Четыре вечера на мертвом корабле

ЛЕВ ГУМИЛЕВСКИЙ

ЧЕТЫРЕ ВЕЧЕРА

НА

МЕРТВОМ КОРАБЛЕ

Иллюстрации и обложка худож. К. и. Фридберга-Арнанд

ПРОЛОГ

или

РАССКАЗ О ТОМ, КАК МЫ СОШЛИСЬ НА МЕРТВОМ КОРАБЛЕ

Особой сессией Трибунала по морским делам слушалось дело о гибели парохода „Победитель Бурь“

Дело мне показалось несложным.

„Победитель Бурь“, плавая по Мурманской линии, вышел из строя в конце навигации и с незначительными повреждениями стал в Екатерининской гавани, не то в ожидании ремонта, не то в ожидании дальнейших распоряжений. По невыясненным причинам пароход остался в гавани и на следующую весну в том же положении. Он простоял так всю навигацию. Команда была распределена между другими судами. На пароходе были оставлены для охраны четыре матроса и младший помощник командира. Только в середине следующего лета команде было приказано доставить. Победителя Бурь“ в Архангельск к судоремонтным мастерским. Буксир своевременно взял пароход и, благополучно выведя его из гавани, направился к месту назначения.

Совершенно неожиданно у Кильдиша „Победитель Бурь“ затонул. Буксир дал задний ход и подоспел к гибнущему судну как-раз вовремя для того, чтобы снять с него команду, которую и доставил в Архангельск вместе с рапортом о происшедшем.

Внимание суда было направлено к выяснению причин гибели парохода. Установить их однако не удалось. Собравшиеся в зале зрители, судя по внешнему их виду и оживленным догадкам, делаемым на особом морском языке, уснащенным множеством специальных терминов, принадлежали к морякам. Они оживленно обсуждали каждую реплику свидетелей и обвиняемых, высказывали дельные предположения, правда, не доходившие до слуха судей, но не могли разгадать загадку.

Я находился в группе моряков, из коротких замечаний которых мог заключить, что они не только были знатоками дела, но и сами побывали в передрягах, когда гибли не худые калоши, как „Победитель Бурь “, а настоящие корабли, при чем редко удавалось установить причину катастрофы.

— Люди умирают не только от старости или явных болезней, но иногда и кончают самоубийством, не открывая причин этого даже близким, — говорил один из них. — Корабль, а это знает каждый моряк, такое же живое существо… Он мог тонуть, не спрашивая разрешения своей команды, чёрт побери… Поднимите его, разрежьте, распотрошите его, может быть, и откроется причина… Чёрт побери! При чем тут команда?

Человека, произнесшего эти слова, спутники почтительно величали капитаном, но соглашались они с ним во всяком случае не в порядке судовой дисциплины. Они, несомненно, верили в справедливость его суждений, и, хотя я слышал не раз о том, что и все моряки суеверны, я не удержался, чтобы не заметить с насмешкой:

— Вы думаете?

— Чёрт побери, думаю ли я? Этого не думает только тот, кто никогда не бывал за порогом своей счетной конторы, — рассмеялся он мне в лицо, — или видел корабли только на картинках в учебнике географии…

Я смутился и замолчал. Как-раз в этот момент перед красным столом суда появилась новая фигура. Это был один из обвиняемых, матрос с погибшего парохода, носивший очень веселую фамилию Наливайкииа, но по внешнему своему виду человек угрюмый, неуклюжий и крайне склонный ко сну. По крайней мере того перерыва в судебной процедуре, который был потрачен судьями и публикой на то, чтобы разбудить его. поднять со скамьи и доставить к столу, хватило с излишком мне — ознакомиться у моих соседей с вопросом о способности кораблей гибнуть по своей охоте.

Откинув с глаз спутанную гриву волос, а может быть, просто пользуясь этим жестом, как случаем дернуть себя за волосы, чтобы окончательно проснуться, обвиняемый лениво ответил на обычные вопросы об имени, летах, занятии.

— Ну, что вы скажите по этому делу? — начал судья.

Тот молчал.

— Вы ведь были на пароходе в момент его гибели, — продолжал судья, вызывая его на свободный рассказ, — значит, можете нам что-нибудь сообщить об этом. Что вы скажете?

— Пароход затонул. Это верно!

Он беспомощно покосился на засмеявшихся, ко, широко зевнув, тотчас же спохватившись, обернулся к суду.

— Это мы все знаем, — сурово заметил судья. — Вы нам о подробностях расскажите.

— Подробностей не было, — лаконично сообщил он.

На этот раз рассмеялись и судьи. Матрос же, борясь с мучительной зевотою, на смех не обратил внимания, но, воспользовавшись тем, что в допросе наступил перерыв, зевнул широко и открыто.

— Тогда отвечайте на вопросы, — предложил не сдавшийся на его лаконизм судья. — Где вы были, когда пароход выходил из гавани?

— Спал в каюте, как обыкновенно…

Судья нахмурился.

— Нельзя сказать, чтобы выход парохода на буксире после двухлетней стоянки был делом обыкновенным, — заметил он под смех публики, — но ладно. Сильно утомленный двухлетним отдыхом, естественно, что вы заснули, когда пароход вышел в море… Что же вас могло разбудить от такого необыкновенного сна?

— Вода! — коротко ответил матрос.

— Как вода?

— Вода, значит, в каюту набралась. Я на нижней койке лежал, подмочило. Я и проснулся.

— Ага! — облегченно вздохнул судья, и зал насторожился. — Ну что же вы тогда сделали?

— Перелез на верхнюю койку.

— И опять заснули?

— Уснул.

Хохот пришлось прекратить длительным звонком. Когда зал утих, судья покачал головой.

— Как же вы не утонули вместе с пароходом?

— Разбудил товарищ.

— Как же вас удалось ему разбудить?

— Стащил за ногу, говорит: тонет пароход, пойдем на буксир пересаживаться.

— Ну, и вы пересели?

— Пересели, — оживляясь наконец, объяснил тот, — выбрался на палубу, гляжу: действительно, пароход того… А буксир кормой к нашему носу… Рукой достать. Я и перешел…

— Ну а там что вы сделали?

— Да ведь что ж было делать? Прилег немножко…

— И заснули?

— Действительно, заснул.

Сопровождаемый общим хохотом, матрос добрался до своей скамейки и, смущенный всеобщим вниманием, стыдливо прикрыл зевающий рот широкой ладонью. Когда его оставили в покое, он тотчас же уснул.

Следующий по делу очень важный свидетель не явился, и дело слушанием было отложено. Судебное заседание было закрыто, но развеселившаяся публика покидала зал неохотно. Заинтересовавшие меня соседи мои продолжали обмениваться по адресу матроса замечаниями, не очень лестными. Я остался возле них, держась наготове вступить с ними в разговор, чтобы снова вернуться к вопросу о корабельных самоубийствах.

— Этого олуха держать на пароходе! — сердито ворчал капитан. — Я бы не дал ему в руки весла на баркасе!

А вы говорили еще, что команда может быть непричастна к гибели парохода, — вмешался я. — Дело ясно, как день…

— Или темно, как ночь, — нахмурился он. — А слышали ли вы о том, что ни один корабль не погиб, не давши о том знать команде?

— Не слышал…

— Да, вижу, что вы многого не знаете!

— Охотно желал бы знать и был бы вам очень благодарен, если б вы рассказали что-нибудь подобное… Вы, как я вижу, старые моряки… — очень уважительно добавил я. — Вероятно, случалось вам быть свидетелями не одного такого случая!

Капитан, по совести говоря, человек еще не старый, видимо, польщенный моим замечанием, быстро расположился

— Да, мы таки поплавали в свое время, — сказал он и обернулся к своему соседу, низенькому, крепкому пареньку в кожаной, видевшей виды куртке. — Ну, штурман, расскажи-ка нам историю старого красавца „Баяна*!

— Что тут рассказывать! — отозвался штурман, но тотчас же и с явной охотой. — История короче воробьиного носа. Мы шли под всеми парами в Гамбург и уже чистили куртки, собираясь вечером погулять в городе… И вдруг — тревожный свисток. Мы все — наверх. Я выскочил первым. Пароход ревет, никто не понимает, в чем дело. Никакой команды нет. Бегу узнать, кто дал сигнал. И что же? У свистка никого нет, свистка никто не давал, а пароход ревет… Все на месте, все нетронуто, а он ревет… Можно было с ума сойти! Капитан перерезал проволоку, не понимая, в чем дело!

Признаюсь, мне стало жутко. Мы смотрели в рот рассказчика, дожидаясь объяснений непонятного происшествия. Он вздохнул и заключил коротко:

— Через четверть часа пароход пошел ко дну, как камень!

— Да, но что же случилось? — воскликнул я.

Они переглянулись, пожав плечами. Я переводил взгляд с одного на другого. Ни капитан, ни штурман не снисходили до объяснений. Третий из них, с которым я не успел еще перемолвиться ни одним словом, глядел на меня с жалостью. Как я мог заключить из предшествующего разговора приятелей, он был старшим помощником капитана. Круглое, хорошо упитанное лицо его сияло неизменным добродушием. Я остановил на нем дольше вопрошающий взгляд. Он, видимо, колебался. Я настаивал:

— Да объясните мне, что за чертовщина такая?

При всей своей доброте, он сам не мог снизойти до меня и потому небрежно кивнул четвертому приятелю.

— Лоцман, объясни гражданину штатскому, в чем дело!

Я награжден с детства водобоязнью: даже на наших волжских теплоходах я не засну иначе, как напялив на себя в уютной каюте (предварительно погасив свет) пробковый нагрудник, но язвительное обращение старшего помощника меня обидело. Я хотел возразить, но лоцман, самый младший и самый веселый из всех их, тотчас же, как по команде, обернулся ко мне:

— Дело в том, что „Баян" переломился надвое.

Я продолжал не понимать.

— Ну, ясное дело, не вдруг, — раздраженно пояснил тот, — пароход, перегибаясь, прежде всего натянул проволоку, идущую от свистка к капитанским мосткам. Получился тревожный сигнал…

Я невольно расхохотался.

— Дьявол вам на борт! — вскричал старший помощник с нескрываемым гневом. — Что вы гогочете, как старая негритянка, которая впервые видит настоящих офицеров в мундире? Что вы тут нашли веселого?

— Чтоб вам растолстеть, что я сказал смешного? — с недоумением оглянулся и лоцман на приятелей. — Разве не так было дело, штурман?

— Съешь меня ржавчина, если это было не так!

— Чёрт побери, объясните в самом деле, что тут смешного? — вступился капитан за команду и не без угрозы пододвинулся ко мне.

Я опешил.

— Простите мою несдержанность, — учтиво начал я оправдываться, — но ведь уважаемый лоцман говорил о явном совпадении, о явной случайности. Ну, разумеется, пароход дал свисток в силу того, что он перегибался…

— Дьявол вам на борт, дальше! — прервал старший помощник.

— Это все естественно и просто, — заторопился я. — Но ведь мы говорили о другом. Вы изволили говорить, капитан, что корабль, как живое существо, может сам, по своей охоте погибая, дать знак… По своей воле, разумеется!

— Чёрт побери, вам же говорят, что человеческая рука не касалась свистка!

— Да, — рассердился я, — но если бы пароход погибал от других причин, не дал бы он вам сигнала!

— А вы почему знаете?

— Я не знаю, ко вижу, что в данном случае свисток явился естественным следствием того, как корабль погибал… Во всяком же другом случае…

— Корабль обязательно даст знать команде, — перебил меня капитан сурово, — о приближающейся гибели тем или другим способом… Старый моряк знает об этом очень хорошо…

— Может ли это быть? — воскликнул я.

— Это бывало, — отрезал капитан. — Мы рассказываем строго проверенные факты. Из этих фактов только отъявленный спорщик или круглый невежда не выведет того заключения, что пароход не только может погибнуть без известных команде причин, но может и предупредить ее о спасении… Чёрт побери, издает же человек предсмертный вздох!

Должен признаться, что я растерялся. Факт сам по себе был правдоподобен. Мои неожиданные знакомые, обобщая его, делали из этого факта неестественные выводы. Я, уважая чужие мнения, не решился спорить. Пожав плечами, я уклончиво заметил:

— Видите ли, я не знаком с устройством парохода и не могу судить…

— Дьявол вам на борт! — вмешался старший помощник. — Мы только-что собирались отсюда отправиться на Соломбалу. На Кузнечихе стоит дохлый, старый „Нептун", мы покажем вам его, если хотите… Тогда вы, надеюсь, поверите в это, как и любой моряк. Дьявол вам на борт! Суд кончился! На дворе вечер.

— Чёрт побери, в самом деле нам пора! — прибавил капитан.

— А, ест их ржавчина! — оглянулся штурман. — Уже все разошлись…

Зал действительно опустел, и судебный распорядитель, кажется, собирался уже направиться к нам, чтобы напомнить о том, где мы находились. Я не желал ничего лучшего, как пройтись на Соломбалу в обществе этих морских волков, и очень охотно отправился за ними.

На улице капитан поднял капюшон непромокаемого клеенчатого пальто. Ветер раздувал его полы, он шел впереди. Когда мы переходили мост над Кузнечихой, я первый раз в жизни не отвернулся от воды, чувствуя себя в безопасности за спиной отважного моряка, и шел не менее храбро, чем остальные. Правда, мой штатский костюм сильно смущал меня: среди спасительных плащей и курток моих спутников, на фоне брезента, кожи и клеёнки, в франтоватом английском пальто до колен, я выглядел общипанным петухом, если не мокрой курицей.

Осенний ветер к тому же был остр и резок. Небо, набухшее тяжелыми серыми тучами, грозило дождем. Мы вынуждены были молчать всю дорогу.

„Нептун*, когда то очень внушительное и красивое судно, теперь здесь на Кузнечихе. на мели, у берега между Первой и Второй Деревней, представлялся действительно старой и дряхлой развалиной. При всем желании моих спутников посвятить меня во все тонкости соотношения корабельных частей, едва ли и всякий более толковый человек мог составить себе представление о причинах гибели. Баяна", прогуливаясь по заплесневевшему покойнику, каким мне показалась эта черная громадина, насквозь просыревшая и прогнившая.