — вот металлы, отблеск которых играет на отблескивающих в прожекторных лучах длинных дюралюминиевых птицах…»
Золото и палладий, серебро и индий.
Как тут писать книжки, если знаешь мало?
Вот написал одну, считал — хорошую, а Полина вскользь отозвалась: «Говна-то!» Вот только-только начались у них отношения, а Полина и тут: «Ребенка хочу. От Полярника хочу». У кого же учиться? Может, у селькора Ептышева.
11
Утро началось со снегопада, по стенам играли отсветы.
Потом заорал инвалид. Думали, припадок у человека, а он выскочил в коридор в кальсонах, рубаха расстегнута до самого пупа, да и пуговицы не все. В одной руке ножницы, в другой — газета. Заорал: «Ну, все, Аза! Отговорила ты свое! Все теперь впоперек тебе. Жить вековечно в одной своей комнате, хоть еще семерых роди!»
«От тебя, что ли?»
«Захочу, и от меня родишь!»
Похоже, инвалид Пасюк сдернулся с ума.
«Смотрите! — тыкал ножницами в газету. — Страхов! Вот! Товарищ Страхов! Геолог, не просто так. Видите? — Отмахивался от выглянувшей в коридор Француженки: — Написано, что ученый. Он искал руду и нашел. И дали ему за это Сталинскую премию! А вот Ренгартен, откуда знаю, кто он такой, советский, наверно, как наша Фрида. И Чернов, у того про кислотность почв…»
«Ну и что? — не понимала татарка. — С чего мне рожать-то?»
«Да смотрите, смотрите! — не мог остановиться инвалид. — Вот здесь смотрите. — Клацал ножницами. — Вот же портрет! Дроздовский Николай Михайлович. Сталинская премия первой степени, двести тысяч рублей, а? — Голос инвалида сорвался. — За исследования в области…»
«В какой области-то?» — не поняла татарка.
«Да не Кемеровской, конечно! И не в Томской. А там, за Полярным кругом. Ты, Аза, теперь хоть каждый день рожай, не видать тебе комнаты Полярника. Он у нас теперь лауреат!»
«Плохая примета», — покачала головой Француженка.
«Зато Полинка теперь точно родит», — огорченно поддернула военные штаны татарка.
«А ну, заткнитесь», — строго сказал майор, тоже появившийся в коридоре. Он был уже одет, торопился. Топал по коридору, как каменный. Но инвалид никак не мог остановиться. Захлебываясь от счастливых предчувствий, все выкрикивал, выкрикивал счастливо, как Полярник, дружок его, значит, не разлей вода, кореш по жизни, с ним, с инвалидом Пасюком, всегда всякими историями делится. Вот было раз, счастливо выкрикивал инвалид, на Севере наш Полярник, понятно, близкий друг, кореш, все письма мысленно пишет корешу, Дроздовский, понятно, который Николай Михайлович, жил с рабочими в балке целых три месяца. А балок стоял на тракторных санях, ночью подморозило, трактор ревет, а сдернуть сани с места не может. Ну, взрывник говорит Полярнику: «Мы сейчас детонирующим шнуром полозья обвернем, хлопнем — и можно ехать!» Кто спит на верхних нарах, кто кашу ест из кастрюли. Взрывник вернулся, дверь заботливо прикрыл, чтобы холод не нанесло. «Сейчас бахнет». И бахнуло. Так бахнуло, что окна-двери повылетали. «Ну, надо же, — это взрывник-то нашему-то Полярнику, корешу, другу вечному. — Бухту забыл отрезать…»
Сталинская премия!
Иванов сразу вспомнил пикетажные книжки.
Они, эти книжки, серые, аккуратные, ровной стопой лежали на столе Полярника.
У каждой петелька сбоку — для карандаша, странички в клетку, но есть и странички с калькой, перфорированные по краю, чтобы легче было отрывать. Иванов всю жизнь обожал блокноты, тетради, записные книжки. В школе сам сшивал тетрадки из старых газет, искал такие газеты, у которых поля пошире, а то писать все время между строк — трудно.
А пикетажки Полярника — чудо какие удобные и красивые.
Там и записи, и схемы, и зарисовки. Вот, скажем, «обнажение Ханты-Су». Можно подумать, что это девушка такая северная, а на самом деле каменистый обвалившийся берег, где в слоях прослеживаются горные породы. «Бабе за обнажение — 5 руб.» Ну, это небольшой отчет как бы. А дальше описание. «Плато Лодочникова — каледонский гранитоидный батолит». Так и представляешь мертвое северное плато — безнадежно каменную пустыню. Или вот. «Палеозойская сланцево-карбонатная толща». Иванов, как стихи, помнил целые абзацы. «Синклинальная складка с ядром из песчано-глинистых сланцев». Или такое. «Крылья складки осложнены поперечными антиклинальными перегибами, вдоль шарнира основной синклинали протягиваются зоны разломов и дробления, черные сланцы и алевролиты равномерно радиоактивны».
Может, какие-то слова не совсем точно запомнил, но в целом любое мог повторить.
«Черные дробленые породы переполнены поблескивающими минеральными сростками. Переплетающиеся прожилки минералов различных оттенков желтого, зеленого, белого, красно-бурого и голубого цветов в сочетании с их крупными гнездами образуют сложный узор, напоминающий ковровую ткань. Краски эти будто живут на глазах. Через несколько часов внешность обнаженной плоскости преображается, зеленые оттенки сменяются розово-бурыми, те, в свою очередь, белыми, яркие краски блекнут. Минералы жадно поглощают из воздуха влагу, стенки выработки оплывают и обволакиваются».
Вот как надо писать!
Не цифрами, не производственными показателями играть, а красками.
Вспомнил, летом на выставке в Краеведческом музее показывали картину под названием: «Девочка на фоне персидского ковра». Художник Врубель. Сразу чувствуется крепкая шахтерская фамилия. «Переплетающиеся прожилки минералов различных оттенков». Поклясться мог, что этот художник Врубель заглядывал в пикетажки Полярника.
12
За ночь запорошило крыши, улицы.
Издали окна гостиницы казались плохо освещенными.
Иванов толкнул тяжелую входную дверь и увидел заспанного портье и такую же заспанную девицу за стойкой. Как было ему сказано по телефону, свернул направо, и его никто не остановил. Коридор, явно служебный, закончился таким же служебным лифтом. Во рту почему-то пересохло. Прихрамывая сильней, чем обычно, постукивал, как слепой, палкой. Дверь лифта плавно, как в купе вагона, отошла в сторону.
В коротком коридоре пятого этажа было сумеречно, лампочки горели редко, в торце смутно светился квадрат окна. Три двери, три номера, и все шестые:
На стук ответили сразу, будто специально ждали.
Иванов вошел и в простенке между двумя окнами увидел большой портрет вождя — в шинели, в фуражке, на фоне красных знамен. Окна зашторены, письменный стол, два простых стула. Невысокий плотный мужчина (не Слепухин) в простом темном костюме, в полуботинках, видимо, хозяин номера, вышел из-за ширмы в дальнем углу:
— Здравствуйте, товарищ Иванов.
Наверное, по имени-отчеству тут не обращались.
Глаза внимательные, живые, все впитывают, как промокашка.
На всякий случай Иванов улыбнулся. Себя человек не назвал, ну, наверное, и это у них так принято.
— Я вас таким и представлял.
Честно говоря, Иванов не знал, что на это ответить.
— Недавно прочел вашу книгу, — подтвердил свои слова хозяин номера. — «Идут эшелоны». Правильная книга. («Говна-то!» — вспомнил Иванов оценку Полины.) И город вы описали правильно. Сергей Миронович у нас жил и работал, Михаил Иванович не раз наезжал. — Был уверен, что имена эти объяснять Иванову не надо. — Героев хорошо пишете, товарищ Иванов, машинист Лунин у вас как живой. Хороший пример для молодежи. — Говорил неизвестный товарищ ровно, грамотно, в Союзе писателей не все так говорят. — Чувствуется, что понимаете значение писателя в обществе.
С этим трудно было не согласиться.
— Так что теперь поработаем вместе. («Уж не соавторство ли он мне предлагает?») Обстановка в стране известно какая, вы «Правду» читаете.
Это не вопрос был. Насчет «Правды» Иванова не спрашивали. Просто давали понять, что раз Иванов читает эту газету, значит, хорошо представляет, какая сейчас обстановка в стране.
— Мы большую войну выиграли, но успокаиваться не след.
Хозяин номера поправил пиджак. Галстук не носил, обходился рубашкой-косовороткой.
— Стране перевооружаться нужно, чтобы прочный мир сохранить. Вы, конечно, так же думаете? — на самом деле хозяин номера и об этом вовсе не спрашивал; заранее знал, что Иванов точно так же думает. — Я вашу литературную критику читал. Ну, не совсем критику, скорее, заметки, некий подход к критике. Но я в курсе, товарищ Иванов, что вы перед писателями готовитесь выступить с докладом по Сталинским лауреатам. Наброски у вас правильные, интересные, подтверждаю. Даже из горкома обещали прийти на доклад товарищи. Многим интересно, как вы оцените, скажем, произведения Ильи Григорьевича Эренбурга. О наших лауреатах народу надо рассказывать подробно. Растолковывать, объяснять. Книгу написать легко, сами знаете, любой книгу напишет, если захочет, но вот правильно донести содержание книги до народа, растолковать ее смысл, направление — тут особый талант нужен, согласитесь. — Хозяин номера как бы все время надеялся на понимание. — Вы, товарищ Иванов, почему не член партии? Мы готовы рассмотреть этот вопрос. Книга выйдет, примут вас в Союз писателей, тут мы и напомним, согласны? Без партии никак. У нас каждая единица на счету. Писатель, он — идеологический боец. Мы сейчас, как на фронте, у нас каждое перо приравнивается к штыку. Страну поднимать нужно, людям помогать, детей ставить на ноги. Правильный взгляд на события нужен, тем более на художественные. Оценки нужны позитивные, не пораженческие.
— Но я доклад о лауреатах еще не написал.
— Напишете еще. («Говна-то!» — снова не к месту вспомнил Иванов слова Полины.) Я видел ваши наброски, так сказать, первичный анализ. Мы ценим умных людей. Бдительных товарищей у нас всегда много, — доверительно пояснил хозяин номера. — А нам умные сейчас нужны, чтобы яркой мыслью, как прожектором, освещали написанное. Бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Я внимательно изучил ваши наброски.
— Какие наброски? Где?
— Те самые. В вашей тетради.
— В какой тетради? — не понимал Иванов.
— В общей, немножко истрепанной. Вы ее на почте оставили.
— Так вы ее нашли — мою тетрадь? — Иванов не знал, радоваться ли ему.
— Я же говорю, бдительных товарищей у нас всегда много. Вашу тетрадь, понятно, к нам принесли, мало ли что, правда? — Объясняя так, он наконец вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, не выпуская из пальцев. Так и есть… Иванов так и думал… Управление МГБ… Удостоверение… Капитан Кузнецов… Спрятал обратно в карман. — Уж извините, что полюбопытствовали, заглянули в вашу тетрадь. Обязаны были заглянуть. По долгу службы.
— Как мне к вам обращаться?
— Можно по имени. Сергей Сергеевич.
«Гражданин Сергеевич». Это Иванов вспомнил, как однажды Полина, Нижняя Тунгуска, мечтающая родить ребенка Полярнику, рассказывала. В детстве игрушек у нее совсем не было, она сама придумала сказочного гражданина Сергеевича, небольших лет, крошечного роста, может, и удостоверение у него было, тоже маленькое, тогда не МГБ, конечно, а НКВД, и жил маленький гражданин Сергеевич под кроваткой. Ну, а потом много чего произошло, даже война с немцем, и Полина выросла, забыла про гражданина Сергеевича, а он, может, и сейчас живет под ее кроваткой.
— Сегодня важно, товарищ Иванов, чтобы нас опять в войну не втянули.
— Да кто ж это нас втянет в войну, Сергей Сергеевич?
— Приспособленцы всякие. Болтуны. Мразь.
— Да на что такие способны?
— Ох, недооцениваете, товарищ Иванов.
Тут Иванов кивнул согласно. Наверное, недооценивает.
— Такие вот дела складываются, товарищ Иванов, что вы нам помочь должны.
Во все время разговора Сергей Сергеевич ни разу не улыбнулся, но напряженность постепенно спадала. Помочь? Сотрудникам органов? Ну почему не помочь, если есть такая возможность? Пытался понять, чего от него хотят, чем ему грозит это, почему позвали в гостиницу? Если даже из горкома обещали на его выступление подойти товарищи, значит, нужно постараться. Раз товарищи из горкома придут, значит,
— Ну, вот, — сказал Сергей Сергеевич, — придете завтра сюда с утра.
Он нисколько не сомневался, что все будет именно так, как кем-то уже определено.
— Завтра и начнем. Придете к семи. Для вас лучше пораньше, пока толкучки на улицах не наблюдается, зачем вам лишние вопросы, правда? («Говна-то!» — подумал Иванов.) Но если кто-то спросит, можете сказать, что знакомый к вам приезжал. Какой-нибудь машинист, мало ли. И в газету не звоните, там знают, что вы заняты. Придете сюда, до пяти вечера будете работать. Да, да, за этим столом. Выходить не нужно. Чай принесут в номер, обед тоже. Это все, извините, за ваш счет, деньги с вашей зарплаты вычтут. Нет, нет, не по ресторанным ценам, — дружески предупредил гражданин Сергеевич. — Туалет там, — кивнул он в сторону ширмы, видимо, за ней была еще одна дверь. — Чернильница на столе, перья и ручки в ящике. И бумага там. Все листы пронумерованы, так что записывайте лишь то, что хорошо продумали. Никаких черновиков, вычеркиваний, исправлений. Даже если зайчика нарисуете машинально, стирать, замазывать его нельзя, считайте, что теперь и зайчик уже не ваш. Он теперь казенный. Это понятно? Короче, ни листка нельзя выбрасывать.
И спросил:
— Есть вопросы?
— А пустят меня завтра в гостиницу?
— Конечно, пустят. Приходите и работайте. До пяти вечера. Потом бумаги в стол, и можете отдыхать. Идите хоть домой, хоть в редакцию, хоть в кино. (Особенно мне в кино захочется, подумал Иванов.) После пяти часов вечера все время принадлежит вам. Ну а материалы для работы вот…
Он открыл ящик стола и выложил на зеленое сукно семь или восемь книжек.
Нет, семь. В первый момент Иванову даже показалось, что все это — книжки Сталинских лауреатов, по которым он готовит доклад, но вдруг с изумлением узнал среди них книгу Слепухина. Такая и у него, у Иванова, дома была. «Добрые всходы». С автографом автора.
«Все делаем ради общей победы, товарищ Иванов, так ведь?»
А под «Добрыми всходами» лежала книжка бывшего казака Петра Павловича Шорника — «Повесть о боевом друге».
А под нею книжка бывшего монтера Ивана Михайловича Михальчука «Где-то в горах» — суровая приключенческая книга.
А под нею северные очерки поэта Леонтия Казина.
И еще — судебные очерки Вениамина Александровича Шаргунова — в прошлом военного прокурора.
И книжка Кондратия Перфильевича Мизурина — фольклориста.
Этот объездил весь Север, добирался до Чукотки, работал с юкагирами, селькупами, шорцами. Мохнатые седые брови, заснеженные изнутри глаза, сам даже в жизни выглядел как сказочный старичок. Когда на творческих встречах читал вслух, прокуренный голос садился, будто тоже заснеженный изнутри. Какие-то неприятности были в прошлом у Кондрата Перфильевича, но ему это вроде бы не мешало, уважали старика.
А вот и синенький корешок — «Идут эшелоны».
Серия «Герои Социалистического Труда».
Гражданин Сергеевич перехватил его взгляд.
— Вот, товарищ Иванов, перед вами несколько книжек. Авторов вы знаете, о некоторых писали. Стиль каждого вам известен. Война долго тянулась, люди устали, всякого теперь хочется. Отщепенцев и нытиков иногда усталость порождает, — он опять как бы потребовал одобрения. — Завтра, товарищ Иванов, я выдам вам конверт, а в нем будет рукопись. Вам поручается, подчеркиваю,
— Но ведь авторство рукописи легко определить.
— Почему вы так считаете? — удивился гражданин Сергеевич.
— Рукопись написана от руки, потому она и рукопись. У каждого свой почерк.
— У нас, к сожалению, только машинописный экземпляр, слепой, без всяких авторских пометок.
Иванов кивнул. Конечно, работа необычная.
— Могу я забрать свою тетрадь?
— Как только закончите работу. — Кивнул гражданин Сергеевич.
И внезапно спросил:
— Вы что курите?
— «Беломор».
— Папиросы с собой не приносите. Ничего в карманах не приносите. «Беломор» и спички найдете в ящике стола.
Поделиться книгой: