Иван Костров

Обыкновенный человек, никогда не сталкивавшийся с пенитенциарной системой,

проезжая мимо холодногорского СИЗО, в лучшем случае почувствует легкий холодок под

ложечкой при взгляде на высоченные стены и корпуса с закрытыми металлическими

листами («баянами») окнами. Тот, кто побывал внутри, почувствует совсем другое. При

приближении к этому заведению бывшего его обитателя обязательно охватит чувство

тревоги, постепенно переходящее в паническое желание как можно быстрее покинуть это

место. И все равно он невольно сверлит глазами толстенные бетонные стены, словно

просвечивая их рентгеновскими лучами, и его воображение моментально достает из

глубин памяти образы — корпуса, этажи, коридоры, охранники, камеры и тысячи

копошащихся в них людей, в немыслемых духовных и физических мучениях ожидающих

свою судьбу.

Тюремный «воронок» без окон доставил меня в СИЗО под вечер. Там меня осмотрел врач,

записал особые приметы, наличие или отсутствие татуировок, и самое главное — есть ли

у меня следы от побоев. Нет. Вяло справился о жалобах на здоровье. Их у меня тоже не

было (главным образом потому, что я понятия не имел о последствиях каких бы то ни

было жалоб вообще). После этого меня «прошмонали» и отвели в один из «боксиков» —

общих камер-распределителей, где вновь прибывшие ожидали развода по местам своей

временной прописки. Многие из новеньких попадали еще и на «вокзал» — в специальную

камеру, где им приходилось по несколько суток ждать, пока начальство определиться с их

«пропиской». Почти час я в одиночестве сидел в боксике размером 6 х 6 метров, где была

одна длинная скамья, окно из стеклоблоков с малюсенькой форточкой и в углу

чрезвычайно вонючее и неубранное отхожее место. Кстати, в СИЗО и на зоне словом

«параша» называют не выварку, как в ИВС и КПЗ, а вполне приличный открытый толчок,

но чаще употребляют слово «дючка».

Потом ко мне подсадили группу около десяти человек, вернувшихся с суда, состоящую в

основном из молодых пацанов: «Опа, братуха, ты шо, первый раз тут?» Первый, говорю, а

сам уже весь напрягся. На мне, кроме обносков с Бориного плеча, оставались мои туфли, довольно приличные. Барахло на мне было моментально оценено взглядами, но внимание

привлекли только туфли, и один из них начал уговаривать меня поменяться с ним обувью.

На нем были стоптанные «колеса», в которых уже до него умерло, как минимум, человек

пять. К тому же летние, плетенка. Я сказал, что мои туфли мне самому пригодятся.

«Братуха, тебе еще здесь чалиться долго, а мне на суд надо в чем-то приличном ездить. Ты

себе еще найдешь, давай меняться». Я уперся, и он начал нервничать, а за ним и

остальные стали внимательно прислушиваться к разговору. Не знаю, чем бы все

закончилось, но в этот момент начали развод по камерам, его увели первым, а за ним и

остальных. Я снова к своему облегчению остался один, но ненадолго. Открылась дверь,

назвали мою фамилию, и я пошел навстречу неизвестности с руками за спиной.

8. «Тройники»

Меня отвели на второй корпус, где находились так называемые «тройники» — камеры,

рассчитанные в далеком прошлом на трех человек, в которых теперь содержалось по

шестеро. В смысле, нар было в них шесть, и это, как выяснилось позже, совсем не

означало, что в такую камеру нельзя было набить до десяти человек. Сам корпус считается

корпусом усиленной изоляции, в котором содержатся подследственные, представляющие

особую опасность — «тяжелостатейники» или такие, которых необходимо было

изолировать от любых внешних связей с «подельниками» по просьбе следствия. Потом я

узнал, что на «тройники» можно попасть еще и по другим причинам — отдохнуть,

поднажиться у своих же «братков-каторжан», спрятаться или «улучшить условия

содержания» по договоренности с операми или соответствующей проплате со свободы.

Зато можно и вылететь оттуда на первый корпус, где в общих камерах, рассчитанных на

40-60 человек долгие месяцы, а иногда и годы содержатся по 90-120 обвиняемых в

результате организованного тюремными операми по просьбе следователей («следаков»)

давления («пресса»), если следствие будет недовольно ходом расследования и даваемыми

вами показаниями.

На первом этаже я получил жуткого вида матрац («скатку»), подобие подушки, огрызки

серого белья, помятую миску, кружку, ложку и за все это расписался. «Попкарь» повел

меня на четвертый этаж, на котором размещались восемнадцать камер, и я был наконец-то

определен в одну из них.

Каменный мешок размером 5 х 3 метров с окном 1 х 1 метр с двумя слоями решеток,

деревянной оконной рамой со стеклами между ними (летом раму убирали) и «баяном»,

позволяющим видеть только полоску неба. Шесть пар глаз уставились на меня (я «заехал»

в хату седьмым). «Привет, мужики!», как учил меня подлец-Бориска. Сработало,

поздоровались. «Куда можно кинуть скатку?» Положить ее было некуда, поэтому пока

пришлось примоститься на стуле. Ночь спали в две смены с каким-то пацаном, а утром на

другой день двоих заказали с «вещами», нас осталось пятеро и мне была выделена нара на

втором этаже около окна.

Если стоять спиной к двери, вдоль правой стены камеры размещалась двойная «этажерка»

с тремя ярусами нар, у противоположной стены — приваренные к полу стол с двумя

табуретами, рядом — умывальник, за ним, в углу, слева от входной двери — дючка, на

описании которой стоит остановиться подробнее. Вполне приличный, такой удлиненный,

металлический эмалированный унитаз, приподнятый над полом сантиметров на 30,

обложенный грубой плиткой. Из стены торчит труба с краном для смыва, а отгораживает

все это сооружение от умывальника бетонная стенка в пол человеческого роста высотой —

«парус». Естественно, качественно смыть за собой струйкой из крана было невозможно.

Но, как известно, голь на выдумки хитра, а заключенные — особенно. Простое

приспособление — «морковка», которое использовали по всему СИЗО, вполне решало эту

проблему. Из старого барахла, плотно обернутого толстым слоем из целлофановых

пакетов, изготавливалась большая пробка, по форме скорее напоминающая крупный

бурак, которой закрывали «очко» и наполняли унитаз до краев водой. Затем пробка с

помощью привязанной к ней веревки вынималась, и поток воды достаточно эффективно

смывал «парашу».

Самое большое неудобство заключалось в том, что справлять свои естественные нужды

приходилось, присаживаясь над дючкой на глазах у всех. Вид был еще тот! Я уже не

говорю о сопутствующих ароматах, которые приходилось вдыхать всей камере. Но все

понимали, что любой из них скоро будет следующим, и отпускаемые шутки никогда не

носили унизительного характера, а были, скорее, традиционными, хотя поначалу ты не

знаешь, куда деваться от стыда: «Фу, что ты жрешь?», «Хвостом помешивай!», «Глаза

режет!» Новичку: «Да, чувствуется, что еще домашними пирогами серишь…» Однако эта

проблема коснулась меня только через девять дней, когда я впервые почувствовал, что

пора опорожнить кишечник. До этого я практически ничего не ел (за первый месяц

похудел на 12 килограммов!) — в ИВС только хлеб и подобие чая, иногда мог съесть

ложку-другую вонючей баланды. Но после того, что мне уже пришлось вынести, это

испытание оказалось для меня не таким уж страшным, и вскоре я к этому, как и все,

привык. Кстати, если кто-то в камере принимает пищу или просто катает во рту языком

леденец, ходить в туалет или пускать газы в этот момент строжайше запрещено.

Коль скоро я несколько нетрадиционным способом коснулся организации питания

подследственных, продолжу.

В СИЗО завтрак начинался в 5-00 утра с раздачи сахара и хлеба — на человека 20 г сахара, полбуханки черного и три кусочка (кусочек — половинка ломтя) белого хлеба. Далее, в 6-00 — собственно завтрак: половник сваренной на воде пшенной, перловой или овсяной

сечки, зачастую с вареными жучками, чай, состоящий из подкрашенного и чуть

подслащенного кипятка, который мы никогда не брали.

Обед в 12-30. На первое вариантов было всего-ничего: борщ из кислой капусты и гнилой

картошки, рассольник с перловкой и гнилыми солеными помидорами, перловый суп и