Помоги проекту - поделись книгой:
Все сколько-нибудь ценные части отсюда давно уже были сняты и унесены: встретивший нас хлопотливый старичок-водолив охранял не более не менее, как груду сырых дров. Если еще до них и не дошла очередь в зимние стужи, то потому только, что жители Архангельска в дровах, по причине их изобилия, как известно, никогда не нуждаются.
Правда, остатки капитанских мостков и железной трубы послужили поводом для повторения лоцманом сообщения о предсмертном свистке. Баяна", но попытку показать на примере, как все происходило, он, помахав, в воздухе руками, вынужден был ограничить ругательством по адресу мертвого корабля:
— Ах, чтоб тебе растолстеть, старый чёрт!
К тому же вскоре разразился дождь, и все мы по приглашению водолива немедленно должны были спуститься в какую-то преисподнюю, где, впрочем, очень гостеприимно горела свеча, воткнутая в бутылку. При свете ее можно было разглядеть не только деревянный стол, служивший, судя по его поверхности, не мало лет для рубки мяса на корабельной кухне, но и пустые бочонки, заменявшие стулья, и даже стены, пахнувшие смолой, гнилым старым деревом и плесенью.
Спутники мои решительно не обратили никакого внимания на довольно-таки странную обстановку, в которой мы очутились. Мне показалось, что они здесь бывали раньше. Однако вернее было бы предположить, что людям, перевидавшим на своем веку побольше моего, подобные пустяки вовсе не щекотали нервов.
Только один капитан, усаживаясь за стол и, скидывая с головы капюшон, прищурившись, оглядел странное помещение и заметил, как бы приветствуя старый корабль:
— Ну, старина „Нептун", вот и опять мы все встретились у тебя в гостях! Стар ты стал и дряхл, товарищ! — говорил он, задумчиво качая головой. — А помнишь, друг, каким красавцем ты был, когда я забрался в твой трюм и вышел на палубу лишь в открытом море, так что капитан волей-неволей взял меня юнгой? Ну, конечно, ты все помнишь, старый приятель!
Он умолк. Наступила мгновенная тишина, в которой я готов уже был без большого удивления услышать глухой голос старой развалины в ответ. Но ничего не было слышно, кроме гула дождя, так звонко колотившего по палубе, что я не был бы особенно поражен, если бы увидел ее продырявленной насквозь.
Капитан неожиданно обратился ко мне.
— Дело в том, — сказал он с улыбкой, — что мы все, — он, сидя в середине, приветливыми жестами обеих рук указал на собравшихся, — мы все старые приятели… Когда-то мы плавали вместе, потом судьба разбросала нас по всем углам Старого и Нового Света… Иногда нам случается собраться нечаянно, как сегодня… Тогда мы усаживаемся где-нибудь в укромном уголке и болтаем, вспоминая разные истории… На дворе ливень, и лучше вам остаться поскучать с нами, чем тащиться в город в вашем куцем пальтишоне… Может быть, старый водолив раздобудет нам здесь по кружке пива… А что у него найдется контрабандный английский табачок и лишняя трубка, так за это я поручусь.
Он, улыбаясь, ждал моего ответа. Я не только с восторгом принял предложение, но и пояснил, что имею особые причины интересоваться всякими историями. Это, видимо, расположило их всех ко мне еще больше, и, когда через минуту на столе появились огромные глиняные кружки и старые обкуренные трубки, мастерски набитые чудесным табаком, мы были едва ли не друзьями.
— Да, хотелось бы мне попутешествовать, — говорил я, слегка пьянея от изумительной трубки, дышавшей ароматом каких-то американских сильвас, и глядя на оплывавшую в горлышке бутылки свечу. — Да, хотел бы я попутешествовать, чёрт возьми! Скучна и однообразна наша жизнь… Утром — служба… Потом обед, потом картишки или кинематограф… Разве можно сравнить наш мещанский уют с трюмом корабля, который несет нас в далекие страны!.. Да, хорошо!
— Чёрт побери! Кто вам мешает совершить хоть разок кругосветное плавание? — сочувственно отозвался капитан.
— Или хоть отправиться куда-нибудь на север, ест его ржавчина! — предложил штурман.
— На север, чтоб вам растолстеть? — возмутился лоцман. — Я думаю, первое путешествие нужно сделать на юг!
— Дьявол вам на борт! — остановил их старший помощник. — В чем дело? Если нас спрашивают, куда надо отправиться человеку, желающему освежиться, так разве мы можем сказать что-нибудь другое, как запад!
Я не успел вставить слова, как капитан, улыбаясь мне, ласково заметил:
— Чёрт побери! Если ехать, то, конечно, на восток!
Я ничего не имел против того, чтобы эти бывалые люди (Лудили план моего будущего путешествия, и потому торопливо вступил в их спор, давая им точную директиву:
— Но, друзья, — сказал я. — мне не столько важно увидеть что-то новое, сколько важно и любопытно пережить какое-нибудь необыкновенное приключение.
Они тотчас же отозвались друг за другом, но в ином порядке, должно быть, по практике судовой дисциплины, им более привычном.
— Чёрт побери! — начал капитан. — Именно это я имел в виду, когда назвал вам восток. Вы даже не переедете русской границы, как наткнетесь на необычайную историю. Слыхали ли вы о Стране Гипербореев?
Он победоносно оглянулся кругом. Но, видимо, когда дело касалось таких близких их сердцу вещей, все забывали о дисциплине. Прежде чем я мог ответить, старший помощник заревел:
— Дьявол вам на борт! А не про то ли говорил я? Я только-что вернулся с нашего запада, с нашего русского запада. Знаете вы что-нибудь о Золотом Узле?
— Мое путешествие, — подхватил штурман, — также не вышло за пределы наших границ, но я был на севере. Так если кто хочет пережить настоящее, не сочиненное приключение, тот отправится на наш север. Ах, ржавчина вас ешь, неужели никто из вас не бывал на Кладбище Мамонтов?
Лоцман расхохотался мне в лицо, видя, как я оглядываюсь то на одного, то на другого, не зная, на чьем предложении остановиться. От одних только названий, выкликнутых ими, меня бросало в дрожь.
Я посмотрел в рот лоцмана, ожидая названия еще более завлекательного. И не ошибся. Лоцман отрезал:
— Чтоб вам растолстеть, отправляйтесь на юг, и я ручаюсь, что Черные Пески сыграют с вами самую интересную историю. Оттуда без приключений не вернулся еще ни один человек! И я вам говорю, что нет иной страны в мире, кроме России, где бы вы встретились с Черными Песками.
Признаюсь, я решил схитрить и выпытать все эти истории от моих знакомцев, чтобы, не утруждая самого себя опасными путешествиями по всем углам нашего обширного отечества, узнать о Стране Гипербореев, Золотом Узле, Кладбище Мамонтов и Черных Песках, может быть, с большими подробностями, чем это удалось бы мне самому.
— Мне трудно выбрать, — робко сказал я, — направление первого моего путешествия, так как меня одинаково занимает все то, о чем вы упомянули! Но, дорогие друзья, вы оказали бы мне незабываемую услугу, если бы рассказали подробно о всех этих загадочных вещах. Тогда, выслушав всех по очереди, мы составили бы маршрут моего путешествия без всякого труда…
— Чёрт побери! — воскликнул капитан. — Я только-что хотел предложить то же самое!
— Дьявол вам на борт! Разве кто отказывается?
— Ржавчина меня ешь, если не я расскажу самую необычайную историю!
— Чтоб вам растолстеть, не говорите этого прежде, чем не услышите моей!
Страсти разгорались. Я ликовал.
— Предупреждаю, — заметил капитан, — рассказать мою историю не удастся в полчаса. Она займет у нас время до полуночи.
— В чем дело? Я расскажу свою завтра!
— Ешь меня ржавчина, если для моей не соберетесь вы все здесь послезавтра!
— И на четвертый вечер, чтоб мне растолстеть, вы не откажетесь здесь выслушать мою! — заключил лоцман.
Я потирал руки от удовольствия. Капитан немедленно вышел распорядиться относительно трех украшающих каждую историю вещей: свечей, пива и трубок.
Когда все было принесено, капитан предложил нам сделать по глотку, затянуться по разку и затем уже слушать.
Сам же он, заправив новую свечу в горлышко бутылки, начал свой рассказ.
Закончил его он действительно далеко за полночь, и рассказ старшего помощника нам удалось выслушать только на другой день. На третий и четвертый вечер мы слушали повести штурмана и лоцмана.
Вот эти повести, которые услышал я в черном нутре мертвого корабля в те вечера. Я записал их начерно тогда же, но теперь, представляя их на суд читателя, я придал им вид обыкновенных рассказов: снабдил заголовками, разбил на главы и повествовал от третьего лица, не упоминая совершенно о рассказчиках, о которых я доскажу в конце настоящей повести отдельно.
Итак:
ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ или ПОВЕСТЬ КАПИТАНА О СТРАНЕ ГИПЕРБОРЕЕВ
Этот остров лежит на севере к на-
селен гипербореями, названными так
потому, что живут они дальше дуно-
вения борея".
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЗАГАДОЧНЫЙ СПУТНИК
Из Колы, направляясь в глубь полуострова, вышел 24 июня 1913 года топографический отряд. Отряд, состоявший из шести человек, намеревался обследовать течение реки Умбы, вытекающей, как не многим известно, из озера того же названия.
Никто из участников этой экспедиции не вернулся.
Для огромного большинства составителей карт точное местоположение реки и озера остается по-прежнему неизвестным. На всех просмотренных мной картах Кольский полуостров кажется в огромной своей части безводной пустыней, а на большинстве их загадочное озеро не означено вовсе, хотя величина его составляет не менее трети огромного Имандрского озера.
Об отряде не было получено никаких сведений. Ни обстоятельства гибели его, ни самое место трагедии не было никому известно. Однако никто из туземных жителей не сомневался в том, что топографы и их спутники погибли на пути к Острову Духов. Этот остров, о котором лопари говорят только днем, и то шепотом, находится в самой середине озера Умбы. Существует предание, в достоверности которого никто еще не решился усомниться, что всякий, пытавшийся переправиться с берега на остров, погибал в волнах Умбы.
Летом 1926 года, то есть тринадцать лет спустя, из той же Колы и совершенно по тому же направлению, имея целью своего путешествия также озеро Умбу, отправился другой отряд, хорошо снаряженный для путешествия, но состоявший всего лишь из двух человек. Одного из них, старого охотника с мурманского берега, Николая Васильевича Колгуева, в просторечии Колгуя, толпа зевак, провожавшая путешественников, знала так же хорошо, как и любого из соседей. Другой же не был известен обитателям Колы, а так как, кроме того, он лицом, манерами и поступками совершенно отличался от всех колычан, то и привлекал к себе всеобщее внимание.
Этому способствовало еще и то обстоятельство, что всего лишь за два дня до путешествия этот загадочный спутник Колгуя, искавший в городе проводника, поставил на ноги старого охотника, лежавшего две недели в постели, дав ему шесть горьких порошков неизвестного лекарства.
Местный врач за две недели перепробовал на больном все свои, правда ограниченные, средства, но не добился ни малейшего улучшения в положении Колгуя, называвшего свою болезнь просто лихорадкой. Тем большее удивление вызвал своим средством приезжий, получивший тогда же среди шептавшихся колычан почтенное наименование доктора. Впрочем, странному путешественнику, искавшему в Коле проводника до Умбы, действительно не чужды были врачебные познания. Во всяком случае, когда он от десятка обывателей услышал, что, кроме Колгуя, нет такой отпетой головы в городе, кто согласился бы идти на Умбу, приезжий не задумался отправиться к охотнику, хотя и был предупрежден о его несвоевременной болезни.
Колгуй, скрипевший зубами не столько от боли, сколько от злости на болезнь, уложившую его в постель, когда охотники бродили и дни и ночи с ружьем, добывая песцов и лисиц, посмотрел на гостя не очень приветливо.
– Проведете ли вы меня, – сказал тот на чистом русском языке, но с необычной для постоянно говорящего на этом языке старательностью выговаривая каждое слово, – до Умбы, если я вылечу вас?
Глубокие, но не старческие морщины на смуглом лице гостя и серые, почти бесцветные, но слишком глубокие и беспокоящие пристальностью взгляда глаза его и самая манера говорить с необычайной простотою, за которой чувствовалось достоинство, внушили больному доверие. Во всяком случае, необычного посетителя он не послал к черту, как это делал с другими, предлагавшими верные средства от болезни, хотя ответил не без резкости: Если вы меня поставите завтра на ноги, я послезавтра отведу вас не на Умбу, а на самый Остров Духов, если вы пожелаете. Лучше умереть у черта в лапах, чем на этих вонючих тряпках!
Он хлопнул исхудавшей ладонью по соломенному тюфяку так, как хлопал по рукам колычан, заключая какую-нибудь сделку. Колычане знали, что слово Колгуя, подкрепленное рукопожатием, вернее писаных векселей.
Может быть, гость знал это, может быть, он догадался о том по одному взгляду на охотника, но он ответил тотчас же, коротко: – Хорошо, я вас вылечу!
Он не был ни знахарем, ни фокусником, ни чародеем, потому что с внимательностью и тщательностью, свойственной далеко не каждому врачу, он, осмотрев больного, расспросил его о всех малейших проявлениях болезни. Напав на какой-то след, он сам досказал Колгую все остальное с такою точностью, что можно было подумать, будто он все две недели не отходил от постели больного, наблюдая за ним. Только после этого он ушел и вернулся с багажной сумкой, из которой извлек те шесть порошков, которые поставили Колгуя на ноги.
Обитателям древнего города Колы, как я уже сказал, все это было известно. Вот почему чужеземный доктор, к тому же избравший целью своего путешествия столь рискованное место, как Умба с его Островом Духов, привлек всеобщее внимание.
Впрочем, улицы Колы не велики, а сытые лошадки путешественников с такою охотой тронулись в путь, что маленький отряд не долго тешил своим видом зрителей.
Колгуй, еще бледный и худой, но сидевший на лошади с большей уверенностью, чем в постели, помахал шапкой на прощание приятелям, и отряд скрылся с глаз зевак.
Спутник Колгуя оказался человеком не очень разговорчивым. До вечера он только раз, когда, увязая до щиколотки в болоте, лошади шли шагом, открыл рот.
– Не рано ли пустились мы в путь? – сказал он, впрочем, сейчас же добавляя: – Хотя вы, кажется, чувствуете себя хорошо!
– Я думаю, что нагуляю себе жиру скорее в дороге, чем дома! проворчал Колгуй.
Они пробирались вересковым кустарником. Бившиеся о колена коней вечнозеленые листья багульника издавали свой горько-пряный запах, и старый охотник оживал от аромата, точно не дышал, а пил кружку за кружкой колычанское пиво, сдобренное для крепости пьянящим настоем багульника. Кисти колокольчатых цветов андромеды веселили темно-зеленый ковер болота, но лошади пугливо поднимали головы прочь от ядовитой листвы ее, торопясь выбраться из топи на твердую почву.
– Тогда будем спешить! – отозвался спутник Колгуя сурово и замолчал надолго.
Колгуй, выбравшись из болота, молча последовал его совету и погнал коней вперед.
Безлесная равнина расстилалась впереди на десяток верст. Суровые ветры здесь сжигают все, что поднимается выше слоя снега, прикрывающего землю зимою.
Низкорослый кустарник черники и брусники казался издали ровным луговым ковром.
Кони шли едва приметными и для острого глаза охотника тропинками. На сотни верст здешние дороги безлюдны, и Колгуй, привыкший, плутая в болотах и равнинах, молчать целыми днями, не очень тяготился молчаливостью своего спутника.
Однако на первом привале после полудневного пути и тряски, после сытного завтрака, запитого чашкой спирта, когда странный путешественник нетерпеливо поглядывал на щипавших траву лошадей, Колгуй не вытерпел.
– За каким, собственно говоря, дьяволом, – сказал он без всякой учтивости, законно исчезающей у людей среди диких равнин, не тронутых ногой человека, – несет нас, доктор, на Умбу?
Серые глаза доктора не оживились ни гневом, ни любопытством. Он ответил тихо и просто: – Для чего бы я стал тратить время и слова на объяснение того, что вам станет ясным и так через два дня?
– Дельно сказано, – смутившись, пробормотал Колгуй и вытянулся на траве, словно не желая продолжать так ловко оборванный разговор, но тут же добавил, как будто для себя одного: – Я не верю ни в бога, ни в черта, но без большой нужды я не потащился бы на этот остров… Я-таки отлично знал тех топографов, которые не вернулись оттуда…
– Оставаясь в постели, вы могли умереть несколько раньше, чем мы – доберемся до Острова Духов, – с едва заметной усмешкой ответил доктор.
– Что? Я разве отказываюсь идти с вами? – вскочил Колгуй.
– Я не говорил этого, – тихо заключил доктор.
Можно было подумать, что разговор утомлял его больше, чем седло. Колгуй замолчал и молча пошел к лошадям.
– Я думаю, мы отдохнули довольно? – проворчал он.
Доктор молча кивнул головой, и через минуту они снова продолжали свой путь.
Спокойный и ровный путь этот, то незаметной тропою пробиравшийся в зарослях кустарника, то шедший между каменных скал, покрытых ржавым мхом, то выходивший в степь, то опускавшийся в болотистые низины, длился до таинственных северных сумерек, незаметно сменивших летний день на белую ночь.
Колгуй уже начинал поглядывать вопросительно на своего спутника, помышляя об отдыхе, и тихонько приглядывался к укромным уголкам, когда тот вдруг придержал лошадь и обернулся к проводнику.
– Что это? – спросил он, кивая в сторону.
Белая, прозрачная ночь сияла над миром, как загадка: не было теней, не было источника света. Все казалось прозрачным, все чудилось освещенным откуда-то изнутри. И развалины каменной стены, возвышавшейся над низкою порослью карликовых берез, были видны издалека.
Колгуй весело воскликнул: – То, что нам нужно для ночлега, доктор. Мы не могли бы и желать здесь лучшего…
Поделиться книгой: