Русская история

При разногласии исследователей и неполноте исторических данных составить себе определенное мнение о личности названного Димитрия трудно. Большинство историков признает в нем Григория Отрепьева; Костомаров прямо говорит, что ничего не знает о его личности; а Иконников признает в нем настоящего царевича. Бесспорно, однако, то, что Отрепьев участвовал в этом замысле; легко, может быть, что роль его ограничивалась пропагандой в пользу Самозванца и была подобна роли Молчанова при втором Самозванце. (Есть известия, что Отрепьев приехал в Москву вместе с Лжедимитрием, а потом был сослан им за пьянство.) За наиболее верное можно также принять и то, что Лжедимитрий – затея московская, что это подставное лицо верило в свое царственное происхождение и свое восшествие на престол считало делом вполне справедливым и честным.

Но остановимся подробно на обычных рассказах о странствованиях Самозванца на Руси и в Польше – в них трудно отличить быль от сказки. Обыкновенно об Отрепьеве повествуют так: в молодости он живал во дворце у Романовых и у князей Черкасских, странствовал по разным монастырям, приютился в Чудове монастыре и был взят к патриарху Иову для книжного письма. Потом он бежал в Литву, пропадал несколько времени безвестно и вновь выплыл, явившись слугою у Вишневецкого; там во время болезни открыл свое царское происхождение. Вишневецкие и Мнишек первые пустили в ход Самозванца в польском обществе. Как только Самозванец стал известен, около него явились францисканцы и овладели его умом, склонив его в латинство, иезуиты продолжали их дело, а ловкая панна Марина Мнишек завладела сердцем молодого царевича.

Будучи представлен к польскому двору и признан им в качестве царевича, Самозванец получает поддержку, во-первых, в Римской курии, в глазах которой он служит прекрасным предлогом к открытию латинской пропаганды в Московской Руси; во-вторых, в польском правительстве, для которого Самозванец казался очень удобным средством или приобрести влияние в Москве (в случае удачи Самозванца), или произвести смуту и этим ослабить сильную соседку, в-третьих, в бродячем населении южных степей и в известной части польского общества, деморализованной и склонной к авантюризму. При этом нужно, однако, заметить, что в своем целом польское общество сдержанно относилось к делу Самозванца и не увлекалось его личностью и рассказами. О приключениях московского царевича канцлер и гетман Ян Замойский с полным недоверием выражался: «Это комедия Плавта или Теренция, что ли?». Не верили Самозванцу лучшие части польского общества, не верил ему и польский сейм 1605 года, который запретил полякам поддерживать Самозванца и решил их за это наказывать. Хотя Сигизмунд и не держался этих постановлений сейма, однако он и сам не решался открыто и официально поддерживать Самозванца и ограничился тем, что давал ему денежную субсидию и позволил вербовать в свою дружину охочих людей. Яснее выражала свои симпатии к «несчастному царевичу» Римская курия. С такой поддержкой, с войском из поляков, а главным образом казаков, Димитрий выступил на Русь и имел успех в южных областях Московской Руси: там охотно признавали его. Некоторые отдельные стычки Самозванца с московскими войсками ясно показали, что Самозванец с его жалкими отрядами никогда бы не достиг Москвы, если бы Борисово войско не было в каком-то нравственном недоумении; имя царевича Димитрия, последней ветви великого царского рода, лишало московские войска всякой нравственной опоры; не будучи в состоянии проверить слухи о подлинности этого воскресшего царевича, московские люди готовы были верить в него и не могли драться против законного царя по своим религиозным и политическим взглядам. А боярство, легко может быть, было просто радо успехам Самозванца и давало ему возможность торжествовать над царскими войсками, в успехе Лжедимитрия предвидя гибель ненавистных Годуновых.

А гибель Годуновых была близка. В то время, когда положение дел в северном крае было очень неопределенно, когда слабый силами Лжедимитрий, усиливаясь час от часу от бездействия царских воевод, становился все опаснее и опаснее, умирает царь Борис с горьким сознанием, что он и его семья лишены всякой почвы под ногами и побеждены призраком законного царя. При сыне Бориса, когда не стало обаяния сильной личности Бориса, дела Самозванца пошли и скорее, и лучше. Боярство начало себя держать более определенно, новый воевода – Басманов – со всем войском прямо передался на сторону Димитрия. Самозванца признали настоящим царем все высшие боярские роды, и он триумфальным шествием двинулся к Москве.

Настроение умов в самой Москве было очень шатко. 1 июня 1605 года в Москву явились от Самозванца Плещеев и Пушкин, остановились в одной из московских слобод и читали там грамоту, адресованную москвичам. В грамоте описывалась вся история царевича, его спасение, военные успехи; грамота кончалась обещанием народу всевозможных льгот. Плещеева и Пушкина народ повлек в Китай-город, где снова читали грамоту на Красной площади. Толпа не знала, чему верить в этом деле, и решила спросить Василия Шуйского, который вел следственное дело об убийстве Димитрия и лучше других знал все обстоятельства смерти царевича Димитрия. Шуйский вышел, говорят, к народу, совершенно отрекся от своих прежних показаний и уверял, что Борис послал убить царевича, но царевича спасли, а был убит поповский сын. Тогда народ бросился в Кремль, схватил царя Феодора с матерью и сестрой и перевел их в прежний Борисов боярский дом, а затем начал грабить иноземцев – «Борисовых приятелей». Вскоре затем приехали от Самозванца в Москву князья Голицын и Масальский, чтобы «покончить» с Годуновыми. Они сослали патриарха Иова в Старицу, убили царя Феодора и его мать, а его родню подвергли ссылке и заточению. Семен Годунов был задушен. Так кончилось время Годуновых. 20 июня 1605 года Димитрий с торжеством въехал в Москву при общем восторге уверовавших в него москвичей. Через четыре дня (24 июня) был поставлен новый патриарх, грек Игнатий, один из первых признавший Самозванца. Скоро были возвращены из ссылки Нагие и Романовы и заняли почетное место при дворе. Филарет был поставлен митрополитом ростовским. За инокиней Марфой Нагой, матерью Димитрия, ездил знаменитый впоследствии князь М.В. Скопин-Шуйский. Признание Самозванца со стороны Марфы за сына и царевича должно было окончательно утвердить его на московском престоле, и она признала его. В июле ее привезли в Москву, и произошло первое трогательное свидание с ней Лжедимитрия. Инокиня Марфа прекрасно представилась нежной матерью, так что его нежность при встрече с ней могла быть вполне искренна. Но совершенно иначе представляется поведение Марфы. Внешность Самозванца была так исключительна, что, кажется, и самая слабая память не могла смешать его с покойным Димитрием. Для Марфы это тем более немыслимо, что она не разлучалась со своим сыном, присутствовала при его смерти, отчаянно его оплакивала. В нем были надежды всей ее жизни, она его берегла как зеницу ока, и ей ли было его не знать? Ясно, что нежность ее к Самозванцу истекала из того, что этот человек, воскрешая в себе ее сына, воскрешал для нее то положение царской матери, о котором она мечтала в угличском заточении. Для этого положения она и решилась на всенародное притворство, слабодушно опасаясь возможности новой опалы в том случае, если бы она оттолкнула от себя самозваного сына.

В то самое время, когда Марфа, признавая подлинность Самозванца, способствовала его окончательному торжеству и утверждала его на престоле, Василий Шуйский ему уже изменил. Этот человек не стеснялся менять свои показания в деле Димитрия: в 1591 году он установил факт самоубийства Димитрия и невиновность Бориса; после смерти Годунова перед народом обвинял его в убийстве, признал Самозванца Димитрием и этим вызвал свержение Годуновых. Но едва Лжедимитрий был признан Москвою, как Шуйский начал против него интригу, объявляя его самозванцем. Интрига была вовремя открыта новым царем, и он отдал Шуйского с братьями на суд выборным людям, Земскому собору. На Соборе, вероятно составленном из одних москвичей, никто «не пособствовал» Шуйским, как выражается летопись, но «все на них кричали» – и духовенство, и «бояре и простые люди». Шуйские были осуждены и отправлены в ссылку, но очень скоро прощены Лжедимитрием. Это прощение в таком щекотливом для Самозванца деле, как вопрос его подлинности, равно и то обстоятельство, что такое дело было отдано на суд народу, ясно показывает, что Самозванец верил, что он прирожденный, истинный царевич, иначе он не рискнул бы поставить такой вопрос на рассмотрение народа, знавшего и уважавшего Шуйских за их постоянную близость к московским царям.

Москвичи мало-помалу знакомились с личностью нового царя. Характер и поведение царя Димитрия производили различное впечатление: перед москвичами, по воззрениям того времени, был человек образованный, но невоспитанный; или воспитанный, да не по московскому складу. Он не умел держать себя сообразно своему царскому сану: не признавал необходимости того этикета, «чина», какой окружал московских царей; он любил молодечествовать, не спал после обеда, вместо этого запросто бродил по Москве. Не умел он держать себя и по православному обычаю, не посещал храмов, любил сам одеваться по-польски, по-польски же одевал свою стражу, возился с поляками и очень их любил, от него пахло ненавистным Москве латинством и Польшей.

Но и с польской точки зрения это был невоспитанный человек. Он был необразован, плохо владел польским языком, еще плоше – латинским, писал «inperator» вместо «imperator». Такую особу, какой была Марина Мнишек, личными достоинствами он, конечно, прельстить не мог. Он был очень некрасив: разной длины руки, большая бородавка на лице, некрасивый, большой нос, волосы торчком, несимпатичное выражение лица, лишенная талии, неизящная фигура – вот какова была внешность Самозванца. Брошенный судьбой в Польшу, умный и переимчивый, без тени расчета в своих поступках, он понахватался в Польше внешней «цивилизации», кое-чему научился и, попав на престол, проявил на нем любовь и к Польше, и к науке, и к широким политическим замыслам вместе со вкусами степного гуляки. В своей сумасбродной, лишенной всяких традиций голове, он питал утопические планы завоевания Турции, готовился к этому завоеванию и искал союзников в Европе. Но в этой странной натуре заметен был большой ум. Этот ум проявлялся и во внутренних делах, и во внешней политике. Следя за ходом дел в Боярской думе, Самозванец, по преданию, удивлял бояр замечательной остротой ума и соображения. Он легко решал те дела, о которых долго-долго думали и долго спорили бояре. В дипломатических своих сношениях проявлял много политического такта. Чрезвычайно многим обязанный панам и Сигизмунду, он был с ними, по видимости, в очень хороших отношениях, уверял их в неизменных чувствах преданности, но вовсе не спешил подчинить русскую церковь папству, а русскую политику – влиянию польской дипломатии. Будучи в Польше, он сам принял католичество и надавал массу самых широких обещаний королю и Папе, но в Москве забыл и католичество, и свои обязательства, а когда ему о них напоминали, он отвечал на это предложением союза против турок: он мечтал об изгнании их из Европы.

Но для его увлекающейся натуры гораздо важнее всех политических дел было его влечение к Марине; оно отражалось даже на его дипломатических делах. Марину он ждал в Москве с полным нетерпением. В ноябре 1605 года был совершен в Кракове обряд их обручения, причем место жениха занимал царский посол Власьев. Этот Власьев во время обручения поразил и насмешил поляков своеобразием манер. Так, во время обручения, когда по обряду спросили не давал ли Димитрий кому-нибудь обещания, кроме Марины, он отвечал: «А мне как знать? О том мне ничего не наказано». В Москву, однако, Марина приехала только 2 мая 1606 года, а 8-го происходила свадьба. Обряд был совершен по старому русскому обычаю, но русских неприятно поразило здесь присутствие на свадьбе поляков и несоблюдение некоторых – хотя и мелких – обрядностей. Не понравилось народу и поведение польской свиты Мнишков, наглое и высокомерное.

Царь Димитрий с его польскими симпатиями не производил уже прежнего обаяния на народ, хотя против него и не было общего определенного возбуждения. Не им народ был недоволен, а его приятелями-поляками; однако это неудовольствие пока не высказывалось открыто.

Лжедимитрий сослужил свою службу, к которой предназначался своими творцами, уже в момент своего воцарения, когда умер последний Годунов – Феодор Борисович. С минуты его торжества в нем боярство уже не нуждалось. Он стал как бы орудием, отслужившим свою службу и никому более не нужным, даже лишней обузой, устранить которую было бы желательно, ибо, если ее устранить, путь к престолу будет свободен достойнейшим в царстве.

И устранить это препятствие бояре стараются, по-видимому, с первых же дней царствования Самозванца. Как интриговали они против Бориса, так теперь открывают поход на Лжедимитрия. Во главе их стал теперь Шуйский, как прежде, по мнению некоторых, стоял Богдан Бельский. Но на первый раз Шуйские слишком поторопились, чуть было не погибли и, как мы видели, были сосланы.

Урок этот не пропал им даром: весною 1606 года В.И. Шуйский вместе с Голицыным начали действовать гораздо осторожнее; они успели привлечь к себе восемнадцать тысяч войска, стоявшего около Москвы; в ночь с 16 на 17 мая этот отряд был введен в Москву, а там у Шуйского было уже достаточно сочувствующих. Однако заговорщики, зная, что далеко не все в Москве достаточно настроены против Самозванца, сочли нужным обмануть народ и бунт подняли якобы за царя, против поляков, его обижавших. Но дело скоро объяснилось. Царь был объявлен самозванцем и убит 17 мая утром. «Истинный царевич», которого еще так недавно трогательно встречали и спасению которого так радовались, сделался «расстригой», «еретиком» и «польским свистуном». Во время этого переворота был свергнут патриарх Игнатий и было убито от двух до трех тысяч русских и поляков. Московская чернь начинала уже приобретать вкус к подобного рода делам.

Второй период смуты: разрушение государственного порядка

Воцарение В.И. Шуйского

Москва осталась без царя. По удачному выражению Костомарова, «Димитрий уничтожил Годуновых и сам исчез, как призрак, оставив за собою страшную пропасть, чуть было не поглотившую Московское государство». Действительно, после смерти Феодора была хозяином Ирина, а еще более Борис; по смерти Годуновых – Димитрий, а после него не было никого или, вернее, готовилась хозяйничать боярская среда – на поле битвы она осталась единой победительницей. Сохранилось известие, что еще до свержения Димитрия бояре, восставшие на Самозванца, сделали уговор, что тот из них, кому Бог даст быть царем, не будет мстить за прежние «досады», а должен «по общему совету» управлять Русским государством. Очевидно, мысль об ограничении, в первый раз всплывшая еще при Борисе в 1598 году, теперь была снова вспомянута. Так как из своей братии царь мог быть не сладок боярству, как не сладок был ему Борис с 1601 года, то боярство желало гарантий своего положения, с одной стороны, а с другой – участия в управлении. Но тот же факт избрания Бориса должен был привести на память боярам, кроме приятных им гарантий, и то еще, что Борис был избран на царство Собором всей земли. А это соборное избрание было в данную минуту совсем нежелательным прецедентом для боярства, как среды, получившей всю власть в свои руки. Поэтому обошлись без Собора.

Москва после переворота не скоро пришла в себя. И 17 и 18 мая настроение в городе было необычное. Ранним утром 19 мая народ собрался на Красной площади, духовенство и бояре предложили народу избрать патриарха, который бы разослал грамоты для созвания «совестных людей» на избрание царя, но в толпе закричали, что нужнее царь и царем должен быть В.И. Шуйский. Такому заявлению из толпы никто не спешил противоречить, и Шуйский был избран царем. Впрочем, трудно здесь сказать «избран» Шуйский, по счастливому выражению современников просто был выкрикнут своими доброхотами, и это не прошло в народе незамеченным, хотя правительство Шуйского и хотело представить его избрание делом всей земли.

С нескрываемым чувством неудовольствия говорит об избрании Шуйского летописец, что не только в других городах не знали, «да и на Москве не ведали многие люди», как выбирали Шуйского. И рядом с этим известием встречается у того же летописца очень любопытная заметка, что Шуйский при своем венчании на царство в Успенском соборе вздумал присягать всенародно в том, «чтобы ни над кем не сделать без Собору никакого дурна», то есть чтобы суд творить и управлять при участии Земского собора, по прямому смыслу летописи. Но бояре и другие люди, бывшие в церкви, стали будто бы говорить Шуйскому, что этого на Руси не повелось и чтобы он новизны не вводил. Сопоставляя это летописное сообщение с дошедшею до нас крестоцеловальною записью Шуйского, на которой он присягал в Соборе, мы замечаем между этими двумя документами существенную разницу в смысле их показаний. В записи дело представляется иначе: о Соборе там не упоминается ни словом, а новый царь говорит: «...поволил есми яз... целовати крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин, и дворов, и животов у братьи их, и у жен, и у детей не отымати, будет которые с ними в мысли не были, также у гостей и у торговых и у черных людей, хотя который по суду и по сыску доидет и до смертныя вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отымати, будет с ними они в той вине невинны. Да и доводов ложных мне, великому государю, всякого не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтобы в том православное христианство безвинно не гибло; а кто на кого солжет, и, сыскав того, казнити, смотря по вине его».

В этих словах обыкновенно видят условия ограничений, которые были предложены Шуйскому боярством. Если точнее формулировать эту присягу Шуйского, то мы можем свести ее к трем пунктам:

1. Царь Шуйский не имеет власти никого лишать жизни без приговора Думы. Как мы уже знаем, существует известие, что бояре условились еще до избрания царя «общим советом... царством управлять». Но если летописец не ошибся и в Успенском соборе Шуйский действительно присягал на имя Собора, а не Боярской думы, то мы имеем право предполагать, что это с его стороны было попыткой заменить боярское ограничение ограничением всей земли. Однако эта попытка, если она была, оказалась неудачной. Народ отверг ограничение, добровольно на себя налагаемое Шуйским, а бояре от своего уговора не отказались, и в грамотах Шуйского ограничительное значение придается именно Боярской думе.

2. Далее В.И. Шуйский целовал крест на том, что он вместе с виновными в каком-либо преступлении не будет подвергать гонению их невинную родню. Это обязательство Шуйского одинаково относится как к боярству, так и к прочим чинам, служилым и тяглым. Обычай преследования целого рода за проступок одного его члена в делах политических существовал в Москве; его держались и Борис, и другие государи. Теперь постарались об отмене этого обычая и приняли во внимание интересы не только боярства, но и прочих людей.

3. Наконец, В.И. Шуйский обязывался не давать веры доносам, не проверив их тщательным следствием; если донос окажется несправедливым, то доносчик должен быть наказан. В этом пункте присяги нового царя слышится нам намек на доносы времени Годунова, когда они были возведены в систему и являлись величайшим злом.

Этими тремя условиями исчерпываются все обещания Шуйского. Во всей только что разобранной записи трудно найти действительное ограничение царского полновластия, а можно видеть только отказ этого полновластия от недостойных способов его проявления; царь обещает лишь воздерживаться от причуд личного произвола и действовать посредством суда бояр, который существовал одинаково во все времена Московского государства и был всегда правоохранительным и правообразовательным учреждением, не ограничивающим, однако, власти царя.

Итак, Шуйский вступил на престол не законным избранием земли, а умыслом бояр, от которых он и должен был стать в зависимость. Переворот – 19 мая 1606 года случился так неожиданно для всей страны и произошел так быстро, что для земли должны были казаться всем необъяснимою новостью и самозванство Димитрия, и его свержение и выбор Шуйского. Все эти происшествия упали как снег на голову, и стране необходимо было показать законность замены царя Димитрия царем Василием. Это и старался сделать Шуйский со своим правительством, разослав в города тотчас по воцарении окружные грамоты от своего имени, от имени бояр и от имени царицы Марии Нагой, то есть инокини Марфы. В этих грамотах царь Василий старается доказать народу: 1) что свергнутый царь был самозванец, 2) что он, Шуйский, имеет действительные права на престоле и 3) что избран он законно, а не сам пожаловал себя в цари.

Что Димитрий был самозванец, объявлял в своих грамотах сам В.И. Шуйский. Свергнутого царя Димитрия он называл Гришкою Отрепьевым и доказывал это подбором фактов, не особенно строгим, как можно в этом убедиться теперь. То же доказывали в своих грамотах бояре и другие московские люди, причем в подборе фактов и они не особенно стеснялись; доказывала это в особой грамоте и Марфа Нагая. Она сознается, что Гришка Отрепьев устрашил ее угрозами и что признала она его страха ради, но в то же время пишет (а вернее, за нее пишут другие), что она тайно говорила боярам о его самозванстве, а теперь свидетельствует об этом всенародно.

Но слушая все эти грамоты, русские люди знали, что Шуйский постоянно переметывался со стороны в сторону в этом деле, что сам же он заставил Москву уверовать в подлинность царя Димитрия, что Марфа – достойная сотрудница Шуйского и такой же, как он, образец политической безнравственности того времени: когда-то с восторгом принимала ласки Самозванца и очень тепло на них отвечала. При таких обстоятельствах много оставалось места недоразумениям и сомнениям, и их нельзя было рассеять двумя-тремя грамотами. Это, конечно, понимал и сам Шуйский. Он в июне 1606 года, тотчас же по вступлении на престол, помимо всяких других доказательств самозванства прежнего царя, канонизирует царевича Димитрия и 3 июня торжественно переносит его мощи из Углича в Москву, в Архангельский собор, обращая таким образом это религиозное торжество в средство политического убеждения.

Второе, что старался доказать Шуйский, – это прирожденные свои права на престол. Здесь он не только опирается на простое родство с угасшей династией, но и старается доказать свое старшинство перед родом московских царей Даниловичей. Род Шуйских, как и род князей московских, принадлежал к прямому потомству Александра Ярославича Невского, и Шуйские действительно производили себя от старшей, сравнительно с московскими Даниловичами, линии суздальских князей. Но это отдаленное старшинство мало теперь значило в глазах народа и одно – само по себе – не могло оправдать воцарения Шуйского. Для этого необходимо было участие воли народной, санкция Земского собора, а этим-то новый царь и пренебрег.

Однако, несмотря на это, в грамотах своих к народу царь Василий, кроме самозванства Димитрия и прав на престол, старается доказать еще правильность и законность своего выбора. Он пишет, что «учинился на отчине прародителей своих избранием всех людей Московского государства». В XVI и XVII веках наши предки государствами называли те области, которые когда-то были самостоятельными политическими единицами и затем вошли в состав Московского государства. С этой точки зрения тогда существовали Новгородское государство, Казанское государство, а Московское государство часто означало собственно Москву с ее уездом. Если же хотели выразить понятие всего государства в нашем смысле, то говорили: «Все великие государства Российского царствия» или просто «Российское царство». Любопытно, что Шуйский совсем не употреблял этих последних выражений, говоря об избрании своем; выбирали его «всякие люди Московского государства», а не «все люди всех государств... Российского царствия», как бы следовало ему сказать и как писали и говорили при избрании Михаила Феодоровича в 1613 году. В этом, пожалуй, можно видеть осторожность со стороны Шуйского. Он как будто хотел обмануть наполовину и не хотел обманывать совсем; но обмануть законностью своего избрания Шуйскому не удалось. Для народа, конечно, не могла остаться тайной настоящая обстановка избрания Шуйского: вся Москва до малого ребенка знала, что посажен Василий не всем народом, а своей кликой и что его не избрали, а выкрикнули. В избрании и поведении Шуйского была непозволительная фальшь, и эту фальшь не могли не чувствовать московские люди.

Много было обстоятельств, мешавших народу относиться доверчиво к новому правительству. Личность нового царя далеко не была так популярна, как личность Бориса. Новый царь захватил престол, не дожидаясь Земского собора, а многие помнили, что Борис ожидал этого Собора шесть недель. Новый царь очень сбивчиво и темно говорил как о Самозванце, так и о свержении Димитрия, про которого сам же прежде свидетельствовал, что это истинный царевич. Наконец, необычность самих событий, разыгравшихся в Москве, способна была возбудить много толков и сомнений. Все это смущало народ и лишало новое правительство твердой опоры в народе. Силою самих обстоятельств Шуйский должен был при своем воцарении опереться на боярскую партию и не мог опереться на весь народ; в этом и заключалось его несчастие. Народ, признавая Шуйского царем, не был соединен с ним той нравственной связью, той симпатией, которая одна в состоянии сообщить власти несокрушимую силу. Шуйский не был народом посажен на царство и сел на него сам, и народная масса, смотря на него косо, чуждалась его, давала возможность свободно бродить всем дурным общественным сокам. Это брожение, направляясь против порядка вообще, тем самым направлялось против Шуйского как представителя этого порядка, хотя, может быть, представителя и неудачного.

А дурных соков было много во всех общественных слоях и во всех местах Русской земли. Та часть боярства, которая с Шуйским была во власти, проявляла олигархические вкусы, ссылала на дальние воеводства неугодных ей, не приставших к заговору и верных Лжедимитрию бояр (М. Салтыков, Шаховской, Масальский, Бельский), давала волю своим противообщественным личным стремлениям. Современники говорят, что при Шуйском бояре имели больше власти, чем сам царь, ссорились с ним, – словом, делали что хотели. Другая часть боярства, не попавшая во власть, не имевшая влияния на дела и недовольная вновь установившимся порядком, стала, по своему обыкновению, в скрытую оппозицию. Во имя кого и чего могла быть эта оппозиция? Конечно, во имя своих личных выгод и раз уже испытанного Самозванца. Не говоря уже о казачестве, которое жило в лихорадке и сильно бродило, раз проводив Самозванца до Москвы, и русский материк, как выражается И.Е. Забелин, то есть средние сословия народа, на которых держался государственный порядок, были смущены происшедшими событиями и кое-где просто не признали Шуйского во имя того же Димитрия, о котором ничего достоверного не знали, в еретичество и погибель которого не верили, а Шуйского на царстве не хотели. И верх, и низ общества или потеряли чувство правды во всех политических событиях и не знали, во имя чего противостать смуте, или были готовы сами на смуту во имя самых разнообразных мотивов.

Смута в умах очень скоро перешла в смуту на деле. С первого же дня царствования Шуйского началась эта смута и смела царя, как раньше смела Бориса и Лжедимитрия. Но теперь, во время Шуйского, смута имеет иной характер, чем имела она прежде. Прежде она была, так сказать, дворцовой, боярской смутой. Люди, стоявшие у власти, спорили за исключительное обладание ею еще при Феодоре, чувствуя, как будет важно это обладание в момент прекращения династии. В этот момент победителем остался Борис и завладел престолом. Но затем и его уничтожила придворная боярская интрига, действовавшая, впрочем, средствами не одной придворной жизни, а вынесенная наружу, возбудившая народ. В этой интриге, результатом которой явился Самозванец, таким образом, участвовали народные массы, но направлялись и руководились они, как бы неразумная сила, из той же дворцовой боярской среды. Заговор, уничтожавший Самозванца, равным образом имел характер олигархического замысла, а не народного движения. Но далее дело пошло иначе. Когда олигархия осуществилась, то олигархи с Шуйским во главе вдруг очутились лицом к лицу с народной массой. Они не раз для своих целей поднимали из покоя эту массу, а теперь, как будто приучась к движению, эта масса заколыхалась, и уже не в качестве простого оружия, а как стихийная сила, преследуя какие-то свои цели. Олигархи почувствовали, что нити движений, которые они привыкли держать в своих руках, выскользнули из их рук и почва под их ногами заколебалась. В тот момент, когда они думали почить на лаврах в роли властей Русской земли, эта Русская земля начала против них подниматься. Таким образом, воцарение Шуйского может считаться поворотным пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе она окончательно принимает характер смуты народной, которая побеждает и Шуйского, и олигархию.

Если следить хронологически, постепенно за развитием смуты в этот новый период, то невольно теряешься в массе подробностей, но, внимательно к ним присматриваясь, получаешь возможность различить здесь три основных факта: 1) первоначальное движение против Шуйского, в котором первая роль принадлежит Болотникову; 2) появление Тушинского вора и борьба Москвы с Тушином и 3) иноземное вмешательство в смуту. Эти факты, однако, не сменяются постепенно один другим, а развиваются часто параллельно, рядом. Когда Болотников, потеряв шансы на успех, сидит еще крепко в осаде от Шуйского, является Тушинский вор; в разгаре борьбы Шуйского с Вором, являются на Руси шведы и поляки.

Обратимся сначала к первому из указанных фактов – к движению Шаховского и Болотникова. Еще не успели убрать с Красной площади труп Лжедимитрия I, как разнесся слух даже в самой Москве, как это ни кажется странным, что убили во дворце не Димитрия, а кого-то другого. Еще ранее, в самый день переворота, один из приверженцев Самозванца – Михаил Молчанов бежал из Москвы, пробрался к литовской границе и явился в Самбор распространять слухи о спасении царя. На себя брать роль Самозванца Молчанов вовсе не желал, а подыскивал кого-нибудь другого, который бы решился явиться в такой роли и был бы к ней способен.

Слухи о Димитрии сделали положение Шуйского сразу очень шатким. Недовольных положением дел было очень много, и они хватались за имя Димитрия – одни потому, что искренне верили в спасение его при перевороте, другие потому, что, кроме его имени, не было другого такого, которое могло бы их соединить и придать восстанию характер законной борьбы за правду. Одновременно со слухами, распускаемыми Молчановым, такие же слухи явились в Северских городах и там всего раньше вызвали действительную смуту. Князь Григорий Шаховской, приверженец Лжедимитрия, сосланный за это на воеводство в Путивль, сразу показал Шуйскому неудобство такого рода наказания. Он объявил в Путивле, что Димитрий жив, и сразу поднял против Шуйского весь город во имя этого Димитрия. По примеру Путивля очень скоро поднимаются и другие Северские города, между прочим, Елец и Чернигов. В Чернигове начальствовал князь Андрей Телятевский, который год тому назад долго не хотел перейти на сторону Лжедимитрия, а теперь, когда Лжедимитрий был убит, сразу переходит на сторону его призрака, не зная еще, когда и где этот призрак воплотится. Это его, быть может, и не особенно интересовало, потому что поднялся он за Димитрия исключительно по неприязни к Шуйскому. Когда затем царские войска, посланные усмирить мятежные города, были мятежниками разбиты, то к движению против Шуйского на юге примкнули и другие города, в числе их Тула и Рязань. Дальше возникли беспорядки и в поволжских городах. В Перми явилась смута между войсками, набранными для царя: они начали побивать друг друга и разбежались со службы. В Вятке открыто бранили Шуйского и сочувствовали Димитрию, которого считали живым. Во многих местах поднимались крестьяне и холопы. Смутами пользовались инородцы, обрадованные случаем сбросить с себя подчинение русским. Они действовали заодно с крестьянскими шайками. Мордва, соединясь с холопами и крестьянами, осадила Нижний Новгород. В далекой Астрахани поднялся на царя сам воевода, князь Хворостинин. В самой Москве было заметно брожение в народе, хотя не доходившее до возмущения, но очень беспокоившее Шуйского.

Все эти волнения, происходя в разных местностях без всякой связи одно с другим, различаются и мотивами, и деятелями: в них участвуют люди разных сословий и положений и преследуются очень разнообразные цели. Всех серьезнее было движение на юге, в Северской земле. В центре его стоял первоначально Шаховской. Поднял он движение во имя Димитрия, но не находил человека, который взял бы на себя его роль, а такой человек был ему необходим, иначе движение в народе могло заглохнуть.

Боясь этого и узнав, что Молчанов выдавал себя за Димитрия, Шаховской звал его к себе, но Молчанов не ехал, и поднятое дело грозило неудачей. В это время случай послал Шаховскому чрезвычайно выдающуюся энергией и способностями любопытную личность – Ивана Болотникова. Жизнь этого человека полна приключений: он был холопом князя Телятевского, как-то попал в плен к татарам, был продан туркам и несколько лет работал в Турции на галерах. Затем неизвестно как освободился оттуда и попал в Венецию. Из Венеции он пробирался через Польшу на Русь, но в Польше его задержали. Там он встретился с Молчановым, и Молчанов нашел его пригодным для своих дел человеком, сблизился с ним и послал его в Путивль к Шаховскому. Шаховской принял Болотникова хорошо и поручил ему целый отряд. Болотников скоро нашел легкое средство увеличить свой отряд. Он призывает под свои знамена скопившихся на Украине подонков – гулящих людей, разбойников, беглых крестьян, холопей, – именем не существующего Димитрия обещает им прощение и льготы. Рассылая своих агентов и свои грамоты, он везде, где может, поднимает низшие классы не только против Шуйского и не только за Димитрия, но и против высших классов и этим самым сообщает смуте до некоторой степени характер социального движения.

При первой встрече Болотникова с царскими войсками у Ельца и Кром победа осталась на его стороне, и это очень подействовало на успех восстания в южной половине государства. Поднялись Тула, Венев, Кашира, Орел, Калуга, Вязьма, некоторые тверские города, хотя сама Тверь и осталась верна Василию Шуйскому. С особенной силой и энергией проявилось движение в Рязани, где во главе этого движения стали Григорий Сунбулов и дворяне – два брата Ляпуновых, Прокопий и Захар. Рязанское население отличалось, по отзывам сказителей того времени, особенно храбрым и дерзким характером. Благодаря самому географическому положению Рязанской земле приходилось чаще других подвергаться татарским нашествиям и быть оплотом Руси от татар. Немудрено, что сложился у рязанцев такой суровый и воинственный характер и что летописцы отзываются о них как о народе удивительном по дерзости и «высоким речам». Братья Ляпуновы были весьма типичными представителями своего края, отличались замечательной энергией, действовали очень решительно и смело и действовали порывом, жили впечатлением, а не спокойной, трезвой жизнью. По своим выдающимся личным способностям Ляпуновы (особенно Прокопий) могли стать во главе восстания в Рязани и сделать его опасным для Шуйского. И действительно, в Рязани очень скоро составилось ополчение против Шуйского. То же произошло и в Туле, где во главе восстания стал боярский сын Истома Пашков. Как тульское, так и рязанское ополчение были по преимуществу дворянскими и направлялись против боярского правительства Шуйского за Димитрия. На своем пути к Москве эти дворянские ополчения соединились с шайками Болотникова, которые несли с собою общее разорение и вражду не вполне политического характера. Они шли не только против правительства Шуйского, но против общественного строя, существовавшего тогда. И не много надо проницательности, чтобы понять, что в данном случае во имя Димитрия соединились социальные враги. Стремления холопей и гулящего люда, шедшего с Болотниковым, были совершенно противоположны стремлениям дворянства, бывшего тогда тем высшим классом, против которого возбуждал Болотников Украину. Заранее можно было видеть, что этот союз Ляпуновых с Болотниковым должен был прерваться, как только союзники ознакомятся друг в другом. Так и случилось. Соединенные ополчения мятежников подошли к Москве и остановились в подмосковном селе Коломенском. Положение Шуйского стало крайне опасным: вся южная половина государства была против него и мятежные войска осаждали его в Москве. Не только для подавления восстания, но и для защиты Москвы у него не было войска. В самой Москве недоставало хлеба, так как подвоз был прекращен мятежниками; открылся голод. «А кто же хотел терпеть голод для Шуйского?» – метко замечает Соловьев. Но на этот раз Шуйский уцелел благодаря тому, что у его врагов очень скоро открылась рознь, дворянское ополчение узнало симпатии и цели своих союзников по их разбойничьему поведению. Болотников и не скрывал своих намерений, он через своих людей посылал в Москву грамоты и в них открыто поднимал чернь на высшие классы. Об этом мы узнаем из окружных грамот патриарха Гермогена, который говорит, что воры из Коломенского «пишут к Москве проклятые свои листы и велят боярским холопам побивати своих бояр и жен их и вотчины и поместья их сулят и шпыням, и безыменникам ворам (то есть черни), велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают их, воров, к себе, и хотят им давати боярство, и воеводство, и окольничество, и дьячество».

Такое поведение и направление Болотникова и его шаек заставило рязанских и тульских дворян отшатнуться от дальнейшего единения с ними и перейти на сторону Шуйского, который был все-таки охранителем и представителем государственного порядка, хотя, может быть, и несимпатичным. Первые заводчики мятежа против Шуйского – Сунбулов и Ляпунов – первые же явились с повинной к Шуйскому. За ними стали переходить и другие рязанские и тульские дворяне. Тогда же на помощь Шуйскому подоспели дворянские ополчения из Твери, из Смоленска, и дело Шуйского было выиграно. Он стал уговаривать Болотникова «отстать от воровства», но Болотников побежал на юг, подошел к Серпухову, но, узнав, что там мало запасов на случай осады, ушел на Калугу, где запасов было много. Оттуда он перешел в Тулу и засел в ней вместе с казачьим самозванцем Петром, которого призвал к себе, не дождавшись Димитрия. Этот Петр был оригинальным самозванцем. Он явился при жизни Лжедимитрия среди терских казаков и выдавал себя за сына царя Феодора, родившегося будто бы в 1592 году и в действительности никогда не существовавшего. Он начал свои действия с того, что послал известить о себе царя Димитрия, который очень умно желал вызвать к себе поближе этого проходимца с его шайкой, чтобы лучше и вернее его захватить. Но на дороге в Москву Лжепетр узнал о погибели Димитрия, обратился назад, сошелся с Шаховским и вместе с ним пошел к Болотникову в Тулу. Таким образом Тула стала центром движения против Шуйского. Однако ни Шаховской, ни Болотников не удовольствовались Лжепетром и, как прежде, хлопотали о самозванце, способном заменить убитого Лжедимитрия. Такой наконец явился, хотя и не успел соединиться с ними. Весною 1607 года Шуйский решился действовать энергично, осадил Тулу, стоял под нею целое лето, устроил плотину на реке Упе, затопил весь город и выморил мятежников голодом. В октябре 1607 года Тула сдалась царю Василию. Болотников был сослан в Каргополь и утоплен, Шаховского сослали на пустынь на Кубенское озеро, а Лжепетра повесили. Шуйский с торжеством вернулся в Москву, но не долго пришлось ему праздновать победу.

Появление второго самозванца

В то время, когда Шуйский запер Болотникова в Туле, явился второй Димитрий-самозванец, прозвищем Вор. Кто он был – неизвестно. Толковали о нем разно: одни говорили, что он попов сын из Северской стороны, другие называли его дьячком, третьи – царским дьяком, и т.д. Впервые его след появился в Пропойске (порубежном литовском городе), где он сидел в тюрьме. Чтобы выбраться оттуда, он объявил себя роднею Нагих и просил, чтобы его отпустили на Русь, в Стародуб. Добравшись до Стародуба, он посылает оттуда какого-то своего приятеля по Северской стороне объявлять, что Димитрий жив и находится в Стародубе. Стародубцы уверовали в самозванца и стали помогать ему деньгами и рассылать о нем грамоты другим городам. Вокруг Вора скоро собралась дружина, но не земская, – «составилась она из польских авантюристов, казачества и всяких проходимцев». Никто из этого сброда не верил в действительность царя, которому служил. Поляки обращались с самозванцем дурно, казаки тоже относились к нему так, как к своим собственным самозванцам, которых они в то время научились формировать во множестве; у них одновременно существовали десятками разные царевичи: Савелий, Еремка, Мартынка, Гаврилка и другие. Для казачества и для польских выходцев самозванцы были простым предлогом для прикрытия их личных выгод на незаконную поживу – «на воровство», говоря языком времени. Служа самозванцу, они и не думали ни о каких политических или династических целях. В лице Стародубского вора явился поэтому не представитель династии или известного государственного порядка, а простой вожак хищных шаек двух национальностей, русской и польской, – шаек, которых манила к себе Русь своей политической слабостью и шаткостью русского общества; поэтому-то второй Лжедимитрий как продукт общественного недуга того времени получил меткое прозвище Вора. Русский народ этим прозвищем резко различил двух Лжедимитриев. И действительно, первый из них, несмотря на всю свою легкомысленность и неустойчивость, был гораздо серьезнее, выше и симпатичнее второго. Первый восстановлял династию, а второй ничего не восстановлял, он просто «воровал».

Набрав достаточно народа, Вор выступил в поход на Русь, при Волхове разбил царское войско, подошел к самой Москве и в подмосковном селе Тушине основал свой укрепленный стан. Его успех привлекал к нему новые силы: одна за другой приходили к нему казацкие шайки, один за другим польские шляхтичи приводили свои дружины, несмотря на запрещение короля. Охотно шли к Лжедимитрию всякие искатели приключений, и во главе их всех по дерзости и бесцеремонности нельзя не поставить Лисовского и Яна Сапегу.

Тревожно было положение Москвы и всего Московского государства: народ решительно не знал, верить ли новому самозванцу, которого признала даже и Марина Мнишек, или же остаться при Шуйском, которого не за что было любить. У самого Шуйского было мало средств и людей для борьбы. Южная часть государства была уже разорена, в ней хозяйничали враги его; в северной они хотя еще не укрепились, но уже бродили и имели на нее виды. Но северные области могли помочь Шуйскому. Шуйский должен был их защищать, а на это у него не было сил. Северные области государства были лучшей частью государства. По словам Соловьева, они были относительно южных в цветущем состоянии, здесь мирные промыслы не были прерываемы татарскими нашествиями, здесь сосредоточивалась деятельность торговая, особенно с тех пор, когда открылся Беломорский торговый путь; одним словом, северные области были самые богатые, в их населении преобладали земские люди – люди, преданные мирным выгодным занятиям, желающие охранить свой труд и его плоды, желающие порядка и спокойствия.

В Тушине, где преобладали задачи хищнические над политическими, отлично понимали, что на лучшую добычу можно рассчитывать именно на севере, и делали туда от Москвы постоянные рекогносцировки. Шуйский думал преградить им путь туда, но брат его Иван был разбит Сапегой, и дорога на север стала открытой. Там основался теперь пункт, имевший большое стратегическое значение, взять который для тушинцев было необходимо уже потому, что, не овладев им, невозможно было овладеть другими городами на севере: этот пункт был Троицкий (Троице-Сергиевская лавра) монастырь. Тушинцы и обратились прежде всего на него. Положение монастыря было тогда не безопасно, потому что защитников у него имелось мало и опорой ему служили лишь крепкие стены да личная храбрость гарнизона. Число защитников состояло всего из тысячи пятисот человек, считая в этом числе и способных к бою монахов. Этому отряду сборного войска пришлось бороться с целой армией Сапеги и Лисовского, которые осадили монастырь в сентябре 1608 года и имели у себя до двадцати, даже до тридцати тысяч человек. Первые приступы тушинцев были отбиты, тогда они решились на осаду обители, но монастырь мог сопротивляться очень долго, в нем были большие запасы продовольствия, и осада Троицкого монастыря, продлившись почти полтора года (с сентября 1608 до начала 1610 года), окончилась ничем. Изнемогший от голода и болезней гарнизон все-таки не сдался и своим сопротивлением задержал очень много тушинских сил.

Однако это не могло помешать другим тушинским шайкам наводнить север. Более двадцати северных городов должны были признать власть Вора, и в том числе Суздаль, Владимир, Ярославль, Ростов; но тут-то и сказался характер этой воровской власти. На севере, в том краю, где менее всего отзывались события смуты, где еще не знали, что за человек был Вор, где доверия и особой любви к Шуйскому не питали, – там на Вора смотрели не как на разбойника, а как на человека, ищущего престола, быть может, и настоящего царевича. Часто его признавали при первом появлении его шаек, но тотчас убеждались, что эти шайки не царево войско, а разбойничий сброд. Слушая одновременно увещательные грамоты Шуйского и воззвания Вора, не зная, кто из них имеет более законных прав на престол, русские люди о том и другом могли судить только по поведению их приверженцев. Воеводы Шуйского были охранителями порядка в том смысле, как тогда понимали порядок, а Вор, много обещая, ничего не исполнял и не держал порядка. От него исходили только требования денег, его люди грабили и бесчинствовали, к тому же они были поляки. Северяне видели, что тушинцы, «которые города возьмут за щитом (то есть силою) или хотя (эти города) и волею крест поцелуют (самозванцу), то все города отдают панам на жалованье в вотчины, как прежде уделы бывали». Это в глазах русских не было порядком, и вот северные города один за другим восстают против тушинцев не по симпатии к Шуйскому и не по уверенности, что тушинский Димитрий самозванец и вор, – этот вопрос они решают так: «Не спешите креста целовать, не угадать, на чем совершится...» «Еще до нас далеко, успеем с повинною послать», – восстают они за порядок против нарушителей его.

Это движение городов началось, кажется, с Устюга, который вступил в переписку с Вологдой, убеждая ее не целовать креста Вору. Города пересылались между собою, посылали друг другу свои дружины, вместе били тушинцев. Во главе восстания становились или находившиеся на севере воеводы Шуйского, или выборные предводители. Участвовали в этом движении и известные Строгановы. Выгнав тушинцев от себя, города спешили на помощь другим городам или Москве. Таким образом против Тушина восстали Нижний Новгород, Владимир, Вологда, – словом, почти все города по средней Волге и на север от нее.

Эти города находили достаточно силы, чтобы избавиться от врагов, но этой силы не хватало у Шуйского и у Москвы. Во взаимной борьбе ни Москва, ни Тушино пересилить друг друга не могли: у Тушина было мало сил, еще меньше дисциплины, да и в Москве положение дел было не лучше. Как все государство мало слушало Шуйского и мало о нем заботилось, так и в Москве он не был хозяином. В Москве благодаря Тушину все сословия дошли до глубокого политического разврата.

Москвичи служили и тому, и другому государю: и царю Василию, и Вору. Они то ходили в Тушино за разными подачками, чинами и деревнишками, то возвращались в Москву и, сохраняя тушинское жалованье, ждали награды от Шуйского за то, что возвратились, отстали от измены; они открыто торговали с Тушином, смотрели на Тушино не как на вражий стан, а как на очень удобное подспорье для служебной карьеры и денежных дел. Так относились к Тушину не отдельные лица, а массы лиц в московском обществе, и при таком положении дел власть Шуйского, конечно, не могла быть крепка и сильна, но и Вор не мог извлечь много пользы для своих конечных целей, так как не возбуждал искренней симпатии народа. Оба соперника были слабы, не могли победить друг друга, но своим совместным существованием влияли растлевающим образом на народ, развращали его.

Шуйский хорошо сознал свою слабость и стал искать средств для борьбы с Вором во внешней помощи, хотя, преувеличивая свои собственные силы, он сначала не допускал и мысли об этой внешней помощи. В 1608 году посылает он своего племянника, Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, для переговоров со шведами о союзе. В феврале 1609 года переговоры эти кончились – с королем Карлом IX был заключен союз на следующих условиях: король должен был послать русским помощь из трех тысяч конницы и трех тысяч пехоты, взамен этого Шуйский отказывался от всяких притязаний на Ливонию, уступал шведам город Корелу с уездом и обязался вечным союзом против Польши, – условия тяжелые для Московского государства.

Шведы выполнили свое обещание и дали М.В. Скопину-Шуйскому вспомогательный отряд под начальством Делагарди. Скопин со шведами в 1609 году двинулся от Новгорода к Москве, очищая северо-запад Руси от тушинских шаек. Под Тверью встретил он значительные силы Вора, разбил их и заставил тушинцев снять осаду Троицкого монастыря.

Успех сопровождал его всюду, несмотря на то что шведы, не получая обусловленного содержания, часто отказывались ему помогать.

Посылая за помощью к шведам, Шуйский в то же время старался собрать против Вора и все свои войска, какими мог располагать. В 1608 году вызывает он из Астрахани к Москве Ф.И. Шереметева, где тот подавлял мятеж. Шереметев, двинувшись вверх по Волге, шел по необходимости медленно, очищая край от воров, иногда терпел от них поражение, но в конце концов успел приблизиться к Москве и соединиться со Скопиным в знаменитой Александровской слободе осенью 1609 года. Соединенные силы шведов и русских были бы в состоянии разгромить Тушино, если бы оно уцелело до их прихода под Москву, но Тушино уже исчезло: временный воровской городок, образовавшийся в Тушине, был оставлен Вором и сожжен до появления Скопина в Москве. Не одни опасения движения Скопина и Делагарди заставили Тушино исчезнуть – опаснее для него оказался другой поход, поход на Русь Сигизмунда, короля польского...

Поход этот был ответом на союз Шуйского со шведами. Как известно, Сигизмунд польский, происходивший из дома Вазы и наследовавший шведский престол после своего отца Иоанна, был свергнут шведами с престола. Шведы избрали королем его дядю, Карла IX, но Сигизмунд не мог с этим помириться и объявил дяде войну. Когда же Карл заключил против него союз с Шуйским, то Сигизмунд и Шуйского стал считать врагом. Убедив сенат и сейм, что война с Москвой необходима в интересах Польши и что он, Сигизмунд, этой войной будет преследовать только пользы государства, а не личные, король выступил в поход и в сентябре 1609 года осадил Смоленск. Сигизмунд отовсюду получал вести, что в Московском государстве он не встретит серьезного сопротивления, что москвичи с радостью заменят непопулярного царя Василия королевичем Владиславом, что Смоленск готов сдаться и т.п. Но все это оказалось ложью: Смоленск, первоклассная крепость того времени, надолго удержал Сигизмунда, а Шуйский продолжал царствовать, и даже Тушинский вор был популярнее на Руси, чем польский Владислав.

1609 год, таким образом, ознаменовался иноземным вмешательством в московские дела. Шведов Москва позвала сама и этим самым навлекла на себя войну с Польшей. Вмешательство иноземцев явилось новым и очень существенным элементом смуты: его влияние не замедлило отозваться на общем ходе дел, и прежде всего оно отозвалось на Тушине, как это ни кажется странным на первый взгляд. Осада Смоленска затянулась надолго. Со времен глубокой древности Смоленск был стратегическим ключом к днепровской Руси. И Москва, и Литва отлично понимали всю важность обладания этим городом и целые века за него боролись. В 1597 году, чтобы прочнее владеть Смоленском, московское правительство укрепило его каменными стенами. Кроме сильного гарнизона и крепости стен, искусство смоленского воеводы Шеина создавало много трудностей Сигизмунду, и осада с самого начала потребовала много военных сил, а у Сигизмунда их не хватало. И вот Сигизмунд отправляет в Тушино посольство – сказать тушинским полякам, что им приличнее служить своему королю, чем самозванцу. Но тушинцы не все сочувственно отнеслись к этому: тушинские паны привыкли смотреть на Московское государство как на свою законную, кровью освященную добычу, и уже один слух о походе короля возмутил их. Они говорили еще в то время, как только услыхали о походе Сигизмунда под Смоленск, что король идет в Москву загребать жар чужими, то есть их, руками, и они не были согласны на соединение с королем. Но Сапега, осаждавший Троицкий монастырь, и простые поляки, бывшие в Тушине, склонялись на сторону короля – последние потому, что надеялись от короля получить жалованье, которого давно не получали в Тушине. В Тушине, таким образом, произошел раскол. Авторитет Вора совсем упал, над ним смеялись и его поносили в глаза и за глаза, особенно влиятельный в Тушине пан – гетман Рожинский. При таких обстоятельствах Вор с четырьмястами донских казаков пробовал уйти из Тушина, чтобы избавиться от унизительного положения, но Рожинский воротил его и стал держать, как пленника, под надзором. Вор, однако, убежал (в конце 1609 года) и переодетый отправился в Калугу, где вокруг него стало собираться казачество; к нему пришел Шаховской с казаками, хотя и не любивший Тушина, но сохранивший верность самозванцу.

С удалением Вора Тушино стало разлагаться на свои составные части. Этому способствовал и Вор, озлобленный на поляков: он старался поссорить оставшихся в Тушине и успел в этом. Поляки частью отправились к королю, частью составили шайки, никому не служившие и только грабившие. Казаки переходили к Вору, земские русские люди, бывшие при Воре, шли в Калугу или ехали с повинною к царю Василию. Очень многие, впрочем, из таких русских избрали особый выход – обратились к королю Сигизмунду. Изверившись в Воре, не желая возвращаться к Шуйскому, они решают вступить в переговоры с королем о том, чтобы он дал им в цари своего сына Владислава. Не владея ни Москвой, ни страной, они избирают царя государству. Кто же были эти русские по своему общественному положению?

Собравшись на думу в Тушине, эти лица, духовные и светские, отправляют к королю от себя посольство просить Владислава. В число послов попадают, конечно, люди известные, имевшие в Тушине вес и значение, понимавшие дело. И вот среди них мы не видим ни особенно родовитого боярства (которого и не было у Вора), ни представителей той черни, которая сообщила Тушину разбойничью физиономию. Во главе посольства стоят Салтыковы, князья Масальский и Хворостинин, Плещеев, Вельяминов, то есть всё «добрые дворяне»; в посольстве участвовали дьяки Грамотин и другие, рядом с ними были и люди низкого происхождения: Федор Андронов, Молчанов и т.д., но это не голытьба, не гулящие люди. Таким образом, представителями русских тушинцев являются люди среднего состояния и разных классов. Они обращаются к королю, желая достичь осуществления своих надежд уже не с помощью тушинского царька, который их обманул, а посредством избрания Владислава и договора с ним.

Этот договор, заключенный 4 февраля 1610 года под Смоленском, чрезвычайно любопытен. Им и следует пользоваться для того, чтобы определить, кто за ним стоял, какие русские люди его создали и выразили в нем свои надежды и желания. Хотя первым очень метко оценил этот договор С.М. Соловьев в своей «Истории России», но никто из исследователей не останавливается так внимательно на этом договоре и не комментирует его так обстоятельно, как Ключевский. Прежде всего надо заметить, что договор этот отличается вообще национально-консервативным направлением. Он стремится охранить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества, обязывая Владислава блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы. Договор состоит из восемнадцати частей, главнейшие его постановления таковы: 1) Владислав венчается на царство от русского патриарха. 2) Православие в Московском государстве должно быть почитаемо и оберегаемо по-прежнему. 3) Имущества и права как духовенства, так и светских чинов пребудут неприкосновенными. 4) Суд должен совершаться по старине, изменения в законах не зависят от воли одного только Владислава – «то вольно будет боярам и всей земле». Таким образом, в законодательстве участвует не одна Дума боярская, но и Земский собор. 5) Владислав никого не может казнить без ведома Думы и без суда и следствия, родню виновных лиц он не должен лишать имущества. 6) Великих чинов людей Владислав обязан не понижать невинно, а меньших должен повышать по заслугам. Для науки будет дозволен свободный выезд в христианские земли. 7) Подати собираются по старине, назначение новых податей не может произойти без согласия Боярской думы. Крестьяне не могут переходить ни в пределах Московского государства, ни из Руси в Литву и Польшу. (Этот пункт нельзя еще считать доказательством того, что в 1610 году переходы крестьянские были в Москве уже уничтожены. В этом требовании могло выразиться только желание договаривавшихся сторон уничтожить переход, а не отмечался совершившийся факт), 8) Холопы должны оставаться в прежнем состоянии, и вольности им король давать не будет.

Остальные статьи договора устанавливают внешний союз и внутреннюю независимость и автономию Московского и Польского государств. В своем изложении этот договор представляется договором с русскими не Владислава, а Сигизмунда: личность Сигизмунда совершенно заслоняет в нем личность Владислава, тогда как по-настоящему договор своею сущностью почти совсем и не касается короля, а имеет в виду королевича.

Рассматривая договор 4 февраля по отношению к выразившимся в нем стремлениям русских людей, мы замечаем прежде всего, что это не «воровской» договор. Он очень далек от преобладающих в Тушине противогосударственных вкусов и воззрений. На казачество договор смотрит как на нечто постороннее, не свое. Интересы религии и национальности охраняются в нем очень определенно и искренно. Говорят, что Салтыков плакал, когда просил короля о защите веры и церкви в Москве. Далее договор имеет в виду интересы не одного класса, а общегосударственные; он заботится о людях всех чинов Московского государства, всем предоставляет большие или меньшие обеспечения их состояния и прав, хотя в нем, как и в самом Московском государстве, выше всех стоят интересы служилых людей. На это указывают статьи о крестьянах, холопах и казаках. Устанавливая государственный порядок, договор 4 февраля очень недалеко отходит в своих установлениях от существовавшего тогда в Москве порядка. Он не предполагает никаких реформ, незнакомых московской жизни и не вошедших в сознание московских людей. Ограничение единоличной власти Владислава Думою и судом бояр и советом «всея земли» вытекало в договоре не из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на московский престол иноземного и иноверного государя. Это ограничение имело целью не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану и укрепление «звычаев всех давных добрых» от возможных нарушений со стороны непривычной к московским отношениям власти.

Действительно новинкой, хотя и мало заметной на первый взгляд, является в договоре мысль о повышении «меньших людей» сообразно их выслуге заслугам и требование свободы выезда за границу для науки. О последнем требовании Соловьев говорит, что оно внесено приверженцами первого Лжедимитрия, который, как известно, хотел дозволить русским выезд за границу. Что же касается повышения «меньших людей» то в этой статье Соловьев видит влияние дьяков и неродовитых людей, выхваченных бурями Смутного времени снизу наверх; их в Тушине было много, и они хотят долее удержать свое выслуженное положение. Сильнее и полнее толкует эту статью Ключевский; она-то и помогает ему вскрыть общественное положение людей, стоявших за договором. Сопоставляя эту статью с рядом других своих наблюдений над высшим слоем московских служилых людей в начале XVII века и с общественным положением тушинских послов (Салтыков и другие), выработавших этот договор вместе с польскими сенаторами, Ключевский приходит к тому выводу, что договор 4 февраля был выражением стремлений «довольно посредственной знати и выслужившихся дельцов». Среди таких людей Ключевский замечает еще в XVI веке стремление подняться до боярства, достигнуть высшего положения в государстве. Но боярство занимало высшие места благодаря своей высокой породе, чего не было за этими сравнительно незнатными людьми. Они могли подниматься по службе благодаря только своим личным заслугам. Им хотелось этими заслугами – выслугой – заменить то аристократическое начало, на котором созидало свое положение знатное боярство. Они иногда и высказывали, что «велик и мал живет государевым жалованьем», то есть что без «государева жалованья», благоволения, одной породой человек жить и держаться не может, а государь может жаловать и знатного, и не знатного. Стремясь к высшему положению, эти люди думали достичь его службой первому самозванцу, а когда в Москве образовалось боярское правительство Шуйского – ушли в Тушино, достигали высшего положения там. Обманутые Вором, они не возвратились в Москву к боярам, а обратились к Сигизмунду. Ими-то, по мнению Ключевского, и был создан договор 4 февраля, – догадка остроумная, которую нельзя не принять. Действительно, не боярство первое обратилось к Владиславу, а обратились к нему люди низших родов, но люди не совсем простые.

Падение тушинского и московского правительств

Несмотря на обращение тушинцев к королю, в Тушине продолжались смуты. Оно пустело, ему грозили и войска Скопина-Шуйского, подошедшие тогда к Москве, и Вор из Калуги. Наконец, Рожинский, не имея возможности держаться в Тушине, ушел к Волоколамску и сжег знаменитый Тушинский стан, а его шайка скоро распалась, так как сам он умер в Волоколамске.

Тушино уничтожилось, в Москву пришли войска, приехал Скопин-Шуйский; эти события хорошо повлияли на москвичей: они ликовали. Их радости не мешало то, что один сильный враг был у Смоленска, другой сидел в Калуге, что общее положение было так же сложно и серьезно, как и раньше. Шуйский праздновал падение Тушина, народ – прибытие Скопина. Молодой, блестящий воевода (Скопину было тогда двадцать четыре года) Михаил Васильевич Скопин-Шуйский пользовался замечательною любовью народа. По замечанию Соловьева, он был единственною связью, соединявшей русских с В.И. Шуйским. В Скопине народ видел преемника царю Василию; он терпел дядю ради племянника, надеясь видеть этого племянника своим царем. Есть слухи, что Ляпунов еще при жизни царя Василия предлагал престол Скопину, когда тот был в Александровской слободе, и что это способствовало будто бы охлаждению Шуйского к Скопину, хотя Скопин и отказался от этого предложения. Восстановить личность Скопина-Шуйского и определить мотивы народной к нему любви мы не можем, потому что мало сохранилось известий об этом человеке и личность его оставила после себя мало следов. Говорят, что это был очень умный, зрелый не по летам человек, осторожный полководец, ловкий дипломат. Но эту замечательную личность рано унесла смерть, и судьба, таким образом, очень скоро разрушила связь Шуйского с народом. Скопин умер в апреле 1610 года, и народная молва приписала вину в этом Шуйским, хотя, может быть, и несправедливо.

Над войском Скопина-Шуйского стал воеводою брат царя Василия – Дмитрий Шуйский, надменный, неспособный, пустой и мелочный человек, изнеженный щеголь. Он двинулся на освобождение Смоленска, встретился у деревеньки Клушино с шедшим к нему навстречу искусным и талантливым польским гетманом Жолкевским и был им разбит наголову (в конце июня 1610 года). Это клушинское поражение решило судьбу Шуйского. Жолкевский от Клушина быстро шел к Москве, завладевая русскими городами и приводя их с большой дипломатической ловкостью к присяге Владиславу. В это же время, прослышав об исходе Клушинской битвы, двинулся к Москве и Вор со своими толпами, опередил Жолкевского, и когда тот был еще в Можайске (верст за сто от Москвы), Вор уже стоял под самою Москвою, в селе Коломенском. Положение Шуйского вдруг стало так плохо, что он даже думал вступить в переговоры с Жолкевским о мире, но не успел: не прошло и месяца с Клушинской битвы, как царь Василий Иванович уже был сведен с царства.

Тотчас после кончины Скопина-Шуйского Прокопий Ляпунов явно восстает против царя Василия, думает о том, как бы ссадить его с престола, засылает своих приятелей в Москву, чтобы агитировать там о свержении царя. Но в Москве все оставалось спокойным до тех пор, пока москвичи не узнали об исходе Клушинского сражения. Когда же возвратился в Москву Дмитрий Иванович Шуйский, Москва взволновалась – был «мятеж велик во всех людях», повествует летописец, «подвигошася на царя». Москвичи поняли, что Клушино поставило их в безвыходное положение, и всю вину в этом возлагали на Шуйских, больше же всего – на царя Василия. В народе стали говорить, что он, государь, несчастлив, что «из-за него кровь многая льется». И прежде не особенно народ любил Шуйского, а теперь прямо вооружился против него, не желая более терпеть его и его родню, из которой только Михаил Васильевич Скопин и пользовался народной симпатией. Когда подошел к Москве Вор и пришли вести, что Жолкевский идет на Москву, волнение в Москве еще более возросло. Московские люди у Данилова монастыря съезжались с воровскими людьми из Коломенского, беседовали с ними о делах и убеждали оставить своего тушинского царька, говоря, что тогда и они оставят Шуйского, соединятся в одно, вместе выберут царя и вместе будут стоять против врагов Русской земли – ляхов. Хотя этим широким планам не суждено было сбыться и хотя воры не отстали от своего Лжедимитрия, тем не менее москвичи от слов против царя Василия очень скоро перешли к делу против него же.

Настроением москвичей воспользовались приятели Ляпунова. 7 июля 1610 года Захар Ляпунов с толпою своих единомышленников пришел во дворец к Шуйскому и просил его оставить царство, потому что из-за него кровь льется, земля опустела, люди в погибель приходят. Шуйский ответил твердым отказом. Тогда Ляпунов и прочие, бывшие с ним, ушли из дворца на Красную площадь, где уже собрался народ, узнав, что в Кремле происходят какие-то необычайные вещи. Скоро Красная площадь не могла вместить всего народа, прилившего туда. Все сборище поэтому перешло на более просторное место, за Москву-реку, к Серпуховским воротам. Туда приехали патриарх Гермоген и много бояр, говорили о свержении Шуйского и, несмотря на протесты Гермогена и некоторых бояр, решили «ссадить царя». Во дворец отправился князь Воротынский и от народа просил Шуйского оставить царство. Шуйский покорился, уехал из дворца в свой старый боярский дом и тотчас же стал хлопотать о возвращении престола, устраивать интриги; и чтобы окончательно отнять у него возможность достигнуть власти, его постригли в монахи «насильством», так что патриарх не хотел и признавать его пострижения.

Третий период смуты: попытки восстановления порядка

Москва лишилась правительства в такую минуту, когда крепкая и деятельная власть была ей очень необходима. Враги подходили к стенам самой Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в центральных и южных областях страны. С этими врагами необходимо было бороться не только за целость государственной территории, но и за независимость самого государства, потому что успехи врагов угрожали ему полным завоеванием. Нужно было скорее восстановить правительство; это была такая очевидная истина, против которой никто не спорил в Московском государстве. Но большое разногласие вызывал вопрос о том, как восстановить власть и кого к ней призвать. Разные круги общества имели на это разные взгляды и высказывали разные желания. От слов они переходили к действию и возбуждали или открытое народное движение, или тайную кружковую интригу. Ряд таких явных и скрытых попыток овладеть властью и создать правительство составляет главное содержание последнего периода смуты и подлежит теперь изучению.

Среди многих попыток этого рода три в особенности останавливают внимание. В первую минуту после свержения Шуйского московское население думало восстановить порядок признанием унии с Речью Посполитою и поэтому призвало на московский престол королевича Владислава. Когда власть Владислава выродилась в военную диктатуру Сигизмунда, московские люди пытались создать национальное правительство в лагере Ляпунова. Когда же и это правительство извратилось и, потеряв общеземский характер, стало казачьим, последовала новая, уже третья попытка создания земской власти в ополчении князя Пожарского. Этой земской власти удалось наконец превратиться в действительную государственную власть и восстановить государственный порядок.

Избрание Владислава

Шуйского москвичи удалили, не имея никого в виду, кем бы могли его заместить, и положение Москвы, очень трудное в ту минуту, осложнилось от этого еще более. Присягнули временно Боярской думе, ибо помимо ее некому было и присягнуть. Но это новое правительство имело также мало сил и средств, как мало имел их Шуйский. А около Москвы стояли по-прежнему два врага, и по-прежнему Московскому государству с обеих сторон было тесно. Сперва Москва полагала, что ей возможно будет избрать царя правильным выбором, «согласившись со всеми городами, всею землею». Но правильного выбора невозможно было устроить, потому что для созвания Собора надо было время, а враги – поляки и воры – не стали бы ждать этого Собора и завладели бы бессильной Москвой. Было невозможно выбирать того, кого захотелось бы выбрать, а надо было выбирать одного из двух врагов-претендентов – Владислава или Вора, иначе Москва погибла бы непременно. Находясь перед такой дилеммой, москвичи не знали, что делать, и рознь появилась между ними. У разных общественных слоев ясно проявились в этом деле разные вкусы. Патриарх и духовенство хотели русского царя, но Гермоген указывал на молодого Михаила Федоровича Романова, а прочие духовные более других хотели князя Василия Васильевича Голицына. Мелкий московский люд, служилый и тяглый, как и патриарх, стояли за Романова; знать желала Владислава – отчасти потому, что не хотела пустить на престол боярина, помня неудачные в разных отношениях опыты бояр-царей Бориса и Шуйского, отчасти потому, что ожидала от Владислава льгот и милостей, а главнее всего, потому, что привыкшая уже к переворотам московская чернь не скрывала своих симпатий к Вору, который был врагом московского общественного порядка вообще и боярства в частности. Торжество Вора было бы горше всего для боярства не в одном только политическом отношении, поэтому оно и боялось больше всего переворота в его пользу, а произвести такой переворот в ту минуту чернь была в состоянии.

Во избежание такой развязки дела, не имея возможности обдумать хорошо вопрос об избрании царя, бояре, пользуясь властью, зовут Жолкевского из Можайска к Москве, и он идет освобождать Москву от Вора, как сам выражается. Таким поступком бояре передали Москву в руки поляков и предрешили вопрос об избрании Владислава. Подойдя к Москве, Жолкевский прежде всего начинает дело об избрании Владислава в цари, потому что иначе в его глазах помогать Москве не имело смысла. Страх перед Самозванцем и польской военной силой заставил московские власти, а за ними и население склониться на избрание в цари поляка. 27 августа Москва присягнула Владиславу.

Этой присяге, впрочем, предшествовали долгие переговоры. В основу их был положен знакомый нам договор 4 февраля. В него бояре внесли некоторые изменения: они решительно настаивали на том, что Владислав должен принять православие, и (что очень интересно) вычеркнули статьи о свободе выезда за границу для науки, а также статьи о повышении меньших людей. Тотчас же по заключении договора и принесении присяги Жолкевский прогнал Вора от Москвы, и Вор убежал опять в Калугу. Таким образом, Москва избавилась от одного врага ценою подчинения другому.

Договор об избрании Владислава был отправлен на утверждение Сигизмунда с великим посольством, в состав которого вошло более тысячи человек. Во главе посольства стояли митрополит Филарет и князь В.В. Голицын. Оба они были представителями знатнейших московских родов, таких, которые могли выступить соперниками Владислава. Удаление их из Москвы приписывается необыкновенной ловкости Жолкевского, и это более чем вероятно. Жолкевский был очень умный человек и горячий патриот. Явясь в Москву, он быстро ознакомился с настроением московского общества (в его записках находим любопытнейшие заметки о Москве 1610 года), умел воспользоваться всем, что могло служить к пользе Владислава и Польши. Зная, что Москва выбирает Владислава царем не совсем охотно, видя, что у народа есть свои излюбленные кандидаты – Голицын и сын Филарета, – чувствуя, что при перемене обстоятельств дело Владислава может пошатнуться в пользу этих кандидатов, Жолкевский успевает удалить из Москвы опасных для Владислава лиц. В то же время он, прогнав, Вора, пользуется страхом его имени и ставит дело так, что бояре допускают, даже сами просят его занять Москву польским гарнизоном во избежание бунта в пользу Вора. И вот маленькое войско Жолкевского, которое подвергалось опасности быть истребленным, стоя под Москвой в открытом поле, становится большой силой в стенах московских крепостей. Устроив так блестяще дело Владислава в Москве, Жолкевский сдает команду одному из своих подчиненных, Гонсевскому и, уезжая из Москвы, увозит с собою – по приказу Сигизмунда – Василия Шуйского с братьями. Чем объяснить такой отъезд Жолкевского? Поведением Сигизмунда.

Этот король, не совсем твердо носивший корону в Польше, имел еще претензии на престолы шведский и московский. Прикрываясь именем сына, он хотел стать московским царем сам лично. Жолкевский еще до заключения договора с Москвою получал королевские инструкции действовать так, чтобы заменить для Москвы Владислава Сигизмундом. Но талантливый гетман, понимая всю невозможность желаний короля, не решался и заговорить с русскими о присяге на имя Сигизмунда; он видел, как ненавистен москвичам король, притеснитель православных, добившийся унии в 1596 году. Однако, чем дальше шло время, тем труднее становилось Жолкевскому скрывать от русских цели Сигизмунда, а Сигизмунд все определеннее и определеннее их высказывал. Присягою Владиславу Москва упростила свое положение, нашла себе выход из затруднений, доставила Сигизмунду и полякам важную победу. Дело, казалось, шло к развязке, а Сигизмунд своими личными стремлениями его запутывал, давал завязку новой драме. Стоило Жолкевскому вскрыть игру Сигизмунда в Москве – и Москва восстала бы против поляков и уничтожила бы все плоды трудов Жолкевского. И Жолкевский молчал. Он различал дело польское от лично Сигизмундова дела, сочувствовал первому, честно работал для польских интересов, вовсе не желая трудиться и работать для Сигизмунда. Вот почему, увидав, что Сигизмунд не оставил своих притязаний, он отказался от дела и уехал из Москвы.

Притязания Сигизмунда действительно завязали новую драму и стали известны в Москве. Уже вскоре по отъезде Жолкевского великое посольство писало (с дороги к Смоленску) в Москву, что многие русские люди под Смоленском целуют крест не Владиславу, а самому Сигизмунду. Великому посольству первому и пришлось считаться с затеями короля.

По приезде посольства к королю под Смоленск там начались переговоры по поводу избрания Владислава. Договор, заключенный под Москвою, не нравился, конечно, Сигизмунду, не нравился и сенаторам польским. В совете короля было решено не отпускать королевича в Москву по причине его малолетства, а московские послы требовали немедленного приезда Владислава, говоря, что это необходимо для успокоения Московского государства. В ответ на это поляки заявили им, что Сигизмунд сам успокоит Москву и потом уже даст москвичам своего сына, но для этого надо, чтобы Смоленск сдался на имя короля, иначе сказать – стал польской крепостью. Кроме того, поляки не хотели, чтобы королевич принимал православие. Такие требования не могли удовлетворить московских послов: Москва не желала иметь короля-католика и отдаться во власть Сигизмунда. Время шло в бесполезных пререканиях; напрасно послы заявили, что король нарушает своими требованиями договор, заключенный Жолкевским, – сенаторы объявили им, что этот договор не обязателен для Польши. Однако послы держались договора и не уступали ничего. Тогда Сигизмунд увидел, что ему не осуществить своих желаний законным путем, и стал действовать иначе: в посольстве старались произвести раскол, стали разными способами склонять второстепенных лиц посольства признать желание Сигизмунда и отпускали таких передавшихся лиц в Москву, чтобы они приготовили москвичей к принятию условий Сигизмунда. Король, таким образом, повел свое дело мимо посольства. В числе лиц, принявших его милости, находился и троицкий келарь Авраамий Палицын, который, получив от короля щедрые подачки, уехал в Москву. Его защитники говорят, что признал он Сигизмунда для того, чтобы освободиться из-под Смоленска и чтобы на свободе тем лучше служить родине. Но можно ли оправдать такой иезуитский патриотизм рядом с патриотизмом главных лиц посольства (например, дьяка Томилы Луговского), которые честно исполняли порученное им дело посольства, не бежали от него, а терпели горькие неприятности.

Но раньше приезда в Москву соблазненных Сигизмундом членов посольства в Москве стали известны планы короля. Как только совершился выбор Владислава и Москва была занята поляками, в Москве стали появляться преданные Сигизмунду люди (в числе их оказываются Салтыковы). Эти люди проводили в московском обществе мысль о подчинении Сигизмунду, а Сигизмунд требовал от бояр награждения таких людей за верную ему службу. Бояре награждали их, сами били челом Сигизмунду о жаловании и деревнишках, видя возможность от него поживиться, хотя сами и косились на тех неродовитых людей, которых присылал в Москву Сигизмунд и которые распоряжались в Москве именем короля (например, Федор Андронов). Все эти вмешательства Сигизмунда в московские дела имели смысл, если бы производились от имени царя московского Владислава, но Сигизмунд действовал за себя, от своего лица писал он такие грамоты и делал такие распоряжения, какие писать и делать могли только московские государи. Допуская это, боярство признало, таким образом, то, чего не хотело признать посольство под Смоленском. Явилась даже мысль признать короля в Москве и, как говорят, прямо присягнуть ему. Но против этого восстал патриарх Гермоген, единственный из московских начальных людей, кого не коснулось растлевающее влияние поляков и смуты. Заботясь об охранении православия, он тем самым являлся твердым охранителем и национальности. Неохотно соглашаясь на избрание в цари поляка, он ревниво оберегал Москву от усиления польского влияния и был главной помехой для королевских креатур, которые хотели передать Москву Сигизмунду.

От народа во всем Московском государстве такое положение дел не осталось тайной. Он знал, что королевич не едет в Москву, что Москвой распоряжается Сигизмунд, что в то же время поляки воюют Русь, грабят и бьют русских людей в Смоленской области, – об этом писали в Москву смольняне. Все это не могло нравиться, не могло казаться нормальным и вызывало ропот во всем государстве. Неудовольствие усилилось еще тем, что с отъездом Жолкевского польский гарнизон в Москве терял дисциплину и держал себя как в завоеванной стране. Народ, и прежде не любивший поляков, теперь не скрывал своих антипатий к ним, отшатнулся от Владислава и стал желать другого царя. Это движение против поляков очень скоро приняло серьезные размеры и обратилось в пользу Вора, который продолжал сидеть в Калуге. Значение его быстро возрастало: Вор снова становился силой. Восточная половина царства стала присягать ему, но присягала только потому, что не могла опереться на лучшего кандидата. Полякам и Сигизмунду создавалось таким образом новое затруднение в народном движении, затруднение, которое не только не уменьшилось, а, напротив, увеличилось со смертью Вора. В то время когда дела Вора улучшились, он был убит (в декабре 1610 года) одним из своих приверженцев из-за личных счетов. Русские люди присягали мертвецу...

Избрание Михаила Феодоровича Романова

Выборные люди съехались в Москву в январе 1613 года. Из Москвы просили города прислать для царского выбора людей лучших, крепких и разумных. Города, между прочим, должны были подумать не только об избрании царя, но и том, как строить государство и как вести дела до избрания, и об этом дать выборным договоры, то есть инструкции, которыми те должны были руководствоваться. Для более полного освещения и понимания Собора 1613 года следует обратиться к разбору его состава, который может быть определен лишь по подписям на избирательной грамоте Михаила Феодоровича, написанной в мае 1613 года. На ней мы видим всего двести семьдесят семь подписей, но участников Собора, очевидно, было больше, так как не все соборные люди подписывали соборную грамоту. Доказательством этого служит, например, следующее: за Нижний Новгород на грамоте подписалось четыре человека (протопоп Савва, один посадский, два стрельца), а достоверно известно, что нижегородских выборных было девятнадцать человек (три попа, тринадцать посадских, дьякон и два стрельца). Если бы каждый город удовольствовался десятью человеками выборных, как определил их число князь Дмитрий Михайлович Пожарский, то выборных в Москве собралось бы до пятисот человек, так как в Соборе участвовали представители пятидесяти городов (северных, восточных и южных), а вместе с московскими людьми и духовенством число участников Собора простиралось бы до семисот человек. Собор был действительно многолюден. Собирался он часто в Успенском соборе, – быть может, именно потому, что из других московских зданий ни одно не могло бы его вместить. Теперь является вопрос, какие классы общества были представлены на Соборе и полон ли был Собор по своему сословному составу. Из двухсот семидесяти семи упомянутых подписей пятьдесят семь принадлежат духовенству (частью выборному из городов), сто тридцать шесть – высшим служилым чинам (боярам – семнадцать), восемьдесят четыре – городским выборным. Выше было сказано, что этим цифровым данным далеко нельзя верить. По ним городских выборных на Соборе было мало, а на деле эти выборные, несомненно, составляли большинство; и хотя с точностью нельзя определить ни их количества, ни того, сколько было из них тяглых и сколько служилых людей, тем не менее можно сказать, что служилых было, кажется, более, чем посадских; но и посадских был очень большой процент, как на Соборах редко бывало. И кроме того, есть следы участия уездных людей, вероятно крестьян (двенадцать подписей). Это были крестьяне не владельческих, а черных государевых земель, представители северных крестьянских общин. Таким образом, представительство на Соборе 1613 года было исключительно полным.

О том, что происходило на этом Соборе, мы ничего точного не знаем, потому что в актах и литературных трудах того времени остались только отрывки преданий, намеки и легенды, так что историк здесь находится как бы среди бессвязных обломков древнего здания, восстановить облик которого он не имеет сил. Официальные документы ничего не говорят о ходе заседаний. Сохранилась, правда, избирательная грамота, но она нам мало может помочь, так как написана далеко не самостоятельно и притом не заключает в себе сведений о самом ходе избрания. Что касается до неофициальных документов, то они представляют собою или легенды, или скудные, темные и риторические рассказы, из которых ничего нельзя извлечь определенного.

Однако попробуем восстановить не картину заседаний – это невозможно, – а общий ход прений, общую последовательность избирательной мысли, как она пришла к личности Михаила Феодоровича. Избирательные заседания Собора начались в январе. От этого месяца до нас дошел первый по времени документ Собора – именно грамота, данная князю Трубецкому на область Вагу. Эта область, целое государство по пространству и богатству, в XVI и XVII столетиях обыкновенно давалась во владение человеку, близкому к царю; так, при Феодоре Ивановиче она принадлежала Годунову, при Василии Ивановиче Шуйском – Дмитрию Шуйскому, теперь же переходила к знатному Трубецкому, по своему боярскому чину занявшему тогда одно из первых мест в Москве. Затем стали решать вопрос об избрании, и первым постановлением Собора было не выбирать царя из иностранцев. К такому решению пришли, конечно, не сразу, да и вообще заседания Собора были далеко не мирного свойства. Летописец об этом говорит, что «по многие дни бысть собрания людям, дела же утвердити не могут и всуе мятутся семо и овамо»; другой летописец также свидетельствует, что «многое было волнение всяким людям, кийджо бо хотяще по своей мысли деяти». Царь из иностранцев многим тогда казался возможным. Незадолго перед Собором Пожарский ссылался со шведами об избрании Филиппа, сына Карла IX, точно так же начал он дело об избрании сына германского императора Рудольфа. Но это был только дипломатический маневр, употребленный им с целью приобрести нейтралитет одних и союз других. Тем не менее мысль об иноземном царе была в Москве, и была именно у боярства; такого царя хотели «начальницы», говорит псковский летописец. «Народы же ратные не восхотели сему быти», – прибавляет он дальше. Но желание боярства, надеявшегося лучше устроиться при иноземце, чем при русском царе из их же боярской среды, встретилось с противоположным ему и сильнейшим желанием народа избрать царя из своих. Да это и понятно: разве мог народ симпатизировать иностранцу, когда ему так часто приходилось видеть, какими насилиями и грабежами сопровождалось на Руси появление иноземной власти. По мнению народа, иноземцы повинны были в смуте, убившей Московское государство.

Порешив один трудный вопрос, стали намечать кандидатов из московских родов. «Говорили на соборах о царевичах, которые служат в Московском государстве, и о великих родах, кому из них Бог даст... быть государем». Но тут-то и пришла главная смута. «Много избирающи искаху», не могли ни на ком остановиться: одни предлагали того, другие другого, и все говорили разно, желая настоять на своей мысли. «И тако препроводиша немалые дни», по описанию летописца.

Каждый член Собора стремился указать на тот боярский род, которому он сам более симпатизировал в силу ли его нравственных качеств, или в силу его высокого положения, или же просто руководясь личными выгодами. Да и многие бояре сами надеялись сесть на московский престол. И вот наступила избирательная горячка со всеми ее атрибутами – агитацией и подкупами. Откровенный летописец указывает нам, что избиратели действовали не совсем бескорыстно. «Многие же от вельмож, желающи царем быть, подкупахуся, многи и дающи и обещающи многие дары». Кто выступал тогда кандидатами, кого предполагали в цари, прямых указаний на это мы не имеем, предание же в числе кандидатов называет В.И. Шуйского, Воротынского, Трубецкого; Ф.И. Шереметев хлопочет за родню свою – М.Ф. Романова. Современники, местничаясь с Пожарским, обвиняли его в том, что он, желая царствовать, истратил двадцать тысяч рублей на подкупы. Нечего и говорить, что подобное предположение о двадцати тысячах просто невероятно уже потому, что даже казна государева не могла сосредоточить у себя такой суммы, не говоря о частном лице.

Споры о том, кого избрать, шли не только в одной Москве. Сохранилось предание, что Ф.И. Шереметев был в переписке с Филаретом Никитичем Романовым и В.В. Голицыным, что Филарет говорил в письмах о необходимости ограничительных условий для нового царя, а что Ф.И. Шереметев писал Голицыну о выгоде для бояр избрать Михаила Феодоровича в следующих выражениях: «Выберем Мишу Романова, он молод и нам будет поваден». Эта переписка была найдена Ундольским в одном из московских монастырей, но в печать до сих пор не попала, и где находится – неизвестно. Лично мы не верим в ее существование. Есть предание, тоже малодостоверное, и о переписке Шереметева с инокиней Марфой (Ксенией Ивановной Романовой), в которой последняя заявляла свое нежелание видеть сына на престоле. Если бы действительно существовали сношения Романовых с Шереметевым, то в таком случае Шереметев знал бы о местопребывании своей корреспондентки, а он, как можно думать, этого не знал.

Наконец 7 февраля 1613 года пришли к решению избрать Михаила Феодоровича Романова. По одной легенде (у Забелина), первый на Соборе заговорил о Михаиле Феодоровиче какой-то дворянин из Галича, принесший на Собор письменное заявление о правах Михаила на престол. То же самое сделал какой-то донской атаман. Далее Палицын в своем «сказании» смиренным тоном заявляет, что к нему пришли люди многих городов и просили передать царскому синклиту свою мысль об избрании Романова. И по представительству этого святого отца будто бы синклит избрал Михаила. Во всех этих легендах и сообщениях особенно любопытна та черта, что почин в деле избрания Михаила принадлежит не высшим, а мелким людям. Казачество, говорят, также стояло за Михаила.

С 7 числа окончательный выбор был отложен до 21-го, и посланы были в города люди, кажется члены Собора, узнать в городах мнение народа о деле. И города высказались за Михаила. К этому времени надобно относить рассказы А. Палицына о том, что к нему явился какой-то «гость Смирный» из Калуги с известием, что все Северские города желают именно Михаила. Стало быть, против Михаила, насколько можно думать, были голоса только на Соборе, народная же масса была за него. Она была еще за него в 1610 году, когда и Гермоген – при избрании Владислава, – и народ высказывался именно за Михаила. Поэтому возможна мысль о том, что Собор приведен к избранию Михаила Феодоровича давлением народной массы. У Костомарова эта мысль мелькает, но очень слабо и неопределенно. Ниже мы будем иметь повод на ней остановиться.

Когда Мстиславский и другие бояре, а также запоздавшие выборные люди и посланные по областям собрались в Москву, то 21 февраля состоялось торжественное заседание в Успенской церкви. Здесь выбор Михаила был решен уже единогласно, после чего последовали молебны о здравии нового царя и присяга ему. Известясь об избрании царя, города еще до получения согласия Михаила присягали ему и подписывали крестоцеловальные записи Михаилу. По общему представлению, государя сам Бог избрал, и вся земля Русская радовалась и ликовала. Дело теперь оставалось только за согласием Михаила, получить которое стоило немалого труда. В Москве не знали даже, где он находится; посольство к нему от 2 марта отправлено было в «Ярославль или где он, государь, будет». А Михаил Феодорович после московской осады уехал в свою костромскую вотчину Домнино, где чуть было не подвергся нападению польской шайки, от которой спасен был, по преданию, крестьянином Иваном Сусаниным. Что Сусанин действительно существовал, доказательством этому служит царская грамота Михаила, которою семье Сусанина даются различные льготы. Однако между историками велась долгая полемика по поводу этой личности. Так, Костомаров, разобрав легенду о Сусанине, свел все к тому, что личность Сусанина есть миф, созданный народным воображением. Такого рода заявлением он возбудил в 60-х годах целое движение в защиту этой личности: явились против Костомарова статьи Соловьева, Домнинского, Погодина. В 1882 году вышло исследование Самарянова «Памяти Ивана Сусанина». Автор, прилагая карту местности, подробно знакомит нас с путем, по которому Сусанин вел поляков. Из его труда мы узнаем, что Сусанин был доверенным лицом у Романовых, и вообще эта книга представляет богатый материал о Сусанине. Из Домнина Михаил Феодорович с матерью переехал в Кострому, в Ипатьевский монастырь, построенный в XIV столетии мурзой Четом, предком Годунова. Этот монастырь поддерживался вкладами Бориса и при Лжедимитрии был подарен последним Романовым, как предполагают, за все, перенесенное ими от Бориса.

Посольство, состоявшее из Феодорита, архиепископа рязанского и муромского, Авраамия Палицына, Шереметева и других приехало вечером 13 марта в Кострому. Марфа назначила ему явиться на другой день. И вот 14 марта посольство, сопровождаемое крестным ходом, при огромном стечении народа отправилось просить Михаила. Источником для ознакомления с действиями посольства служат нам донесения в Москву. Из них мы узнаем, что как Михаил, так и инокиня-мать сперва, безусловно, отвергли предложение послов. Последняя говорила, что московские люди измалодушествовались, что на таком великом государстве и не ребенку править не под силу, и т.д. Долго послам пришлось уговаривать и мать, и сына; они употребили все свое красноречие, грозили даже небесной карой, наконец усилия их увенчались успехом: Михаил дал свое согласие, а мать благословила его. Обо всем этом мы знаем, кроме посольских донесений в Москву, еще из избирательной грамоты Михаила, которая, впрочем, в силу ее малой самостоятельности, как мы уже говорили выше, не может иметь особенной ценности: она составлена по образцу избирательной грамоты Бориса Годунова; так, сцена плача народного в Ипатьевском монастыре списана с подобной же сцены, происходившей в Новодевичьем монастыре, описанной в Борисовой грамоте (оттуда взял ее Пушкин для своего «Бориса Годунова»).

Как только согласие Михаила Феодоровича было получено, послы стали торопить его ехать в Москву; царь отправился, но путешествие это было чрезвычайно медленно, так как разоренные дороги далеко не могли служить удобным путем...

Время Михаила Феодоровича (1613-1645)

Дав свое согласие на престол, Михаил Феодорович выехал вместе с матерью из Костромы в Ярославль. Здесь к нему стал стекаться народ большими толпами, выражая свою симпатию к молодому царю. Таким образом, после 1612 года Ярославль вторично делается центром патриотического движения. В этом городе Михаил Феодорович оставался месяц, а потом в середине апреля, когда прошел лед и сбыла вода, двинулся дальше. В Москве между тем Земский собор еще не расходился: он управлял всеми делами государства и деятельно переписывался с царем. Часто между Собором и царем возникали недоразумения, потому что казацкие грабежи и беспорядки в стране еще продолжались. Земский собор, принимая против них меры, вместе с тем заботился и об устройстве царского двора, отбирая дворцовые земли у тех, кто ими завладел, и собирая запасы для дворца. Вести о беспорядках доходили и до Михаила Феодоровича в Ярославль, к нему приходили жаловаться на грабежи, бежали с жалобой и те, у кого были отняты дворцовые земли. Все просили управы и помощи, а у царя не было средств ни на то ни на другое. На вопрос царя о разбоях и беспорядках Собор отвечал, что он старается, насколько можно, об устройстве земли и докладывал о своих мероприятиях, но эти последние казались Михаилу (или, вернее, тому, кто за ним стоял) очень неудовлетворительными. В Ярославле думали, что можно скорее и лучше водворить порядок, чем то делал Собор. И вот, видя, что порядок не сразу устанавливается, слыша постоянные жалобы и просьбы о кормах и жалованье, не умея их удовлетворить или прекратить, Михаил Феодорович кручинился и с некоторым раздражением писал Собору: «Вам самим ведомо, учинились мы царем по вашему прошению, а не своим хотением: крест нам целовали вы своею волею. Так вам бы всем, помня свое крестное целование, нам служить и во всяком деле радеть». Царь требовал этими словами, чтобы Собор избавил его от хлопот с челобитниками, и просил «те докуки от него отвести», как он выражался.

Несмотря на неудовольствия, 16 апреля царь пошел к Москве из Ярославля, требуя, чтобы к его приезду приготовили ему помещение, и даже прямо указывал палаты дворца, а у Собора не было ни материала для их поправки, на мастеров, почему и были приготовлены другие палаты, что вызвало гнев со стороны царя. Когда царь был уже около Троице-Сергиева монастыря, к нему стали сбегаться дворяне и крестьяне, ограбленные и избитые казачьими шайками, бродившими около самой Москвы. Тогда Михаил Феодорович в присутствии послов от Собора заявил, что он с матерью не пойдет дальше, и сказал послам: «Вы нам челом били и говорили, что все люди пришли. В чувство, от воровства отстали, – так вы били челом и говорили ложно». А в Москву Михаил Феодорович писал боярам и Собору: «Можно вам и самим знать: если на Москве и под Москвою грабежи и убийства не уймутся, то какой от Бога милости надеяться». Собор, конечно, всеми силами рад был окончить все беспорядки, но он знал свое бессилие: он держался и повелевал только нравственным авторитетом, который не мог простираться на все элементы смуты. Как бы то ни было, несмотря на неудовольствие, Михаил Феодорович прибыл в Москву 2 мая, а 11 июля венчался на царство. Этим моментом кончается смутная эпоха и начинается новое царствование...

По приезде в Москву Михаил Феодорович не отпустил выборных земских людей, которые и оставались в Москве до 1615 года, когда они были заменены другими, и так дело шло до 1622 года; один состав Собора сменялся другим, одни выборные уезжали из Москвы к своим делам и хозяйствам и заменялись другими. Относительно десятилетней (1613–1622) продолжительности Земского собора делались только предположения, так как не было ясных указаний присутствия Собора в Москве для всех десяти лет, но мало-помалу эти указания находились, и наконец вопрос окончательно разрешил профессор Дитятин, найдя указания и для неизвестного доселе Собора 1620 года. Таким образом, в течение десяти лет Москва имела постоянный Земский собор (и после этого времени Соборы бывали очень часто и длились долго, но постоянных больше не было). В этом видна мудрая политика, подсказанная правительству самой жизнью: смута еще не прекращалась и беспорядки продолжались. Нам – издали – теперь ясно, что смута должна была прекратиться, так как люди порядка стали с 1612–1613 годов сильнее своих противников, но для современника, который видел общее разорение, казачьи грабежи и бессилие против них Москвы, не мог взвесить всех событий, не понимал отношений действующих одна против другой сил, – для современника смута еще не кончилась; на его взгляд, снова могли одолеть и поляки, и казаки. Вот против них-то и надо было сплотиться стороне порядка. Она и сплотилась, выражая свое единодушие Земским собором при своем царе. И царь понимал всю важность действовать заодно с избравшими его и охотно опирался на Земский собор как на средство лучшего управления. Никаких вопросов между избравшими царя и их избранником о взаимных правовых отношениях не могло быть в ту минуту. Власть и «земля» были в союзе и боролись против общего врага за существование, за свои животы, как тогда говорили. Минута была слишком трудная, чтобы заниматься правовой метафизикой, да и не было налицо той вражды, которая всегда к ней располагает.

Действительно, время было трудное. Казаки продолжали бродить и грабить даже под Москвой, а часть их, под начальством Заруцкого, захватившего с собою и Марину Мнишек, сперва грабила русские области, потом, разбитая царскими войсками, ушла в Астрахань. Иногда грабили и служилые люди, не обеспеченные содержанием; грабила иногда и сама администрация и вызывала смуту слишком тяжелыми поборами и крутыми мерами; да и земские люди сами затевали по временам смуты, как было на Белоозере, где земщина отказалась платить подати. У правительства в это тяжелое время не было ни денег, ни людей, а между тем война с Польшей все еще продолжалась, выражаясь тем, что летучие польские отряды грабили и разоряли русские области.

И вот московское правительство прежде всего заботится о сборе денег для содержания ратных людей и удовлетворения прочих важных нужд. В первые же дни по приезде царя Собором приговорили: собрать недоимки, а затем просить, у кого можно, взаймы (просили даже у торговых иностранцев); особая грамота от царя и особая от Собора были отправлены к Строгановым с просьбой о помощи разоренному государству. И Строгановы скоро откликнулись: они прислали три тысячи рублей, сумму довольно крупную для тогдашнего времени. Год спустя Собор признал необходимым сбор пятой деньги, и даже не с доходов, а с каждого имущества по городам, с уездов же по сто двадцать рублей с сохи. На Строгановых по разверстке приходилось шестнадцать тысяч рублей; но на них наложили сорок тысяч, и царь уговаривал их «не пожалеть животов своих».

Далее, правительство заботилось и о защите государства от врагов. Главное внимание сначала привлекал Заруцкий, засевший в Астрахани и старавшийся привлечь на свою сторону казаков с Волги, Дона и Терека, обещая им выгодный поход на Самару и Казань. У донских казаков он встретил мало симпатий, а часть волжских, именно молодежь, которой все равно было, «где бы ни добыть себе зипунов», склонялась на его сторону; терские же казаки сперва все поголовно поддались ему. Московское правительство, точно так же, как и Заруцкий, хорошо понимало, что казаки представляют силу, и старалось их отвлечь от Заруцкого к себе. Москва шлет им жалованье, подарки и даже до некоторой степени им льстит. Казачество, однако, в большинстве теперь понимает, что выгоднее дружить с Москвой, которая окрепла и могла справиться с Заруцким и потому не идет к последнему, хотя Марина Мнишек с сыном находятся еще у него. Этим объясняется, что Заруцкий, опасный постольку, поскольку его поддерживали казаки, кончил очень скоро и очень печально: Астрахань возмутилась против него и небольшой стрелецкий отряд (семьсот человек), выгнав Заруцкого из Астраханского кремля, где он заперся, разбил его и взял в плен с Мариной Мнишек и ее сыном. Привезенный после этого в Москву Заруцкий и сын Марины были казнены, Марина же в тюрьме окончила свое бурное, полное приключений существование, оставив по себе темную память в русском народе, – все воспоминания его об этой «еретице» дышат злобою, и в литературе XVII века мы не встречаем ни одной нотки сожаления, ни даже слабого сочувствия к ней.

Уничтожен был Заруцкий, умиротворены Волга и Дон, оставалось покончить с казацкими шайками внутри страны и на севере. 1 сентября 1614 года Земский собор, рассуждая об этих последних, решил послать к ним для увещания архиепископа Герасима и князя Лыкова. Лыков, отправленный по решению Собора, извещал, что казаки то соглашались оставить грабежи и служить Москве, то снова отказывались и бунтовали. Особенно буйствовал атаман Баловень, шайка которого жестоко мучила и грабила население, а затем после переговоров с Лыковым порешила идти к Москве. Подойдя к ней, они стали по Троицкой дороге в селе Ростокине и прислали к государю бить челом, что хотят ему служить; когда же начали их переписывать, они снова упорствовали и стали угрожать Москве. Но в то время пришел к Москве с севера князь Лыков с отрядом войска, а из Москвы окольничий Измайлов и напали на казаков. Казаки несколько раз были разбиты, после чего и разбежались. Часть их была переловлена и разослана по тюрьмам, а Баловень казнен.

При таких тяжелых обстоятельствах приходилось еще считаться с Польшей. Находясь в крайних финансовых затруднениях, Сигизмунд не мог предпринять похода на Москву, но польские шайки (иррегулярные) делали постоянные набеги на русские, даже северные области, воюя русскую землю «проходом», как метко выражается летописец; точно так же поступали малороссийские казаки, или черкасы. Против них энергично действовали и жители областей, и сама Москва. Правильной войны, таким образом, не было, но и по избрании Михаила Феодоровича Владислав все еще считался кандидатом на московский престол; мир формально не был заключен, и отец царя, Филарет Никитич, находился в плену. Еще в 1613 году (в марте) из Москвы для размена пленных отправлен был Земским собором дворянин Аладьин. Чтобы не затянуть освобождения Филарета, Аладьину запрещено было говорить об избрании Михаила; в случае же если об этом спросят – утверждать, что это неправда. Аладьин виделся с Филаретом и узнал также, что Польша, к выгоде Москвы, теперь совсем не готова к войне. Это так обнадежило Москву, что было приказано воеводам кн. Черкасскому и Бутурлину осадить Смоленск, но здесь им пришлось простоять без всякого действия до июня 1615 года. В конце 1614 года опять начались дипломатические переговоры с Польшей. Она сама начала их и предлагала съехаться послам на рубеже и начать переговоры о мире. Из Москвы была отправлена с Желябужским ответная грамота с согласием на съезд, и съезд состоялся в сентябре 1615 года недалеко от Смоленска. Со стороны русских в нем приняли участие: кн. Воротынский, Сицкий и окольничий Измайлов. Со стороны поляков – Ходкевич, Лев Сапега и Гонсевский (все знакомые русским люди). Посредником же служил императорский посол Эразм Ганзелиус. Но переговоры эти, длившиеся до января 1616 года, ничем не кончились, отношения двух держав продолжали оставаться неопределенными.

Это было тем более тяжело, что также неопределенные были и отношения к Швеции. Последняя тоже имела своего кандидата в русские цари, королевича Филиппа, и вместе с тем состояла в войне с Москвой. Как в переговорах России с Польшей посредником был немец Ганзелиус, так здесь ту же роль играл англичанин Джон Мерик. Только Швеция раньше начала серьезную войну (осенью 1614 года), хотя Густав-Адольф нуждался в средствах, как и Сигизмунд; несмотря на то что он довольно удачно вел войну и взял несколько городов, он в то же время с удовольствием согласился на мирные переговоры, продолжавшиеся целый год, с января 1616 по февраль 1617 года, сначала в Дедерине, а потом в Столбове. По Столбовскому договору 1617 года было решено следующее: Густав-Адольф уступал русским все свои завоевания, не исключая Новгорода, брал двадцать тысяч рублей и оставлял за собою южный берег Финского залива с Невой и городами Ямом, Иван-городом, Копорьем и Орешком – теми самыми городами, которые в 1595 году Борисом Годуновым были возвращены русским. Миром Густав-Адольф остался доволен: действительно, он избавился от одного врага (их оставалось теперь только два: Дания и Польша); кроме того, он сильно нуждался в деньгах и получил двадцать тысяч. Да и дипломатические цели его были достигнуты: он не раз хвастливо говорил на сейме про Москву, что теперь этот враг без его позволения не может ни одного корабля спустить на Балтийское море: