Помоги проекту - поделись книгой:
До трёх дня они не виделись. Гость ушёл куда-то — может, бродил по пляжам острова, может, прятался в тени от жары, а может и соблазнился искупаться: вокруг океан как-никак, почти тропики. Ян, не придумав чем себя занять, взялся за починку плавательной маски — на ней вчера крепление треснуло. Конец света, говорите? Да, мы уже в курсе. Но это ведь не повод провести оставшееся время жизни, лёжа на песке и тупо глядя в безоблачный небосвод. Кроме того, нехитрая работа позволяла отвлечься от головной боли и от тяжёлых, точно базальтовые глыбы, мыслей.
А потом, когда он почти уже закончил возню с маской, к палатке вернулся Шпагин.
— Я хочу есть, — мрачно заявил математик. — Раз уж решили тянуть время до ночи, извольте меня накормить.
— Если бы я этого не решил, мне всё равно пришлось бы вас кормить, — парировал Ян.
— Моего двойника.
— Думаете, для меня есть разница?
Гость фыркнул, не скрывая раздражения.
— Хорошо, дело ваше. Хоть деревом меня считайте. Но даже дерево нужно поливать.
— И в мыслях нет морить вас голодом, — пожал плечами Ян. — Берите сами, что захотите, и сами готовьте. Вон котелок под тентом, там же сковорода. Вон там — примус. Есть рыба, есть кукуруза, рис… Не обессудьте, еда не ресторанная: Самир обновляет мои запасы раз в месяц, и всё самое вкусное я съедаю за первую неделю.
— Чёрт, — с досадой бросил Шпагин. — А такого, что предварительно варить не нужно, у вас нет?
— Утром была вчерашняя каша, но я её съел. Там есть фасоль консервированная. Есть бананы, манго, пара яблок… Ах, да, ещё галеты в палатке. И сгущённое молоко.
— И так — все четыре года?
— Я не делаю культа из пищи… Знаете, чтобы вас утешить, признаюсь: вы немногое потеряете, не попробовав мою стряпню. Честно сказать, повар из меня никудышный.
— Остаётся надеяться, что как проводник вы компетентнее, — проворчал Шпагин, забираясь в палатку.
Прислонившись плечом к стволу пальмы, хозяин острова наблюдал, как гость копается в его припасах.
— Почему местные называют вас «док»? — спросил вдруг Георгий. — Вы разве доктор?
— Нет. Просто когда сюда ехал, здорово боялся, что на острове может прихватить какая-нибудь болячка. Обидно было дать дуба из-за пустяка и банальной невозможности с этим пустяком быстро добраться до больницы. Вот и набрал лекарств столько, сколько через таможню разрешили провезти. Здешнюю аптеку тоже осчастливил — уже до кучи. Вот рыбачки вроде Самира и решили, будто я врач. Потом разобрались, конечно, что к чему, но «доком» называют по-прежнему. Привыкли.
— Забавная история. А я почему-то думал, что вы соврёте.
— Зачем мне врать? — удивился Ян. — Не вижу смысла. Ночью мы расстанемся навсегда.
Пятясь по-рачьи, математик выбрался из палатки. В правой руке он держал банку фасоли. В левой — пакет с сухарями. Придирчиво покрутив жестянку перед глазами, Шпагин глянул поверх неё на Яна.
— Люди вообще делают много бессмысленных вещей. Ложь — далеко ещё не самая нелепая.
— Тогда ответьте откровенностью на откровенность. Как вы меня отыскали?
— Вычислил. Не верите? Напрасно. Когда полгода назад стало ясно, что человечеству приходят кранты, причастные к открытию люди вели себя по-разному. Одни в панику ударились, другие принялись расчёты перепроверять, начали искать средства к спасению мира и прочие глупости творить. А я… Один человек — это не весь мир, одного человека спасти проще. Убеждён, для одного человека выход есть всегда… Чёрт! Где у вас консервный нож?
— Вон там, возле катушки для спиннинга.
— Ага…
Сталь с жалобным скрипом врезалась в жесть. Математик вскрывал банку неловко — похоже, ему давненько не приходилось этого делать. Отгибая изувеченную ножом крышку, он оцарапал палец и снова помянул чёрта. Ян вздохнул.
— Давайте, помогу. Не то моим же примусом спалите мне палатку.
— А на кой она вам? — огрызнулся Шпагин. — Вещица-то сугубо материальная, небось с собой забрать не сможете.
— Я и не думал ничего забирать. Я никуда не собираюсь.
— Останетесь здесь?
— Останусь, да.
— Врёте, — заявил гость со спокойной уверенностью. — Вот сейчас точно врёте.
Ян ему не ответил, и над маленьким лагерем надолго повисло молчание. Шумел прибой, в кустах кричала какая-то пичуга, брякала о края банки пластмассовая ложка.
— Кто такой доктор Мосгер? Он тоже из вашего… как его… Чистилища?
— Мосберг, — Шпагин поморщился. — Да, имел неудовольствие работать с этим индюком. Он биолог и этот, как его… парапсихолог. Шарлатан, в общем. Всю последнюю неделю кричит на пресс-конференциях, будто Т-грипп смогут победить. Мол, «лучшие умы человечества единым фронтом… бла-бла-бла». Ещё у него есть забавная и нелепая теория про «эффект Спасителя»: дескать, в момент кризиса эгрегоры Земли непременно объединятся в единый всепланетный эгрегор и породят гения, который сможет найти решение проблемы. А может вообще сам господь бог вмешается — в последний момент спрыгнет с тучи и всех спасёт.
— Это тоже ваш Мосберг говорит? — удивился Ян. — Про бога?
— Это я говорю. По моим расчётам вероятность божественного вмешательства определённо имеет преимущество перед любыми другими благоприятными вероятностями. Бредни массачусетского шарлатана не стоят выеденного яйца.
— Но слушают его, а не вас.
Математик кольнул Яна неприязненным взглядом.
— Слушают, да. Люди всегда предпочитают правде беспочвенные надежды. Верят в чудеса больше, чем в себя.
— В надежде на чудо нет ничего дурного.
— А что в ней хорошего, скажите на милость? Вместо того, чтобы мобилизовать собственные силы, собрать в кулак волю и по-настоящему включить мозг, человек ждёт чудесного спасения. Надежда расслабляет. И ослабляет.
— И помогает выстоять, когда совсем тяжело.
— Костыли нужны только тем, кого собственные ноги не держат, — холодно сказал Шпагин. — А вы, уважаемый проводник, видать книг перечитали. Романтических.
Он отставил в сторону опустевшую жестянку, допил воду из кружки и поднялся.
— Ну, до вечера протяну.
— Далеко собрались?
— «Далеко» — это не про ваш клочок земли, — съязвил гость. — Пойду на берег, искупаюсь.
Ян решил в долгу не оставаться.
— Вы в курсе, что такое скорпена? Рыбка занятная — по виду от камня не отличишь, плавники у неё жутко колючие и ядовитые. Их в здешних водах, между прочим, немало обитает. Наступите случайно — и никакая
— Ничего, я буду осторожен, — Шпагин усмехнулся… и вдруг спросил, секунду помедлив: — Мой двойник за
— Какая вам, в сущности, разница?
— Ответьте.
Яну захотелось соврать. Очень захотелось. Но в затылок снова вонзился ржавый гвоздь и с языка само собой сорвалось:
— Не знаю. С большой вероятностью — нет.
Гость открыл было рот, поперхнулся на полуслове и несколько раз глухо, мучительно кашлянул. Потом всё-таки выдавил из себя:
— Так и думал.
И скрылся среди кротонов.
День, наполненный запахом океана и тропической жарой, всё тянулся и тянулся. Будто там, наверху, кто-то медлил возле солнечного рубильника, не решаясь выключить свет.
Ян починил маску, отмыл от пригоревшей каши котёл, потом залез в палатку и включил радио. Сидя на раскладушке, долго крутил ручку настройки. Десятка два станций перебрал… В основном передавали новости — тревожные, панические, сумбурные, полные то отчаяния, то безумной надежды. Сообщали про толпы людей, давящих друг друга в больничных очередях, про карантины в крупных городах, про массовую истерию и беспорядки. В одном из репортажей промелькнула фамилия Шпагин, но говорили по-немецки и Ян не понял толком, о чём шла речь. Трижды он натыкался на проповеди, в которых звучали цитаты из Библии, дважды слышал стихи из Корана. Между вдохновенными призывами к богам и пророкам гремела музыка и пьяные, укуренные вусмерть ди-джеи призывали аудиторию «жить последним днём». Мир лихорадочно метался в поисках выхода.
В конце концов, Ян не выдержал — отключил приёмник и забросил его в угол палатки. И когда машинка замолчала, ему вдруг стало тоскливо до жути. Аж в глазах потемнело. Сдерживая рвущийся из горла вой, он выскочил наружу, залпом выдул кружку воды, потом тёр ладонями лицо пока кожа не начала гореть. Полегчало. Во всяком случае, выть расхотелось.
Ведь, казалось бы, успел за четыре года привыкнуть к жизни отшельника, но сейчас, как никогда прежде, он почувствовал себя оторванным от мира. Нужно было чем-то себя занять, отвлечься от мыслей о собственном одиночестве. Сколько там осталось до оговорённого с незваным гостем срока? Часа три? Или четыре?
Затылок наливался давно забытой тяжестью, ржавый гвоздь ковырялся в черепе, мешая думать связно. Ян помассировал пальцами виски — не помогло, разумеется, никогда не помогает.
Есть не хотелось, но Ян всё же заставил себя умять пару бананов и выпил кокосового молока; без малейшего удовольствия, будто лекарство принял. Потом пошёл на берег. Нет, гостя искать не собирался, решил всего лишь постоять у кромки прибоя и полюбоваться, как заходит солнце. Никто ведь ему не скажет, сколько у него ещё осталось вечеров.
Океан на закате отсвечивает алым. Волны облизывают пляж длинными прозрачными языками.
Ш-ш-ш-ш… Ф-ф-ф…
Медленная вкрадчивая ласка прибоя. В безветрии и тишине плеск воды больше похож на шепот. Или на дыхание спящего зверя — спокойное, ритмичное, глубокое.
Ш-ш-ш-ш… Ф-ф-ф…
Океан всегда был, есть и будет. Человек уйдёт, возведённые им города рухнут, сады и парки превратятся в леса, а леса — в пустыни… даже горы когда-нибудь станут щебнем. Но океан останется. И, быть может, когда-нибудь подарит этой земле новую жизнь.
Шаги за спиной. Хруст сминаемой подошвами сухой травы, шелест песка. Ближе, ближе…
— Эй.
Отвечать не хотелось. Спящий гигант заполнил неловкую паузу своим дыханием:
Ш-ш-ш-ш… Ф-ф-ф…
— Эй, вы меня слышите? Вы тут уже минут десять стоите, как истукан. Столбняк напал?
Десять минут… Когда смотришь, как закат отражается на глянцевой спине вечного исполина, время не имеет значения. Неужели это можно не понимать?
Ш-ш-ш-ш… Бликующий алым, будто окровавленный, язык волны снова лизнул берег.
Ф-ф-ф… Вдруг показалось — когда вода откатится, на белом песке останутся карминовые потёки.
А ведь ещё утром такая мысль показалась бы ему совершенно неуместной, абсурдной. Тогда, утром, всё было не так. И пляж, и слабый бриз, и ласка прибоя — всё это было, было… не так. Совсем иначе.
— Эй, вы меня слышите? Да отзовитесь же, чёрт вас дери!
— Ещё рано, — бросил Ян, не оборачиваясь. — До полуночи у вас есть время.
— Время на что? — раздражённо отозвался Шпагин. — Хватит уже праведника Иосифа из себя строить. Я сразу вам сказал: решение своё не изменю.
— Дело ваше.
— Так, может, покончим с комедией? Отправьте меня прямо сейчас, я готов.
— Я не готов.
— Могу поспорить, это чушь собачья. И, может, наконец, соизволите посмотреть мне в глаза?
Ян повернулся — светило ещё тонуло в горизонте, но всякое желание любоваться закатом пропало. Лицо Шпагина было злым и багровым. Впрочем, Ян тут же понял: в краску математика вогнал вовсе не гнев.
— Вы обгорели.
Гость поморщился.
— Знаю. Сто лет на югах не был, отвык. Да тут ещё спокойно, тихо… Разморило-то в тени, а проснулся уже под солнцем. И результат, так сказать, на лице.
— У вас крепкие нервы.
— А вы на свои жалуетесь? — взвился было математик, но тут же продолжил тоном ниже: — Слушайте, Ян, не хочу с вами ссориться. Последний месяц выдался не из лёгких, я почти не отдыхал. Сегодня под вашими чёртовыми фикусами наконец-то немного расслабился, вот и задремал.
Он пощупал нос, болезненно скривился.
— Крем от ожогов есть?
— Извините, — пожал плечами Ян. — Чем не богат, тем не богат. Масло оливковое хотите?
— Да к лешему ваше масло. Вы и без него можете мне помочь.
— На того, другого Георгия, вам, конечно же, наплевать? Уж потерпите свой загар хоть пару часов.
— Я его не знаю, вашего «того, другого». Предлагаете беспокоиться о том, кого я даже не увижу и не услышу? Это бессмысленно. Алогично.
Ян почувствовал, как закипает.
Поделиться книгой: