Иван Костров

самое вкусное и желанное из тюремной стряпни — гороховый суп. Второе тоже не

блистало разнообразием: все те же каши, но с добавлением тонких волокон мяса

неизвестного происхождения и комбижира («маргусалина»), который желудок очень плохо

переваривал, обостряя гастриты, язвы, а у кого их не было — обещая устроить. На десерт

— жидкость, весьма отдаленно напоминающая компот из сухофруктов, который мы тоже

никогда не брали

Ужин в 17-30 — остатки того, что было на второе в обед, чай.

О тюремном хлебе стоит рассказать отдельно. Кто придумал эту уникальную выпечку и на

каком хлебозаводе его производят, я так и не узнал. Дело в том, что через полчаса после

употребления такого хлеба живот начинают разрывать газы, вас пучит так, что глаза

вылазят из орбит. Но самая уникальная его особенность в том, что он годится для

изготовления разного рода скульптурных форм, причем, черствея, он становится твердым, как камень! В тюрьме из хлеба изготавливают массу различных поделок,— кубики для

нард, четки, шашки и многое другое. Ума не приложу, как этот хлеб переваривали наши

желудки…

Раз в месяц можно было получить продуктовую передачу от родственников, вес которой

тогда не должен был превышать 8 килограммов. Раз в два месяца можно было получить

вещевую передачу.

9. Камера и ее обитатели

Пишу эти строки, а на улице стоит страшная жара. Невольно мысли возвращаются туда,

где эта жара всегда на 5-7 градусов выше — в тюремные камеры. Дышать нечем, спички

не загораются то ли от отсутствия кислорода, то ли от перенасыщения этого замкнутого

пространства влагой человеческих испарений и сигаретным дымом, неподвижно висящим

посреди камеры синим облаком. Пот струйками непрерывно стекал по телу, все

постельное белье мокрое и вонючее. Даже долгожданная ночь не приносила избавления от

жуткой жары и духоты. Комаров я ни разу не видел, а редко залетающая в камеру муха

через некоторое время замертво падала на пол… Иногда удавалось уговорить дежурного

по этажу на некоторое время открыть «кормушку» и впустить в камеру хоть немного

прохладного воздуха из коридора.

В летние месяцы в тюрьме от жары умирают по 2-3 человека в день, в основном

сердечники и гипертоники, а риск заболеть туберкулезом увеличивается во много раз. Как

бы ни было холодно в камерах зимой, всегда можно завернуться в какое-то барахло и

согреться. Летом же там хоть шкуру с себя снимай…

Вопреки моим опасениям, приняли меня нормально. Пока ничего из того, о чем мне

приходилось слышать на свободе — поножовщина, разборки, «опускания» и тому

подобного не происходило. Да, преступники, да, у каждого тяжелая статья от убийства и

изнасилования до хищения в особо крупных размерах. Ну и что? Во-первых, деваться

некуда, нужно находить общий язык с ними со всеми. Во-вторых, ты и сам вроде как

полноправный член стаи, тоже здесь не просто так. А посему, какие могут быть

проблемы? Могут, но о них чуть позже. Самым главным было то, что я убедил себя в

необходимости сосуществовать на этих восьми квадратных метрах с людьми, которых в

любой другой ситуации я обходил бы десятой дорогой, научиться говорить на их языке,

постараться сделать так, чтобы меня уважали. В конце концов я был уверен, что это не на

долго и меня скоро освободят, а все происходящее со мной — большая ошибка, и там,

наверху, скоро во всем разберутся. Нужно просто какое-то время подождать. Вы даже не

представляете себе, с каким тупым упорством человек в этой ситуации хватается за

каждую соломинку и как страдает, когда выясняется, что это очередной блеф…

Меня окружали в принципе нормальные люди, и, если абстрагироваться от того, что на

каждом из них висело серьезное нарушение закона, с ними вполне можно было ладить.

Старший в камере («хате») был Вовчик — сел за квартирную кражу еще на «малолетку» (в

колонию для малолетних преступников), потом «поднялся на взросляк» (когда

исполнилось 18 лет, его перевели в колонию общего режима). Вышел, снова что-то где-то

украл, и теперь ему дадут строгий режим. Молодой, 23 года. Естественно, по тюремной

жизни плавает, как рыба. Остальные, как и я, по первому разу. Один, Юра, — групповое

изнасилование; второй, Коля, — хищение госимущества; третий, Саша, — разбойное

нападение; четвертый, тоже Юра, — квартирная кража. Самый опытный — Вовчик,

который все всем растолковывал, хотя его безграмотность была потрясающей. Правда,

довольно скоро я понял, что это не предел. Спал он, само собой, на нижней наре.

Я уселся на его нару, предварительно спросив разрешения, и меня начали осторожно

«щупать» — кто я, что из себя представляю, где работал, семья, дети, за что сюда попал.

Попутно меня угостили куревом (здесь, как и в ИВС, запрещены были сигареты с

фильтром), предложили «чифирнуть». От второго я отказался, и, с удовольствием

затягиваясь после недельного воздержания, стал отвечать на вопросы. Рассказывать можно

все, но очень аккуратно, без особых подробностей, особенно по своему делу. Да и о своей

жизни на свободе особо трепаться не рекомендуется. Работал, звезд с неба не хватал, так, середнячком жил. Если кому-то вздумается рассказать сказку о своей крутизне, это может

быть довольно легко проверено: несмотря на строгую изоляцию, между камерами и даже

корпусами все равно налажена связь. Узнают, что наврал с три короба — можно попасть в

большие неприятности. Поэтому главное — быть самим собой, таким, какой ты есть, ни

лучше, ни хуже. Спросили, есть ли у меня вши? Похоже, что есть. Заставили скинуть все

верхние вещи, сложить их в выварку, залить водой и прокипятить (у них был киловаттный

кипятильник, который за полчаса вскипятил выварку воды), а остальные вещи —

футболку, трусы, носки «пробить» на наличие насекомых и гнид. Боже! У меня их был

море! Но Вовчик сказал, что ничего страшного, потому что это проблема практически

всех, кто приезжает из ИВС и КПЗ райотделов. «Проваришься, хорошенько «пробъешься»

и все будет в порядке!»

Узнав, что я никогда ранее не был судим и что «заехал» в хату с хозяйственной статьей, Вовчик успокоился и спросил, не голоден ли я. Как волк! Мне дали бутерброд с колбасой, кусок сала, луковицу, заварили кипятильником в кружке чай. Когда мой желудок начал

работать, меня тут же потянуло в сон, и я увалился на свою нару. Было уже часов девять

вечера, и я проспал до утра сном младенца.

Отбоев и подъемов в СИЗО нет, зато день и ночь горит над дверью «залупа» — 150-

ваттная лампочка, размещенная в сквозном отверстии с решеткой, включающаяся из

коридора.

В 9-00 хаты поочередно начинают выводить на часовую прогулку в специальные

прогулочные дворики, находящиеся вне корпуса, на улице. Можно договориться выходить

и вечером, в 16-00, но тогда утром хату не выведут: можно гулять только 1 час в день.

Дворики — это тоже бетонные мешки, но без крыши, которую заменяет двухслойная

решетка, и сетка-рабица, не мешающие рассматривать плывущие по небу облака или

понежиться на солнышке, когда оно попадает в дворик. Над ними возвышаются

деревянные сооружения, внутри которых бродит охрана. Прогулка, особенно летом, —

одно из немногих приятных развлечений в тюрьме.

Теперь немного о «положенном» и «не положенном» подследственному в СИЗО. Кроме

сумки, мешка, рюкзака или, на худой конец, целлофанового или даже бумажного пакета, в

которые можно было сложить свое барахло, разрешалось иметь: бритвенные и

умывальные принадлежности — станок для бритья (если лезвие — «мойку» — находили

при шмоне вне станка, сразу можно было угодить в карцер) или электробритву (с конца

80-х в камерах установили электрические розетки), мыло, мочалку, полотенце;

минимальный набор лекарств (больным — «свои» лекарства, но никаких

сильнодействующих, которые можно использовать как одурманивающие или

наркотические средства); свое собственное постельное белье; верхнюю одежду —

зимнюю, летнюю, тапки, кроссовки и т.п.; нижнее белье; ручки, тетради, книги — в

принципе без ограничения. Сюда же можно отнести продукты более-менее длительного

хранения, которые передавали родственники в передачах («дачках», «кабанах») — сало,