С улыбкой хищника

– Ну, я читал об этом, – сконфуженно ответил Александр. – Акулы, как и львы, волки и прочие хищники убивают немного, только слабых и больных, тех, кто не может убежать. Им требуется немного пищи, ровно столько, чтобы насытиться. Такова жизнь.

– Убивать, забирать чью-то жизнь – это плохо или хорошо?

– Ну, – Александр задумался, – конечно, хорошо было бы без этого, то есть без смерти, но … так уж устроен мир. Акула не может не есть мясо, иначе она сама умрет. Конечно, жизнь прекрасна, и хотелось бы …

– Жизнь прекрасна?! – немного повысив голос, спросил Мор.

– Так сотворил Бог, – оправдывался Александр. – Он подарил жизнь, в том числе и людям – самым лучшим его творениям.

– Человек – это его ошибка. Человек получает самое дорогое от Бога – жизнь, но вместо наслаждений жизни, он изворачивается, лжет, претворяется, чтобы возвысить себя над остальными, над всем миром. Человек может обмануть только себя, доказав себе, что ложь – это истина; природу и животных обмануть нельзя, первую он уничтожает, вторых превращает в рабов, послушных и подвластных ему. Только сам человек в состоянии все изменить, разобравшись в самом себе. Мрак не вне человека, он внутри каждого. Только человек может вызвать сцены ужаса, выхваченные из глубокого хаоса, рожденные больным сознанием, порожденным незнанием.

Мор показал еще десятки смертей, среди них были и смерти людей. Одни мучились при смерти, охваченные жуткими болями болезни, другие умирали тихо в своих кроватях. Мор выбирал тяжесть смерти. Но почему для одних она была легкой, а для других тяжелой – для Александра было загадкой. Наконец, Александр не выдержал и спросил:

– Я понял, что ты выбираешь. Но почему смерть касается не всех, а только больных и немощных?

– Для него главное – это выживание здоровой и сильной особи, больная и слабая его не интересует. Поэтому он ее не защищает.

– Кто он, кого ты имеешь в виду? – спросил Александр.

– Того, кто создал весь этот мир.

– Бога? – Александр вопросительно посмотрел на Мора.

– У него также много имен, как и у меня, но основное, это «Бог», – ответил Мор. – Он совсем не добрый, как его рисуют в ярких тонах человеческое сознание. Я еще вернусь к этому разговору, но вначале я приведу несколько примеров. Мы ведь на «корабле времени», так отправимся на нем в путь.

Корабль поднялся высоко в небо, его окутали белые, как молоко, тучи, а спустя мгновение, тучи расступились, и под ногами Александр увидел город.

Солнце опустилось, уступая место ночи. По одной из пустынных и темных улиц шел мужчина, крепкий, высокий. Он шел, тихо напевая какую-то веселую мелодию. Рядом с ним, держась за руку, топал вприпрыжку шестилетний сынишка, прижимая к груди маленькую коробку с конструктором. Он уже воображал, как придет домой, разложит детали конструктор на свой маленький столик и вместе с отцом начнет его собирать.

Зазвонил мобильный телефон, отец вынул его из кармана, на экране высветилась фотография жены и надпись «Катюша». Мужчина коснулся экрана.

– Привет! – с восторгом сказал мужчина.

– Привет, Ваня, – ответила тепло женщина. – Ты зарплату получил?

– Да, все в порядке.

– Сколько?

– Тысяча двести.

– Немного, – вздохнул женский голос. – Купи колбаску и кефир. Да, чуть не забыла, хлеб не забудь.

– Я уже все купил.

– Остальные не трать. Завтра на базар пойду.

– Хорошо, Катя.

– Вы скоро будете?

– Ты можешь нас увидеть из окна.

Мужчина и мальчик подходили к девятиэтажному дому. Кое-где светились фонари, призрачно освещая парадные высотного дома. Мужчина крепко взял мальчика за руку, открыл дверь парадной, там было темно.

– Опять лампочка не работает, что думает себе ЖЭК, – пробормотал он. – Иди аккуратно, впереди ступеньки.

Он нащупал первую ступеньку. «Дальше будет легче, главное не зацепиться, – думал мужчина».

– Надо будет фонарик купить, дом большой, за освещением никому нет дела. Сейчас до лифта дойдем, там свет будет, – сказал мужчина, успокаивая мальчика.

Но мальчик, казалось не боялся, он только покрепче сжимал руку отца. Мужчина и мальчик поднялись на первый этаж. Почти на ощупь мужчина одной рукой нащупал кнопку вызова лифта, другой рукой он сжимал ручку сынишки.

– Фу, слава богу, на первом этаже, – произнес он, заглядывая в щель двери лифта и замечая тусклый пробивающийся свет в щели раздвижной двери.

Загудели двери лифта, раскрылись в стороны, кабина осветилась желтым светом.

– Ну вот и все, в безопасности, – сказал уверенно мужчина, одновременно чувствуя какую-то неясную тревожность на сердце.

Ему показалось, что тишина в коридоре была нарушена не только гулом отворяющейся двери, но и еще чем-то неуловимым. Мальчик был позади, еще скрытый мраком. Отец отошел в сторону, чтобы пропустить сынишку в освещенную кабину лифта. В этот момент мужчина услышал за собой неясный шорох, приводящий в беспокойство его сознание. Он хотел обернуться, но не успел. Тяжелый удар каким-то железным предметом вывел его из строя. У него подкосились ноги. Все, что он успел заметить, было смутное, расплывающееся пятно сына. Чьи-то крепкие руки втолкнули мальчика с силой в кабину лифта. Он упал навзничь, коробка с конструктором выпала на пол и детали конструктора рассыпались в разные стороны. Деталей было всего двенадцать, так как конструктор был простым и дешевым. Мелкие детали конструктора вывалились на пол лифта, между ног мальчика. Он развернулся, сел, прислонившись спиной к стене лифта. Мальчик заплакал, он плакал не от боли в коленном суставе, а от того, что его конструктор был разбросан на полу. Видимо боль еще не сразу дошла до него, он почувствовал ее позже. До его слуха доносились приглушенные многочисленные удары, напоминающие хлопки и неясные многочисленные шуршания чьих-то ног. Вот он увидел в темноте коридора несколько пар ног, одна из них наступила на маленькую пустую коробочку конструктора и раздавила ее. В коридоре была борьба, не на жизнь, а на смерть. Вскоре вся возня утихла, слышен был только чей-то зловещий, неприятный шепот. Мальчик испугался, он думал о папе. Где он? Почему он бросил, оставил его одного в лифте? Вскоре шепот прекратился, и свет, льющийся из лифта в темный коридор, осветил три темных силуэта каких-то взрослых людей, быстро покидающих коридор. Где-то хлопнула дверь парадной. Наступила тишина, мальчик все еще сидел на полу, боль в колене усилилась. Он вытер слезы, мешающие ему видеть, нагнулся, чтобы подобрать черное колесико от конструктора.

– Папа, папа … ты где?! У меня болит нога, я упал …

Но папа не отвечал. Где-то в коридоре тревожно зазвонил телефон.

Мор и Александр наблюдали за этими трагичными событиями. Они находились вне пространства. Им не мешали стены, перегородки дома. Все, что они видели, было словно на ладони.

– Он умер? – с ужасом и замиранием в сердце спросил Александр.

– Да, вскоре спустится с седьмого этажа женщина, – ответил Мор.

– Но за что его убили? – не выдержав подкатившую волну чувств и переживаний, спросил Александр.

– Им нужна была его зарплата, жалкие гроши. Потом они купят на эти деньги водку и дозу дешевого наркотика.

Несмотря на темноту и сумрачный вид помещения и улицы, Александр почувствовал, что позади Мора сгущались тени. Это были необычные тени, от них веяло холодом и каким-то зловещим чувством страха. Но, как ни странно, Александру не было страшно. Он чувствовал, находясь рядом с Мором, какое-то необъяснимое ощущение безопасности.

Тени сгустились и объединились в углу коридора, где лежало тело мужчины. Куртка на нем была разорвана, карманы вывернуты, голова разбита. Из раны проломленного черепа текла кровь. Скрученные судорогой пальцы рук безжизненно застыли в смертельной позе. Глаза были широко открыты, из носа текла струйка крови.

– Он жив?! – воскликнул Александр в надежде.

– Еще минута у него есть, но это ему не поможет, у него травма не соизмерима с жизнью. Это конец.

Тени облепили несчастного своим плотным одеялом смерти, завернув его тело в непроницаемый саван.

– Теперь у него нет отца … – тоскливо произнес Александр. – А нельзя ли …

Он посмотрел на Мора с надеждой и ужаснулся. Белая рубаха, которая все это время была на нем, начала менять цвет. Она тускнела, становилась серой, темной и, наконец, полностью приобрела черный оттенок. Но чудовищней всего Александру показалось превращение глаз Мора. Из небесно-синего они зажглись пламенным огнем внутри. Этот огонек, олицетворяющий бурю, был готов выплеснуться наружу и все сжечь до единого кусочка. Лишь губы, тонкие, холодные были не тронуты его превращением. По-видимому, Мор, как-то менялся в момент чей-то смерти, что-то внутри него преобразовалось.

Александру было до боли жалко маленького мальчика, сидевшего на полу лифта. Он с ужасом и безграничным состраданием глядел на лестничные пролеты, по которым безудержно бежала, спускаясь и спотыкаясь, молодая женщина, уже вдова.

Невидимый «корабль времени» унес Александра и Мора прочь из ночного холодного города. Меньше всего Александру хотелось вернуться в этот город, где он впервые в жизни почувствовал странное душевное волнение, боль, страдание людей. Он и раньше видел по телевизору нападение убийц, насильников, но это было не так больно для его сердца. То ли Мор, то ли «корабль времени», или, неизвестно откуда взявшиеся, тени заострили его чувства, и главное из них – сострадание. Ему было очень жаль мальчика, у которого отняли любимого отца, друга и верную отцовскую помощь, на которую всегда он мог рассчитывать.

Глаза Мора, как только корабль поднялся к облакам, вновь приобрели синий оттенок, а рубашка, из черной, стала белее молока. Александр, глядя на эти превращения, немного успокоился. Впереди был свет, ясный, дневной. Тепло солнечных лучей, посылаемых желтым улыбающимся диском, ласкали красивый город, расположившийся у моря.

Летняя пора, толпы людей направляются к желтому побережью, чтобы почувствовать незабываемое прикосновение к морской прохладе. По невидимой команде корабль направлялся мимо пляжа, он шел в центр города. Несмотря на дневной свет, здесь было как-то невесело. Александр еще не понял, почему это новое ощущение проникло в него и царапает изнутри. Вместе с Мором он прошел сквозь стены какого-то неказистого трехэтажного флигеля дома. Он оказался в убогой квартире, без всякого намека на ремонт. Стены здесь красили несколько раз, каждый раз в разный цвет, то оранжевый, то желтый, последний был коричневым. Краска местами вздулась, полопалась. Ванной вообще не было, вместо нее был душ. На стенах, у труб, в проемах между многочисленной, старой, подряпанной и разбитой мебелью, бегали коричневые тараканы. В прихожей, она же служила кухней, тускло горела желтая лампа, придавая бледное освещение обстановке. Пол, по-видимому, деревянный, когда-то был неумело покрыт линолеумом, который со временем потрескался, вздулся и пришел в негодность.

В углу, у залитой борщом плиты, сидел на низкой табуретке молодой человек, лет тридцати-пяти. Он свесил понуро голову и, казалось, безжизненно уставился в пол. В его руках было что-то маленькое, стеклянное и продолговатое. Александр не смог рассмотреть, ему захотелось проникнуть в комнату, откуда изредка доносились прерывистое тяжелое дыхание и тихие стоны.

Сквозь дверь, как по волшебству, Александр проник в комнату. Здесь царил настоящий хаос. Вещи не были разбросаны, но они и не были аккуратно сложены или разложены. Книги, их было очень много, буклеты, журналы, многочисленные газеты, собранные неумело в разорванные с дырками кульки, конверты от писем, множество аккуратно вырезанных закладок, вставленных в книги, все это заполняло два журнальных столика, один письменный, и один обеденный столы. На обеденном, кроме хлеба, лежала груда лекарств на подносе. Стены были закрыты шкафами до самого потолка, покрывшегося многочисленными трещинами. Длинные щели змеевидно спускались по углам между стен, от самого потолка до пола. Только один из шкафов был заполнен одеждой, остальные были доверху заставлены книгами по русскому языку и литературе – начиная от русской классики и заканчивая классикой мировой литературы. Рядом с журнальным столиком находилась кровать, на которой, на боку, лежала пожилая женщина. На вид ей было лет семьдесят. Старушка тяжело дышала, под ней находились подушки, так, что тело, туловище и голова, были чуть приподняты.

Александр обратил внимание на фотографии, расположенные в шкафах, перед книгами. На них была изображена женщина лет сорока с детьми, детей было много. На одной из фотографий Александр узнал молодого мужчину, который сейчас понуро сидел, свесив голову на грудь, на кухне. Молодой человек был изображен с пожилой женщиной, схожей с той, что лежала в кровати. Видимо, это был ее сын, а женщина была учительницей, всю жизнь проработавшей в школе.

Открылась дверь и в комнату неуверенной поступью вошел молодой человек, он по-прежнему сжимал в руке какой-то продолговатый предмет. Его грустный взгляд был направлен на старушку, мучавшуюся от боли. Она почувствовала, что он вошел, и попыталась сесть. Он подскочил к ней и бережно помог ей. Она протянула руку вперед, словно хотела ему что-то сказать, но болезнь не давала ей сделать это. Ей было больно, и все же она тихо с тяжелым хрипом и вздохом промолвила:

– Я не хочу … – на некоторое время она замолчала, делая вдох, – не хочу умирать.

– Мама, ты не умрешь. Ну что ты в самом деле. Надо сделать укол.

– Нет, не хочу, – женщина при каждом слове совершала усилие при вдохе. – Я хочу быть в сознании.

– Но ведь ты же страдаешь.

Она протянула руку, словно хотела, что-то сообщить, но не могла выговорить. Он нежно взял ее руку.

– Да, да, говори, ты хочешь пить? – Она чуть покачала головой.

– Сделать кашу?

Она вновь покачала головой.

– Что? Я не понимаю, мама.

Она протянула руку к журнальному столику с грудой книг.

– Ты хочешь книгу?

Женщина беспомощно опустила руку. Чуть отдышавшись она протянула руку к нему. Он взял ее дряблую руку и почувствовал, что она приглашает его сесть рядом. Он повиновался. Его сердце невыносимо страдало. Больше всего на свете он не хотел, чтобы его мать умерла. За ее жизнь он готов был отдать свою.

Спустя десять минут женщина показала, что хочет лечь. Молодой человек помог ей – он поправил скатившиеся подушки и, придерживая старушку, аккуратно опустил ее тело на мягкую опору. Затем он, слыша ее тяжелые стоны, вызванные внутренней болью, посмотрел на стол, где лежали многочисленные коробки с лекарствами. Больше всего на свете он не хотел, чтобы она страдала.

– Мама, может быть, укол сделаем?

Женщина ничего не произнесла, она лишь тяжело сопела и закатывала глаза от боли. Он вышел на кухню, сжимая какой-то предмет. Молодой человек суетливо заходил по кухне, потом тяжело опустился на низенькую табуретку.

– За что? Почему именно она? – тихо, с болью и ненавистью в сердце, сказал он.

Молодой человек разжал ладонь и Александр увидел в ней шприц с наполненной прозрачной жидкостью. Мужчина отложил шприц на небольшой столик и обхватил руками голову, опустившуюся на грудь. Из комнаты послышались протяжные стоны. Он вскочил и вошел в комнату, подошел к матери, лежащей на боку, и тихонько стонавшей, и положил легонько руку ей на плечо, затем ласково погладил ее. Женщина глаз не открывала, казалось, что она заснула. Он гладил ее руку. Ее дыхание стало более прерывистым. Молодой человек тяжелым шагом вышел из комнаты.

Женщина приоткрыла глаза, но ничего не увидела. Лишь белое пятно, мешавшее, маячило перед ней. Неожиданно дикая боль стала угасать. Неужели все прошло? Настало облегчение. Она захотела позвать сына, чтобы сообщить ему приятную новость, но не смогла ни подняться, ни крикнуть. Ее рука куда-то неосознанно и беспомощно тянулась, потом повисла. Она почувствовала долгожданное облегчение от боли. Неужели это возможно? Боже, какая удивительная легкость и освобождение. Она не чувствовала тяжести вдоха, которой ей посекундно приходилось делать. Но где-то в глубине, еще борющегося сознания, она понимала, что все эти ощущения, о которых она даже забыла, потому что страдала уже несколько месяцев, были ложными. Она знала, что это не освобождение от боли. Так выглядела смерть. Она это чувствовала, и потому уже не держалась за жизнь, ибо не хотела, чтобы вернулась боль. Наконец, за легкостью и обезболиванием, она заметила, что белое бесформенное пятно начало меркнуть. Остался лишь тоненький лучик. Она до последнего старалась не закрывать глаза, чтобы оставаться в этом мире. Видеть его хоть и в таком бесформенном, расплывшемся крошечном, но все же белом, светящемся виде. Она знала, что это не просто луч, это был луч надежды. Луч превратился в точку и потух. Наступила тьма, в которой не было даже той бесформенной белой массы, лишь мрак. Ее сознание провалилось в эту безграничную темноту и пустоту… настала тишина.

Сын, что-то почувствовал, вернее, он не услышал тяжелых предсмертных мучений, и заподозрил, что в комнате что-то произошло. Смерть всегда подкрадывается незаметно. Он вскочил на ноги и вбежал в комнату.

На полу, рядом с журнальным столиком беспорядочно валялись листы бумаги, газеты. Тело матери лежало на спине, оно съехало с подушек. Ее рука была протянута к журнальному столику, в направлении к двери, за которой находился ее сын. Глаза были открыты, взгляд направлен вверх. Он подошел к телу, еще теплому, погладил его, а потом закрыл глаза умершей матери. Он поднял упавший плед и накрыл им тело.

Мужчина думал, и мысли его Александр мог видеть. Александр не мог это объяснить. Он посмотрел на Мора и увидел, что цвет рубашки стал черным, позади него появились мрачные тени, тянущиеся своими страшными, искривленными руками к телу, лежащему на кровати. Александр посмотрел в глаза Мора, но вместе ожидаемого синего цвета, он увидел светло-голубой, почти прозрачный оттенок. Видимо, цвет его глаз менялся, в зависимости от смерти человека – то он становился огненным, то приобретал цвет голубого неба. Он не мог увидеть мысли Мора, но глаза его были наполнены бурей переживаний, возможно, он так же, как и сын этой покойной женщины, не желал ей смерти. Мысли же молодого человека, присевшего на уголок кровати, где покоилось тело, Александр видел насквозь. Он услышал: «Она отмучилась … Но жизнь ведь не окончена, она продолжается … только без нее. Почему?! Это несправедливо и жестоко. Всю жизнь она учила детей, помогала им стать людьми, научила их видеть в мире прекрасное … Почему?! Почему она? За что?! – в душе молодого человека кипела ненависть, покрывающая страдания. – Она любила жизнь и умирать не хотела. Она цеплялась за любую надежду, которая могла бы ей подарить хоть одну лишнюю минуту жизни. Нет, лишних минут жизни не бывает, каждая минута дорога и ценна. У бога нет лишних минут жизни. Почему Бог не дал ей еще годы жизни, а отнял ее у меня. Я не хочу, чтобы она уходила! Жизнь отвергла ее, она стала не нужна жизни, не нужна Богу. – Он с ненавистью продолжал рассуждать. – Я презираю жизнь, и все, что с ней связано … Бога нет для меня, ибо нет справедливости, нет милосердия. Ты жесток! Ты слышишь меня! Ты жесток!!!»

Возбужденная горем душа молодого человека терзалась и страдала. Он искал ответа, и терялся между жизнью и смертью. Для него их не существовало. Он хотел лишь одного – вернуть к жизни родную и любимую мать. Но понимал, что весь трагизм заключался в том, что совершить обратное невозможно – человеческая жизнь может лишь закончиться. Человеку дан путь лишь вперед.

Неожиданно зазвонил телефон, расположенный на журнальном столике. Это вывело молодого человека из тяжелых мыслей. Он поднял трубку.

– Как твоя мать? Ты сделал укол? – спросил женский голос.

Это была врач, она знала о тяжелом положении, и последнее время наведывала старушку. Это от врача он узнал, что жить его матери осталось меньше суток.

– Как она, почему ты молчишь? – настаивал женский голос.

– Она… она … – он хотел сказать умерла, но не смог. Его голосовые связки были скованы внезапно возникшим спазмом. Он присел, хотел вымолвить «она умерла», но спазм связок еще крепче сжал горло, от душевных мук глаза потяжелели, но слез еще не было. Наконец, он собрал все физические силы и с усилием выдавил:

– Она умерла.

Женщина начала что-то лепетать, но он не слышал ее слов, так как положил трубку. Он не мог ни говорить, ни слушать. Это горе касалось только его. Чужой человек никогда не поймет, не прочувствует его горе, так, как его чувствовал он. Теперь в этом мире он был один, умер его самый родной человек, умер тот, кто единственный называл его ребенком, независимо от возраста, ибо для матери ее дитя будет всю жизнь ребенком. Теперь он перестал быть ребенком, потому что тот, кто мог это сказать, умер.

Внезапно на него, после томительных сжатий связок и душевных мук, налетел новый приступ, он не мог остановиться от рыданий. Слезы будто градом лились ручейками с обоих глаз, казалось, что в глазах находится человеческая душа, страдающая, ищущая спасения, выхода, но заточенная в прозрачной оболочке, всевидящая и молчаливая до поры до времени. Ей не даны физические возможности, она не может убежать, что-либо изменить, покинуть прозрачную темницу; ее удел – страдания, переживания, она может лишь молчаливо передавать телу свои безграничные мучения, содрогая его плоть. Это произошло и с молодым человеком. От бессилия, теперь уже и физического, у него подкосились ноги, он опустился на кровать и зарыдал. Остановить поток слез он не мог, душевная боль не умолкала, но именно слезы дали прорыв накопившимся страданиям его души…

Спустя десять минут приступ, охвативший так внезапно его, прекратился, и он немного успокоился. Его сознание вновь вернулось, и его посетила мысль: «Что она хотела сказать? – он думал о последних минутах жизни матери. – Она протянула ему слабую руку, но ничего не промолвила … Те, кто уходят навсегда, тоже боятся одиночества, она не хотела терять, – внезапно подумал он. – Что это? Почему я об этом думаю? Может, это ее последние слова, которые она так и не смогла произнести. Ее рука была в моей руке. Она не смогла это сообщить мне из-за чувств, переполняющих ее, также, как и я не смог сказать врачу, что ее больше нет. Возможно, я, отвечаю врачу, неосознанно пытался вырвать ее из цепких лап смерти – я не верил, что ее больше нет, поэтому не мог с первого раза вымолвить врачу эти страшные слова: «она умерла». Я чувствовал тогда, как эти слова полоснули меня по сердцу, оставив навсегда открытую рану».

Александр больше не мог видеть и слышать душевные страдания. Он обратился к Мору:

– Ты можешь дать ей жизнь? – он с надеждой смотрел в голубые, почти прозрачные глаза Мора.

Он покачал головой.

– Я могу лишь завершить ее, – ответил Мор.

Александр вспомнил те многочисленные сложные превращения, на заре жизни организма, которые Мор демонстрировал ему.

– Почему рождение такое заботливое и продуманное, а смерть жестокая и непредсказуемая?

– Может для того, чтобы человек через душеные страдания задумался о смерти и постарался что-то изменить в легкомысленной, порой необузданной жизни, научился ее ценить, – загадочно ответил Мор.

Комната исчезла, город покрылся дымкой, и корабль, поднявшись к облакам, умчался прочь.

– Я покажу тебе еще один случай, доказывающий, что нет справедливого бога, – сказал Мор. Его глаза вновь приобрели синий цвет, а черная рубашка превратилась в белую. – Он вот-вот произойдет.

Под прозрачной палубой Корабля времени, Александр увидел поселок. Домов здесь было немного – одноэтажные, старой постройки, деревянные домики, в которых жили сельские жители. По двору ходили куры, голосистый петух, с отсутствующими перьями на длинной шее, поднял голову и громко закукарекал. Небо было полно серых мрачных туч, нависших своими рваными лохмотьями над желтыми полями.

Александр и Мор сквозь старую черепичную крышу, словно приведения, проникли внутрь дома. Здесь за столом сидели трое людей: двое мальчиков и молодая женщина. Одному мальчугану было восемь, другому – пять. Семья обедала.