Свет утренней звезды

А дальше началось безумие. На меня полился дождь из драгоценных камней. Сверкающие самоцветы сыпались мне на голову, плечи, грудь, падали к моим ногам, растекаясь по калему искрящейся лужей. Эгла, да за один такой камень можно было купить всех рабов, выставленных сегодня на Кархаде, а их здесь были сотни. Лунные альмарины бесценны. Толпа вокруг безмолвствовала, раскрыв рты, мужчины смотрели куда-то за мою спину, а я видела только глаза Тайрона, и гримасу ярости, перекосившую его лицо. Медлено, медленно, я повернулась, и задохнулась от ужаса, увидав человека за своей спиной. Высокий, сильный, с темными, как угли глазами, он держал надо мной мешок, продолжая осыпать драгоценностями. Иссиня-черные кудри шевелились на ветру, придавая его облику какой-то демонический вид. Я не забыла это лицо. Лицо, всплывающее в моей памяти, как самый жуткий и страшный кошмар. Это был тот самый всадник, что перерезал Мирэ горло.

— Кон, — раздался громкий возглас карэза, и последняя песчинка, проскользнув в стеклянное горлышко сосуда времени, упала на сверкающую горку своих подружек.

— Моя, — резко выдохнул оддегир. Он провел рукой по моим волосам, недовольно хмыкнув, потом перевел взгляд на лицо и расплылся в сияющей улыбке.

— Так похожа…, - словно беседуя о чем-то сам с собой, пробормотал он. — Волосы только другие и глаза…Но так похожа…

— Я дам тебе за нее гораздо больше, чем ты заплатил, — Тайрон вступил в круг, уставившись на песчаного демона, как лур на добычу.

Оддегир, обхватив меня за талию рукой, потянул на себя. — Мне не нужны твои деньги, — ухмыльнулся он. — Мне нужна она. Я выиграл даннак. Здесь камней — на десятки миллионов. Я забираю женщину.

Рука Тайрона скользнула на пояс, судорожно сжавшись на эфесе меча. Правитель Арзарии не собирался меня отдавать без боя, но еще одной смерти по моей вине я не переживу. Оддегир честно выиграл торг, а значит никто не поддержит Тайрона, его просто убьют. Глазами, полными слез, я посмотрела на своего жениха, отрицательно качая головой.

— Не надо, Тай, пожалуйста, — прошептала я одними губами.

Он вздрогнул, как от удара, переведя на меня взгляд, и бесконечное отчаяние и боль в его глазах разорвали мое сердце на части.

— Я заберу тебя, — упрямо тряхнул он головой, сжав зубы так, что я услышала их скрежет. — Я знаю теперь, что делать.

Оддегир жестко ухмыльнулся, щелкнув пальцами. Из пестрой разнокалиберной толпы вышло человек десять воинов. Не было сомнений, к какой расе они все принадлежат. Сильные, бронзовые от загара тела мужчин выделялись на фоне всех остальных броским, кричащим пятном. Оддегиры встали вокруг черноволосого демона плотной стеной, выставив вперед остро заточенные танторы.

— Мы прикроем тебя, Тахар, — нагло заявил один из них. — Уходим.

Я едва успела бросить на Тайрона прощальный взгляд, когда Тахар, молниеносным рывком перекинул меня себе через плечо и, обнажив свой клинок, стал прокладывать им себе дорогу. На выходе из рынка он остановился и передал меня в руки одному из сопровождавших его воинов, чтобы достать из кармана плоский желтый камень с квадратным отверстием посередине. Положив его на землю, оддегир отстегнул от пояса кожаный мешочек, выудив оттуда горсть сребристого песка. Произнеся какое-то заклинание, он насыпал его в дыру на камне, и воздух вокруг нас внезапно стал вязким и липким, как туман. Это был мощный артефакт перехода. Желтый камень оддегира, открывал портал в его родной мир. Точно такими же свойствами обладал обручальный перстень Тая, который мне так и не удалось найти. У моего отца и такого не было, чтобы открыть проход в другие миры — нарийские маги трудились не один десяток лун, и созданных ими артефактов хватало только на проход туда и обратно. А у правителя оддегиров меч резал пространство без особых усилий, как нож масло — такого я вообще никогда в жизни не видела.

Тахар забрал меня у своего товарища, шагнув в клубящуюся воронку. Дымные крылья окутали наши тела, и мне показалось, что мы падаем в разверзшуюся под нашими ногами бездну. Но мужчина, очевидно, привык к таким путешествиям — на его лице не дрогнул ни один мускул, когда клубящаяся субстанция под ногами внезапно обрела твердь. Раскаленный воздух просочился мне в легкие, сбив дыхание, а потом оддегир быстро опустил меня на землю, и ноги, обутые в кожаные сандалии мгновенно увязли по щиколотку в песке.

— Тахар, буря надвигается, — вышедший следом за нами оддегир указал пальцем в сторону горизонта, над которым поднималась серая, непроглядная стена пыли.

— Вижу, — зло буркнул темноволосый. — Ты где лошадей оставил? — поинтересовался он.

— Вон за той скалой, — парень перевел взгляд на возвышавшуюся впереди острую и длинную, как шип, вершину.

— Приведи сюда, — приказал Тахар. — Она не сможет идти. Ноги изранит.

Воины быстрым шагом двинулись по узкой засыпанной песком дороге, а Тахар, усевшись на большой камень, торчащий из земли, притянул меня к себе, усадив на одно колено.

— Как тебя зовут? — спросил он, пристально разглядывая мое лицо.

— Лора, — ответила я, съежившись под взглядом черных, непроницаемых как ночь глаз.

— Лора, — потянул он. — Лора, — снова повторил оддегир, как будто смаковал имя на вкус. — А полностью? — он прижал свою ладонь к моей щеке, поглаживая скулу большим пальцем.

— Лорелин, — я попыталась вывернуться из его захвата, но Тахар еще сильнее обхватил лицо, почти впритык наклоняя к своему.

— Лорелин, — тяжело выдохнул он. — Мне нравится. Лорелин… — оддегир резко дернулся, впиваясь в мой рот голодным поцелуем. — И на вкус похожа, — оторвавшись наконец от моих губ, ошалело прошептал он. — Такая сладкая.

Руки мужчины обхватили меня стальными тисками, с силой прижав к себе, и неизвестно чем бы это все закончилось, если бы не послышался топот копыт, и перед нами не появились воины, вернувшиеся с лошадьми.

Тахар усадил меня на жеребца, потом, устроившись сзади сам, дернул поводья и небольшой отряд сорвался с места подобно ветру, оставляя за собой только пыльный песчаный шлейф. Город показался в поле зрения буквально за следующим поворотом — остроконечные, белые крыши дворцов торчали вверх, словно огромные клыки какого-то сказочного монстра. Улицы, утопающие в зелени, казались чудовищной насмешкой и дерзким вызовом обступившим со всех сторон столицу скалам и пескам. Лошади быстро перешли на широкую дорогу, вымощенную белыми плитами, и, не замедляя шага, теперь, неслись уже по узким улочкам, минуя дома, мосты, широкие площади, пока не оказались у проема высоких арочных ворот, хищно раззявивших круглую пасть в белокаменной крепостной стене.

Внутренний двор оказался правильной квадратной формы, с двух сторон которого были пристроены широкие мраморные лестницы, ведущие на верхние этажи дворца. Навстречу нам выбежали слуги и, подхватив лошадей под уздцы, помогли спешиться. Тахар стащил меня с коня, а затем, не выпуская из рук, резво побежал по ступеням, поднырнув под стрельчатую арку. Если это был дом оддегира, то скорее всего он принадлежал к какому-то очень богатому сословию, потому что по размерам был больше моего дворца на Нарии, а про убранство я вообще скромно промолчу. Не удивительно, что он высыпал на меня мешок альмаринов — помпезная роскошь просто бросалась своим кричащим неприличием в глаза.

Тахар открыл ногой дверь в большую светлую комнату и, дойдя до кровати, практически швырнул меня на нее. Сняв с себя кожаный нагрудник и широкие браслеты, он бросил их на пол, а следом за доспехами туда полетело оружие и пояс. У меня стали трястись руки, потом ноги, а вскоре все тело било мелкой холодной дрожью. Не было сомнений, чем собирается заниматься со мной в спальне оддегир, убивший мою сестру.

— Я пить хочу, — сглотнула я, когда Тахар стал стягивать с себя рубаху. Он замер, уставившись на меня, как на чудо природы. — И есть, — добавила, сама не узнав свой сиплый, писклявый голос.

Мужчина вернул рубаху на место, быстро наклонившись поцеловал меня в губы, а потом весело хмыкнул:

— Сиди здесь, сейчас принесу.

Как только он исчез за дверью, я вскочила с кровати и, подняв с пола тантор, стала метаться по комнате, как затравленный зверь. Добежав до окна посмотрела вниз. К моему ужасу, там оказалась только гладкая отвесная стена, упирающаяся в булыжную мостовую. Бежать было некуда. В отчаянии я подняла клинок, уткнув острие себе в область сердца — решила, что лучше умереть, чем спать с убийцей Мирэ. Напротив меня находился высокий столик с большим овальным зеркалом. На секунду я замерла, увидев отражение, и не узнав в нем себя — там стояла какая-то другая девушка: бледная, худая, похожая на призрак, с трясущимися губами и сиреневыми волосами.

Взгляд скользнул вниз, зацепившись за сверкнувший в лучах льющегося из окна солнечного света камень. На гладкой полированной поверхности стола лежало кольцо, а когда до меня дошло, чье оно, тантор со звоном выпал их моих рук, и я бросилась со всех ног к спасительному украшению. Как здесь оказался свадебный подарок Тайрона, я не знаю, но то, что он открывает портал в Арзарию, я знала наверняка. Схватив артефакт, я собралась надеть его на палец, как вдруг за моей спиной послышался высокий противный визг.

— Что ты здесь делаешь?

Я крутанулась так резко, что едва не упала. Передо мной в дверном проеме стояла женщина. Красивая. Густые, черные волосы были уложены высокой короной вокруг ее головы, величественно обрамляя смуглое лицо с высокими скулами. Темные, как ночь, глаза зло прищурились, тонкие брови капризно изогнулись, и она повторила:

— Ты кто такая? Что ты здесь делаешь?

Инстинктивно я попятилась назад, спрятав за спину руку с кольцом.

— Что у тебя там? — хищно дернулась красавица, двинувшись мне на встречу.

Я судорожно пыталась нацепить себе на палец кольцо, когда незнакомка резко замахнувшись, ударила меня по лицу наотмашь. От неожиданности артефакт вывалился из рук, звонко брякнувшись об пол.

— Воровка! — взвизгнула она, наклоняясь, чтобы подобрать перстень. Времени на раздумье у меня не осталось. Со всей силы толкнув темноволосую, я прыгнула на пол, хватаясь за кольцо. Стерва оказалась проворной: вцепившись когтями мне в лодыжку, она стала орать как резаная, призывая на помощь. Пнув ее ступней в лицо так, что она отлетела к противоположной стене, я вскочила на ноги и побежала к выходу, влетев на полном ходу в возникшего на входе Тахара. Оддегир выбросил поднос с едой, больно схватив меня за плечи. Резко подняв колено, я ударила его со всей силы между ног. Мужчина взвыл, а потом его кулак, словно кувалда, опустился на мою голову, погружая меня во мрак забытья.

****

Сегодня ветер разыгрался не на шутку, вечером будет буря. Пыльные воронки закручивались у моих ног, песок скрипел на зубах и сыпал в глаза. Ненавижу этот мир. Это ненасытное солнце, жадно пьющее раскаленный воздух, пустыню, кишащую голодными ползучими тварями, и оддегиров, с их неуемной жаждой покорять и убивать. Постылый мир, постылая жизнь, когда уже я выберусь из этого замкнутого круга? Прошло столько лун, а эктраль не дает о себе знать. Последнее время ее зов участился, и это вселяло в меня надежду, что развязка близка. А вот теперь такое затянувшееся молчание начинает меня раздражать и заставляет нервничать. И девчонка пропала, как в воду канула. Я несколько раз возвращался в те места, где встречал ее, и ничего…

Наверное это и есть причина моей злости: я только и делаю последнее время, что срываюсь на каждом, неудачно подвернувшемся мне под руку. И помолвка эта… Сожри ее гекконы. Еле выдержал завершения обряда. Ужасно хотелось прибить Тахара: уродца буквально распирало от кичливого самодовольства и гордости. Заносчивый ублюдок. А сестра его едва из платья не вывалилась, пытаясь выставить мне на показ все свои прелести. Дура. Одно упование, что экраль успеет завершить обороты до того, как мне придется взять ее в жены. Хотя, какая разница, будет она моей женой или нет — спать с ней я все равно не собираюсь. Главное что благодаря ей, меня не выкинут с Оддегиры, даже если придурок Видерон снова начнет скулить по поводу своей погибшей невесты.

Я не понял, почему остановился у тотама — возможно потому, что сам своих рабов никогда не наказывал, а тем более женщин, а тут… к столбу была привязана девушка, судя по фигуре и тонким рукам, вздернутым у нее над головой, очень молодая. Но наверное поразило не это, а ее волосы. Каскад длинных, спускающихся до талии локонов был какого-то совершенно невозможного цвета. Словно в закатное небо плеснули сока тапранов. Хрупкие плечи слегка подрагивали — вероятно девочке было страшно, но она не плакала и не кричала, а молча ждала наказания. Кайр подошел к ней, резким движением откинув копну волос, открывая своему кнуту беззащитную худенькую спину. Что-то острое царапнуло у меня в груди, что-то неправильное и давно утерянное. Девчонка не выдержит наказания, она сдохнет после третьего удара. И вдруг захотелось остановить это жуткое представление, отобрать у оддегира хлыст и дать ему в морду. Да какое мне дело, накажут рабыню, или нет? Останется ли жива после ударов кайра? И я отвернулся. Но как магнитом меня развернуло к тотаму снова. Жалость… Такое забытое чувство. Словно это не я, а кто-то со стороны наблюдает, как плеть со свистом рассекает воздух, разрывая ткань, впивается в кожу юной рабыни, оставляя на ней багровый, уродливый след.

— Довольно! — мой голос прорезает тишину тотама отчетливо, резко, громко. Кайр смотрит на меня, и я вижу, как сквозит в его взгляде недоумение и испуг. Высший вмешался в наказание раба. Впервые за сотни айронов высший позволил себе изменить ход событий в тотаме. Твою мать… Зачем я это сделал!? Зачем решил спасти эту девочку? Возможно, потому что она напомнила мне другую…

— Ты не вправе, Ярл, отменять наказание. Это моя рабыня, — чужой возглас звучит за моей спиной, и у меня возникает отчаянное желание развернуться и врезать Тахару хорошенько, чтобы больше никогда не смел дышать мне в затылок. Щенок…

— Прости, не имею привычки знать всех своих рабов в лицо, думал, что она моя, — безразлично бросаю я. — К чему портить такой хороший товар? На Гаронне ценят таких, как она, выше камней и золота.

— Я приобрел ее на Гаронне — внял твоему совету повелитель. Зачем нужно золото и самоцветы, если за них нельзя купить понравившуюся тебе женщину? — оскалился Тахар.

— Так понравилась, что ты решил забить ее до смерти? — усмехаюсь я.

— Она подняла руку на меня и мою сестру. И по законам Оддегиры достойна смерти. Но я милостив, десять ударов плетью сделают ее смирной и покорной.

— Она не выдержит десять ударов.

— Тебе-то что? Она моя…Захочу убью, захочу помилую, захочу зацелую до смерти.

— Твое право, — я разворачиваюсь, собираясь покинуть тотам, и ехидный голос Тахара вонзается мне в спину, как корда.

— Кажется, я огорчил тебя, владыка. Прости. Женщина ведь не станет предметом раздора между нами? Можно поделить ее. Какую часть выбираешь, повелитель? Верхнюю или нижнюю? Нееет…, - нагло протягивает он. — Мы поделимся по-братски. Пополам. Мы же почти родственники… — в глазах маленького ублюдка загорается торжествующий блеск, и он резко бросает кайру:

— Казнить ее… Хочу чтобы ты разрубил ее на две одинаковые половинки. Половину мне, половину повелителю…

Тварь я знаю, что это. Это месть за ту светловолосую с проклятой Нарии, что я не дал ему забрать и приказал убить.

Кайр отстегивает рабыню от столба, поворачивая ко мне лицом… И пески Оддегиры разверзаются под моими ногами. Сердце уходит куда-то в пятки, а потом заходится в бешеной агонии, и мне начинает не хватать воздуха. Это она…Синие глаза, терзающие меня и днем и ночью, впиваются в меня смертоносным жалом, и я выкрикиваю «Гаххарр» до того, как палач успевает опустить меч на ее голову.

До одного места, что Тахар и кайр смотрят на меня с отвисшими челюстями — я вижу только ее влажные от слез глаза и искусанные до крови губы. Я подхожу к ней, опускаюсь на корточки, захватывая в ладонь ее подбородок заставляя взглянуть на меня.

Наконец-то…

Я чувствую пальцами бархат ее кожи и живое тепло… хрупкая, нежная, красивая… и ее глаза… такой чистый свет… свет утренних звезд моего Теона. Я не брежу, это она… она так же реальна, как это красное солнце, играющее кровавыми искрами в ее волосах. Странный цвет…жуткий. Что она с ними сделала?

— Гаххарр, — повторяю я, глядя ей в лицо. — Я беру тебя в жены, девочка.

И снова этот взгляд… пронзительно-голубой, что — то неуловимое сквозит в нем, чего я не могу понять, что-то, что выворачивает мою душу наизнанку и заставляет бешено биться сердце в груди.

— Ты сошел с ума, Ярл? Ты не можешь этого сделать… — слышу окрик Тахара над своим ухом.

— Я уже это сделал. Я могу делать, что хочу, — я злюсь, вскакивая так резко, что мальчишка еле успевает отпрыгнуть в сторону, и, споткнувшись, толкает кайра, заваливая его на землю. — Здесь я повелитель и господин, — надвигаюсь на сопляка всей своей пугающей мощью. — Это ты спятил, маленький засранец, когда вздумал играть со мной в такие игры. Решил что умнее меня? Ты еще не родился, сынок, когда я постигал законы этого мира. Ты забыл, что раб, приговоренный к смерти в тотаме может избежать казни, если кто-то из свободных оддегиров пожелает связать себя с ним узами брака, и дважды произнесет это вслух? Я желаю… — наклоняюсь к Тахару так близко, что теперь вижу, как испуганно расширяются зрачки его глаз. — Так что ты там, сопляк, мне говорил про поделиться по-братски? Запомни…я не привык делиться своим. А она теперь моя…Моя! Моя! Подойдешь к ней ближе, чем на сто шагов, вырву сердце голыми руками и сожру, не запивая. Пошел прочь.

— Ты…Не можешь…ты обещал жениться на моей сестре, — растеряно мямлит ублюдок.

— Передай Наэли мои извинения, скажи, что благодаря тебе я обзавелся другой супругой, без лишних обязательств, торжеств и затрат, — мой дикий, безудержный хохот разливается в воздухе чернильным пятном. Синеглазая вздрагивает и смотрит на меня, как затравленная лань. Я напугал ее… Но я сам испугался сильнее. Проклятье…Я чуть с ума не сошел, когда увидел занесенный над ее головой меч. Надо забрать ее отсюда, пока я не спятил окончательно, и не отрезал голову и кайру, и Тахару.

Я подхватываю девчонку одной рукой, удивляясь, какая легкая и хрупкая она в моих объятьях, тонкая ладошка в поисках опоры обхватывает меня за шею, и ее прикосновение бьет меня, словно удар молнии, так, что я едва могу сделать шаг, закрывая глаза, чтобы прийти в себя от пережитого потрясения.

Ветер усиливается, его яростные порывы бьют в грудь, рвут одежду, засыпают песком. Девчонка начинает кашлять, отплевываться, тереть глаза, и я опускаю ее, прижимая к своей груди, пряча заплаканное лицо в складках плаща. Ее дыхание жжет мне кожу через броню и рубаху, и мне кажется, что я слышу неистовый грохот собственного сердца, даже сквозь завывающие звуки разыгравшейся песчаной бури.

Очевидно, когда я ввалился с ней во дворец и поставил ее на пол, на моем лице отобразились все бушующие во мне эмоции, потому что рабыни, выбежавшие нам навстречу, испуганно отшатнулись назад, застыв статуями, не смея пошевелиться.

Я смотрел на ссадины, покрывавшие нежные руки и лицо, кровь, запекшуюся на губах, красные, припухшие от слез глаза, и мне хотелось убивать. Выплеснуть всю накопившуюся во мне силу и разрушить этот долбаный мир до основания. Чтобы и песчинки не осталось. Ярость поднималась внутри меня холодной волной, вынося мозг, сбивая с ног. Что со мной? Что сделала со мной эта женщина? Почему смотрю в бездонные омуты синевы ее глаз, вязну в них, как в зыбучих песках, и нет сил выбраться обратно? Меня трясет, кровь пульсирует в висках бешеными рваными толчками. Крепко стискиваю зубы, сжимаю кулаки — не хочу пугать девчонку еще больше.

— Отныне это ваша госпожа, — резко выдохнув, бросаю виррам. — Займитесь ей. И смойте с ее волос эту дрянь.

Я отвожу взгляд от синеглазой тэйры и иду к себе, не оглядываясь, не говоря ни слова, потому что если обернусь, больше не смогу сдерживаться, наброшусь на нее, утащу, словно зверь в логово, сорву одежду и буду целовать… Буду сходить с ума, стирая губами и зализывая каждый синяк, рану и царапину на ее теле. Я помню, как это делал отец. Я помню? Я помню?! Не может быть… Я помню…

…Белый свет, такой чистый, искрящийся, в его льющихся лучах танцуют жемчужные пылинки, осыпаясь на серебряные мамины волосы волшебным дождем. В гибких красивых руках длинные лилейные стебли и тонкий нож. Она срезает кончики цветов, опуская их в сияющую утробу горного хрусталя. Лезвие соскальзывает, раня тонкую ладонь, окропляя рубиновыми каплями кипенный шелк ее наряда. Мама вскрикивает и отец бросается к ней так быстро, что его движение почти неуловимо глазу. Губы касаются алебастровой кожи, слизывая выступившую кровь, и сквозь мамины пальцы вдруг начинают сыпаться лепестки алых роз, превращаясь в цветы на ее платье. Слезы с ее щек скатываются в отцовскую ладонь, и через секунду он протягивает ей горсть сияющих бриллиантов.

— Антарион, — ласково шепчет мама.

— Моя Каллея, — руки отца обвивают ее гибкий стан, и они смотрят друг на друга так долго, так нежно и пристально…в их лицах я вижу что-то бесценное, безвозвратно утерянное, бесконечно дорогое… я не помню, что это… почему я не помню, что это?

Мне нужно успокоиться. Прийти в себя. Я захожу в свои покои, не снимая одежд, и с разбегу прыгаю в воду. Волны смыкаются над моим телом, серебряными бликами играют в кружащейся зыби, и тишина обволакивает меня умиротворяющим коконом. Я камень судьбы упавший на дно, скрытый от чужих глаз толщей колышущихся вод. Я нем и глух. Мое сердце не бьется. Я спокоен…

Сколько прошло времени с тех пор, как я ее принес? Час, два, три? Я потерял им счет. Брожу по комнате неприкаянной тенью, не могу найти себе места. Знаю, что следует подождать, знаю, что синеглазую приведут ко мне, как только ночь опустится непроницаемой тенью над Каддагаром. Знаю… но не могу сдержаться. Хочу ее видеть. Хочу убедиться, что она мне не приснилась. Что она здесь, со мной, что она моя.

Иду по белым плитам дворца, чувствуя, как эхо собственных шагов дрожит, ошеломленно отскакивая от стен. Гетеры выскальзывают из комнат, испуганно взирая на мой жуткий вид. Я так и не переоделся. Рубаха и брюки почти высохли на мне, а обувь хлюпает, оставляя на полу мокрые следы.

— Где она?

Женщины, безмолвно склоняются предо мной, указывая взглядами на закрытую дверь. Я поднимаю руку, чтобы открыть ее и войти, но внезапно мне становится страшно. Мне?! Страшно!? Я медлю. Я колеблюсь. Я не знаю, что там увижу. Закрываю глаза, призывая вечных духов, а когда золотые тени вырастают вокруг меня мерцающими столпами, тихо прошу:

— Покажите мне ее.

Пыль времен осыпается на стены, открывая моему взору ту, что заставляет мою кровь бежать быстрей.

Девчонка сидит на окне, укутанная в ливень своих сияющих золотом волос. Отмыли. Хвала солнцу и небу. Ломкие руки скользят по стеклу, играя с прорывающимся сквозь тучи солнечным светом. Она протягивает ладошку, словно пытается поймать луч пальцами, алые губы вздрагивают, и ее лицо внезапно расцветает волшебной улыбкой. Чистой, светлой, искренней. Не помню, видел ли когда-нибудь такую. И этот взгляд…Я его знаю. Так мама смотрела на отца…Хочу, что б синеглазка смотрела так на меня. Хочу… Эгла, я хочу ее… Первый раз в жизни хочу женщину так страстно, отчаянно, так неистово. Я впитываю взглядом ее эфемерный силуэт, и на душу внезапно снисходит благодать. Там внутри так легко, так спокойно, как будто я дома, как будто я снова обрел свой Тэон.

— Принесите мне чистую одежду, — шепчу стоящим за моей спиной виррам. — И приготовьте мою спальню и жену к Первой Ночи.

Бесшумно развернувшись, иду к себе, не в силах сдержать улыбки. Еще немного, и дворец погрузится во мрак. Ночь ступит своей воздушной ногой на серебряные пески Оддегиры, а вместе с ней ко мне придет она — моя златокудрая тэйра, мой синеглазый призрак, моя жена…

Комната утопает в огнях и цветах, гетеры усыпали лепестками пол и кровать. На мне белые одежды — тонкие и легкие, они приятно холодят разгоряченное тело. Присушиваюсь к тишине, а затем слышу ее волшебные шаги. Их звук вколачивает в мое сердце танторы. Я жду… Знаю, что сейчас войдет она, и внутри начинает нестерпимо зудеть в предвкушении ее появления. Синеглазый призрак вплывает в комнату, озаряя ее, словно солнечный луч. В колышущемся свете сотен свечей золото ее волос похоже на жидкий огонь, плавно стекающий по хрупким плечам, тонкий сартан светится насквозь: льнет к пышной груди, струится вдоль гладких бедер, путается в стройных ногах. От вида ее обнаженной плоти, кровь приливает к лицу, в паху становится нестерпимо горячо и так больно, что мне кажется, если сейчас дотронусь до нее, то просто кончу, едва вдохну неповторимый запах ее безупречного тела. Перевожу дыхание, откидываясь на спинку одра, и с трудом произношу:

— Подойди.

****

Я очнулась от резкой боли, вонзившейся между ребер. Громкие голоса, шум, истеричный визг иглами впивались в гудящую голову.

— Тварь, грязная тварь, сука, — темноволосая стерва дергала ногой, пытаясь достать меня носком своей туфли, а скрутивший ее в кольцо сильных рук Тахар оттягивал от моего лежащего на полу тела.

— Наиле, успокойся, — рявкнул Тахар.

— Успокоиться!? — взвизгнула она. — Ты посмотри, что она сделала с моим лицом? Тварь. Прикажи убить ее!

— Я скажу слугам, чтобы выпороли ее.

— Слугам? — истеричка начинает плевать слюной, превращаясь в остервенелую гидру. — Я хочу чтобы ее наказали в тотаме!

— Хорошо, два удара кайра будут ей хорошим уроком, — соглашается Тахар.

— Два!? Тебе кто дороже, родная сестра или жалкая рабыня? Она изуродовала мне лицо. Как я покажусь в таком виде повелителю? Пусть кайр даст ей десять плетей!

— Наиле, она не вынесет десяти ударов.