Единственное условие

— А вы не боитесь, — он старался говорить спокойно, — что в другом теле вам окажется хуже, чем в этом? Здесь — пустячный солнечный ожог, а там будет перелом, врождённая травма…

— Вы ещё несварение желудка вспомните, — прервал его Шпагин. — Главное — живой буду?

— Да. В мёртвое тело дверь не откроется. Обмен должен быть равноценным.

— Я буду живой и в стабильном мире, который не рухнет мне на голову через пару дней или недель. Переломы — ерунда. Могу я, скажем, оказаться в горящем доме или прямо перед мчащейся на меня машиной?

— Нет, — признался Ян, — не можете. Переход в какой-то мере страхует от таких случайностей.

— Тогда я едва ли там потеряю больше, чем здесь. Хе! Уж не обижайтесь, но психолог и логик вы неважный. Я всё больше волнуюсь, какой из вас проводник.

— Проводник — он ведёт, — негромко поправил Ян. — Провожает. Проходит путь вместе с ведомым, от точки А до точки Б. А я больше на привратника похож: двери другим открываю, но сам в них не вхожу.

— Отчего же? Принципы мешают?

— Нет, — Ян покачал головой, — дело не в принципах. Я даже если б захотел — не смог бы. Не знаю, с чем это связано. Возможно, ограничение моего дара, а может у меня… просто нет там двойников.

— Да бросьте. Во всём множестве параллельных измерений вы — единственный Ян Дилицев?

— Это только предположение. Наверняка я не знаю.

— Зна-а-аете, — протянул, глядя с прищуром, Шпагин. — Всё вы знаете. А я-то ещё гадал, как сами-то свою дилемму собираетесь решать? Выходит, что никак. Нет у вас никакой дилеммы. Если бы была — небось, не выдумывали бы мне никаких «единственных условий». Что, Арнольду Кизлярскому тоже денёк на раздумья предлагали?

— Предлагал.

— Врёте же, — бросил резко гость.

— И даже настоял на своём.

— И Кизлярский согласился?

— Он пытался спорить. Потом согласился.

— Ох, врё-о-оте, — повторил Шпагин презрительно.

Ян пожал плечами.

— Ваше право сомневаться. Если вам так проще — считайте моё условие прихотью.

— Прихоть и есть, ничего более. К тому же она ещё и лицемерием попахивает. Вы ведь не могли не знать, зачем олигарху с миллиардами в швейцарских банках вдруг приспичило эти миллиарды бросить и сбежать отсюда в полную неизвестность. Даже если «денёк на раздумья» не ложь, то выходит: поартачились для проформы, а потом деньги-то взяли и дверь открыли. И долго потом протянул в арнольдовом теле его двойник, а? Молчите, принципиальный «привратник»?

— Если бы я мог выбирать…

— Что? Говорите внятнее, чёрт вас дери!

— Если бы я мог выбирать, — медленно, с трудом выталкивая из себя слова, произнёс Ян, — ни он, ни вы никуда бы не делись с этого шарика. Если бы это зависело только от моего желания, дверь бы никогда не открылась. Ни перед кем. Если бы я только мог… умел отвечать «нет» на ваши просьбы.

Он замолчал, но Шпагин не комментировал, ждал продолжения.

— Я не могу отказывать, когда меня просят. Это всегда во мне. Это выше меня. Я пятнадцать лет один — ни друзей, ни близких. Потому, что привыкают… просить. И однажды кто-нибудь скажет…

* * *

— Ян, я жить не хочу, понимаешь?

— Мышка…

— Мне плохо. Я не хочу быть здесь, жить в этом грёбаном мире, ползать в этой грязи, в этой вечной злобе, в этой вечной зависти. Боже, как я устала…

— Мышка, послушай… Что я могу для тебя сделать, а? Просто попроси. Если только буду в силах…

— Ты можешь изменить всё это? Можешь спасти всё, что здесь есть хорошего?

— Я… я не знаю, мышка…

— Если можешь, тогда сделай это. Спаси этот грёбаный мир. Можешь?

— Я… едва ли…

— Тогда помоги мне уйти. Просто уйти отсюда. Куда-нибудь, где будет лучше, чем здесь.

— Это… я могу.

— Правда? Поможешь мне?

Двери за её спиной… двери, двери… Множество выходов, множество вариантов.

— Да. Я помогу.

* * *

— Ну, что замолчали?

Ш-ш-ш-ш… — вздохнул в тишине океан.

Ф-ф-ф… — выдохнул.

— Думаете, Кизлярский ко мне по объявлению в газете пришёл? Я рассказал про дверь лишь однажды, лишь одному человеку, и этого человека давно нет здесь. Но Арнольд всё равно как-то узнал, догадался.

— Сложил два и два, — кивнул математик, — это не так уж трудно для хорошего аналитика. Я сделал то же самое. А ваша исповедь — она, конечно, драматична, но, простите уж, меня трогает мало. У вас дар — боги обзавидуются, и как вы им распорядились? Забились в необитаемую дыру, хнычете тут в гордом одиночестве. Повеситься, небось, духу не хватило?

— Не хватило.

— Вот-вот, и вам жить охота.

— Вовсе нет, — Ян качнул головой. — Меня смерть пугает меньше, чем вы думаете. Я лет десять назад, когда с бритвой в ванну залез, другого испугался. Подумалось в последний момент… знаете, вот ни с того, ни с сего подумалось: что, если мой дар — не случайность? У него так много ограничений, что он больше на программу похож. Кем-то созданную и внедрённую в меня — в моё тело, в мой рассудок. Специализация слишком узкая, даже пистолетом при желании можно гвозди заколачивать, а я кроме дверей ничего открывать не умею.

— И что это доказывает?

— Возможно, миру зачем-то нужен привратник. Не способный отказывать просящим.

Шпагин фыркнул.

— Не пойму, у вас комплекс неудачника или комплекс мессии? Вы уж определитесь, друг мой.

— Я — не мессия, — очень тихо, но твёрдо сказал Ян. — Просто вселенная не терпит пустоты. И я подумал: если меня вдруг не станет, кому-то другому всё равно придётся открывать двери. Вместо меня.

— Значит, всё-таки неудачник, — подвёл итог гость. — Вечное бремя вины перед теми, кого даже не знаете. А вам не приходило в голову, что тому, другому привратнику может понравиться ваш дар? Что в отличие от вас он найдёт ему удачное применение?

— Приходило. Но так было бы даже хуже.

— О, боже! Вы невыносимый слюнтяй! В ваших силах спасти цвет человечества из нашей реальности, но вы способны лишь о морали рассуждать. Великие учёные, художники, музыканты — признанные дарования, творцы. Скажете, с той стороны тоже могут оказаться гении? Что ж, оправданный риск. Ведь про своих мы знаем наверняка, а про тех — не знаем ничего.

— Кто отбирать-то будет? Решать, кого в гении записывать, а кто талантом не вышел, чтобы жить? Вам подобные? — Ян не удержался, ответил презрением на презрение. Его собеседник усмехнулся, открыл рот…

— Бху! Бху-гхэ-гхэ! Бх-х-х… гху!

Выпучив глаза, сгорбившись, прижав ладонь ко рту, Шпагин долго содрогался в кашле. Ян смотрел на него и чувствовал, как жгучая неприязнь к этому человеку странным образом уступает место жалости. Наконец, прокашлявшись, математик тяжело сел на песок и достал из кармана полупустую пачку сигарет.

— Давайте, я пороюсь в аптечке, — предложил Ян. — Похоже, вы здорово простудились.

— Вы идиот? — вяло огрызнулся гость. — Пока я добирался сюда, три часа просидел в пекинском аэропорту. Там половина зала ожидания изображала из себя «обычных простуженных». Кашель, температура… Мой рейс вылетел в четверть пятого, а уже в пять аэропорт закрыли на карантин. Как думаете, какова вероятность того, что меня всего лишь продуло в самолёте?

Яну стало жарко, он с трудом удержался, чтобы не попятиться назад — подальше от собеседника. Но тот, как видно, и сам догадался о его чувствах, Шпагин чиркнул зажигалкой, медленно прикурил и пробормотал:

— Знаю, вам моё «простите» — пустой звук… Кто же знал, что вы не сможете для своего спасения использовать собственный дар.

— А если бы знали? Не приплыли бы?

Гость молча затянулся сигаретой, выдохнул клуб синеватого дыма. Потом заметил устало:

— Много раз слышал от людей, мол, лгать они не умеют. И потом оказывалось: всё в порядке, умеют, когда прижмёт. И даже неплохо получается. Вы вот говорите, мол, не способны никому отказывать. А между тем, стоит лишь хорошенько попробовать…

— Я пробовал, — Ян слабо усмехнулся. — Когда-нибудь от похмелья мучались? О-очень похоже. Голова кружится, в черепе — кажется — дыру сверлят, от каждого движения мутит. И аспирин не помогает, знаете ли. Потом добавляется слабость, ломота в костях… Словом, худо мне. Физически.

— И так — каждый раз? Пока не выполните чужую просьбу?

Шпагин смотрел недоверчиво. От кивка Ян вовремя удержался — побоялся, стошнит.

— Зависит от просьбы. Чем ближе для меня человек, чем лучше я его знаю и чем проще для меня просьбу выполнить, тем быстрее накрывает. Если выполнить не могу — вообще ничего не болит. Или если о слишком многом просит незнакомец — тогда потошнит, но несильно и недолго. Вот, допустим, вы попросите дом вам построить…

— Или кого-нибудь убить?

— Не убью. И мучиться потом не буду.

— А что же, дверь — это не «слишком многое»?

— Дверь — исключение. Не могу отказаться. Совсем. И накрывает быстро. Уж поверьте, я пробовал сопротивляться, однажды целые сутки выдержал. Всерьёз тогда думал — подохну.

— Ну, так какого чёрта?! — взорвался Шпагин. — Отправьте меня прямо сейчас! Ведь самому должно быть уже ясно: я не передумаю! Зачем тянуть и мучиться?! Вы мазохист?!

— Вам не понять, — Ян вздохнул. — Жаль.

Математик долго смотрел на него снизу вверх, потом зло воткнул недокуренную сигарету в песок и процедил сквозь зубы:

— Шут с вами, тешьте своё извращённое самолюбие. А я подожду, с меня не убудет.

Остаток времени они провели в молчании. Сидели на песке в нескольких метрах друг от друга, смотрели на темнеющий океан. Ян старался поменьше двигаться и всё боролся с желанием лечь — знал, будет только хуже.

Взошла луна, бархат ночного неба украсили бриллиантовые россыпи созвездий, вокруг стало немного светлее. Шпагин то кашлял, то поглядывал на часы; ещё дважды он закуривал, а в третий раз только взглянул на сигаретную пачку, глухо выругался и швырнул её в пену прибоя. Кажется, ему было не по себе.

«Может, всё-таки изменит решение?» — без особой надежды подумал Ян.

Но вот гость в очередной раз поднёс запястье к глазам, мигнул подсветкой циферблата и вскочил — порывисто, словно вовсе не умирал от Т-гриппа.

— Время, — заявил он. — Делайте что обещали.

В отличие от него, Ян поднялся медленно — он всерьёз боялся, что наполнивший голову расплавленный свинец при малейшем неверном движении выдавит наружу глаза.

— Не передумали?

— Зря сотрясаете воздух, — бросил Шпагин раздражённо. — Открывайте дверь. Я готов.

«И впрямь, стоило ли тянуть? — мелькнула досадливая мысль. — Ведь заранее знал: этот не отступит…»

Он тут же почувствовал стыд: нельзя, нельзя так рассуждать. Даже если незваный гость с первого взгляда кажется тебе эгоистичным ублюдком, он имеет такое же право на отсрочку, как и другие. «Единственное условие» Яна — оно ведь не для самого Яна, оно для них, просящих. Шанс всё обдумать, взвесить все «за» и «против» на весах совести. Шанс изменить решение и отказаться от просьбы.

— Не переживайте вы так, — губы Шпагина дёрнулись в нервной улыбке. — Может, сохранить мой ум и мои знания — это и есть ваше предназначение, а? Не задумывались?

«Сделай это. Спаси этот грёбаный мир. Можешь?»

От некоторых просьб голова болит всю оставшуюся жизнь.

— Нет, — усилием воли Ян на миг заставил остановиться вгрызающийся в затылок бурав. — Прощайте, Георгий Анатольевич.

Он сосредоточился, вгляделся в человека, стоящего прямо перед ним. Под огромной панамой смутно угадывались черты лица, лишь глаза блестели ярко, лихорадочно. Фигура математика казалась совсем чёрной на фоне залитого лунным светом океана. А дверь… вот же она — прямо за его спиной. Вернее даже не дверь — множество дверей, бесконечность вариантов. Только руку протянуть и выбрать…

Ян выбрал…

Протянул руку…

Толкнул створку…

— Что… — Шпагин так и не договорил. Яну показалось, будто он увидел: порыв потустороннего сквозняка вытянул из тела гостя нечто лёгкое, едва различимое, похожее на облачко слабо мерцающей пыли. Доля секунды — и «облачко» исчезло в распахнутом проёме.

Больше он ничего разглядеть не сумел. Дверь закрылась…

* * *