Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, — сказала мать, сложила письмо и сунула в карман фартука.
Она спрятала письмо. Заперла в ящик стола. Но ведь нет на свете тайны, которую можно уберечь.
Однажды, торопясь на работу, мать впопыхах забыла запереть ящик. Так Дениза добралась до письма, которое давно мечтала прочесть. Где-то здесь был ключ к прошлому, которое мать запирала от нее. Дениза страстно желала узнать правду. Когда она вынимала письмо из конверта, обклеенного большими разноцветными марками, у нее от волнения пересохло во рту. Письмо выпало из рук. Подняв его с пола, она торопливо прочитала:
«Магда! У меня сейчас не все all right, потому и пишу тебе. Если бы все было all right, я бы не написал. Я много испытал горя и радости, но тебе, пожалуй, до этого нет дела. Потому что ты всегда стоишь на своем и никто тебя не переубедит. Просто ты всегда абсолютно права. К твоему сведению, я и ушел-то потому, что ты невыносима со своими нравоучениями и со своей правотой, все время делаешь вид, будто одна ты знаешь правду, а больше никто. А я хотел жить свободно. Только какая уж там свобода, коли тебя все время срамят. Я не сумел этого сказать, так хоть напишу. Семь лет не писал, да и сейчас это ни к чему. Но я сейчас не all right, вот и пишу. Держись своих правил, и будет порядок!
Сначала Дениза решила, что плохо поняла письмо: прочла его слишком быстро и до нее не дошел глубокий и тайный смысл отцовских слов. Она вгляделась в почерк, обратила внимание, что эти несколько фраз написаны по-разному, почерк то и дело менялся, словно у того, кто писал, все время ускользал стол из-под руки и последние буквы неизвестно зачем самонадеянно ползли вверх, заканчиваясь кривой линией перед точкой.
Она рассмотрела конверт, австралийские марки, неразборчивый штемпель и снова принялась за письмо. Ей стало обидно, что отец даже не упомянул о ней, но он, в сущности, и о матери ничего не писал, все о себе да о себе. Мать была для него лишь предлогом поговорить о своих страданиях.
Не надо было читать письмо, укоряла себя Дениза, разумнее сдерживать некоторые свои желания, не торопиться с их исполнением. Какой смысл был в том, что она прочитала письмо? Дениза поняла это только вчера утром, когда мать устроила ей сцену по поводу окурка. Материна утренняя раздраженность, обостренная бессонной ночью во время дежурства, нарастала, становилась злобной и агрессивной. Дениза вдруг поняла, что гнев матери вызван не Лешеком, совсем ей незнакомым, а мужчиной, который ее бросил, и что нет на свете мужчины, который не был бы виновен в ее неудачной судьбе, только потому, что принадлежит к категории человечества, которая называется «мужчины». И Денизе сразу неприятна стала правда матери, о которой та кричала на всех перекрестках. Она не выдержала и, когда мать умолкла, чтобы перевести дыхание, сказала:
— Ты всегда абсолютно права! — Дениза не отдавала себе отчета в том, что произнесла фразу из отцовского письма. Но мать-то знала письмо наизусть, и ее переполняло желание ответить на него откровенно и резко, но адреса отца у нее не было, и она прямо задыхалась от этих невысказанных слов.
— Значит, ты прочла письмо?! — воскликнула она. — Мало того, что водишь в дом мужика, ты еще суешь нос в чужие дела?!
Не помня себя от злости, мать употребила несколько грубых выражений, которых Дениза от нее никогда не слышала. Было тягостно видеть мать, униженную злобой, видеть, как она все больше и больше теряет чувство собственного достоинства, как прорывается ее ожесточение, смешанное с истерикой, отчего вся серьезность ее слов приобретала комический оттенок и делала мать смешной.
Только сейчас наконец-то состоялся разговор между матерью и отцом, и то, что мать не могла бросить в лицо отсутствующему мужу, она выкрикивала Денизе.
— Никто никогда не находил во мне ничего плохого! Только он! И ты. Это за то, что я пожертвовала собой ради тебя? Нет. Потому что ты такая же, как он! Послушай, что я тебе скажу, — заплакала мать, — я-то свою судьбу стерплю, все вынесу, пусть одна останусь, всеми покинутая, но он и ты, вы-то ничего не снесете! Ничего, ничего! — предрекала она удел мужа и дочери.
Мать продолжала свой монолог, перечисляя сомнительные качества отца: его легкомыслие и легковерие, мелкие измены, которые затем вылились в большое предательство, его лень — да, она так и сказала: «бездельник», — и, по мере того как росло ее возбуждение, когда она вспоминала различные эпизоды, голос ее звучал все громче, и Денизе казалось, что она даже на расстоянии чувствует дыхание матери.
— А когда я сказала ему, что жду ребенка, он сбежал в первый раз! — горячилась мать. — Только попробуй сказать безответственному мужчине, что его ждут обязанности, он тут же испарится, это я, я нашла его и заставила вернуться. Иначе бы у тебя не было отца…
Дениза слушала мать и вместо расплывчатых черт отца перед ней возникло молодое дедушкино лицо, самоуверенное и веселое. Она не понимала мать, ее обвинений и отчаяния из-за окурка чужой сигареты, она жалела, что не сочувствует матери в горе, которое причинил ей отец. Тайно прочитанное отцовское письмо только теперь обрело смысл. Интересно бы послушать, что скажет на сей счет он сам, думала Дениза. Потом она перестала слушать мать. Так или иначе, одно было ясно — от материнских разговоров веяло одиночеством, а Дениза ничего в жизни так не страшилась, как одиночества.
Если бы в один прекрасный день Дениза не почувствовала себя одинокой, она не познакомилась бы с Лешеком. Лешек всегда знал, что надо делать. В нем была та самоуверенность, какая исходила от портрета дедушки… Лешек объяснил Денизе, что учится в политехническом институте, и рассказал кучу неинтересных сведений о моторах, непоколебимо убежденный, что ей это интересно, и ей в самом деле стало наконец интересно.
— Ты меня не слушаешь, — сказала мать.
— Слушаю, — солгала она.
— Когда захочешь послушать меня, будет уже поздно, — закончила вконец измученная мать и ушла в другую комнату отсыпаться после ночного дежурства.
И вот сейчас, когда мало-помалу рассветало, а в темноте мерцал зеленым светом будильник, Лешек лежал рядом с Денизой на тахте и она слышала его спокойное дыхание — у матери опять ночное дежурство, а притихший дом спит, — а Дениза никак не могла уснуть.
Сейчас, ночью, она отчетливее слышала материнские слова, чем тогда, когда сидела против нее. От чего сбежал отец? От ответственности или от матери? А что, если Дениза унаследовала от матери принципы и взгляды, которые всю жизнь будут отпугивать от нее мужчин, что, если она получила от матери ее горькое упрямство, ее непримиримость и напрасно защищает какую-то ненужную правду?
В последнее время они с Лешеком часто ссорились по пустякам. Пустяками они казались ночью, когда Лешек спал, но какое важное значение приобретали они для нее при свете дня. А вдруг это признак того, что она унаследовала от матери что-то такое, чего лучше было бы не наследовать? А не предзнаменование ли это того, что она потеряет Лешека?
Дениза ощупью поискала выключатель торшера. Ей мало было слышать дыхание Лешека, ощущать его волосы на своем обнаженном плече. Ей нужно было его видеть, взглянуть ему в лицо, убедиться, что ничего не случилось, что все по-старому. После нескольких безуспешных попыток найти выключатель Дениза вспомнила, что вчера оттащила торшер от тахты. Она стеснялась раздеваться при ярком свете. Лешеку это было непонятно. Вот она и перенесла торшер подальше в угол комнаты.
Она осторожно встала, чтобы включить лампу. Из-под розового абажура по комнате разлился приятный свет. Дениза вернулась к тахте, легла и укрылась. В неясной розовой мгле она разглядывала Лешека, он лежал на правом боку, уткнувшись в подушку. Пока было темно, Дениза слышала его дыхание, а теперь ей показалось, что он не дышит. Он лежал неподвижный, без признаков жизни. Дениза испугалась. В этот момент Лешек шевельнулся, задев лицом руку Денизы, которой она пыталась уловить его дыхание. Лешек открыл глаза и наморщил лоб.
— Что такое? Пора вставать?
Ей стало неловко.
— Ничего. Спи. Я сейчас погашу.
Погасила. Долго ворочалась, сон не приходил. Опять показалось, что теряет Лешека, и снова захотелось убедиться, что он дышит. Но это не удавалось, она опять встала и включила торшер, но вернуться в постель не успела. Лешек уже сидел на тахте.
— Что ты вытворяешь? Что с тобой?
— Ничего.
— Ну да! С тобой что-то творится.
И тут у нее мелькнула мысль. Когда позднее она вспоминала об этом, то должна была признать: не будь той ссоры с матерью, подобная мысль никогда не пришла бы ей в голову, так вот, среди ночи, в сладком розовом свете.
— Что, если я жду ребенка?
— Глупость какая!
— Ты так думаешь?
— Глупость! Какой еще ребенок?
— Обыкновенный, — сказала она.
Лешек спустил ноги с тахты. Он спал в трусах, его белая спина была усеяна веснушками. Он пожал плечами.
— Если такое и случилось, я тут совершенно ни при чем.
— А кто при чем? — спросила она.
Лешек потянулся к брюкам, висевшим на спинке стула, и достал сигареты. Закурил. Дениза предусмотрительно взяла у него обгоревшую спичку.
— Кто при чем? — повторил он ее слова. — А я почем знаю?
Дениза уже хотела было сказать, что никакого ребенка она не ждет и ничего не случилось — это шутка, ей захотелось проверить, как он себя поведет. Но она промолчала. Последние слова Лешека задели ее. И потому, что он ее оскорбил, она неожиданно почувствовала превосходство над ним, которого в их отношениях ей всегда так недоставало. Вооруженная этим превосходством, она заявила:
— Да, это так. Придется тебе жениться.
Лешек несколько раз затянулся.
— Жениться?
— На мне.
— Вот как?! — сказал он.
Она удивилась — таким он вдруг стал неуверенным и растерянным. А ведь раньше всегда знал, что делать.
— Послушай, — сказал он, гася в пепельнице сигарету. — Меня в это дело не впутывай!
— Ты…
— Если девчонка водит к себе по ночам…
— Ты…
Лешек, избегая ее взгляда, потянулся за рубашкой. Одевался он торопливо и неловко и все время бормотал:
— Если девчонка водит к себе… она и другого кого может привести… если уж водит…
— Замолчи! — крикнула Дениза.
Он показал на стену, напоминая — соседи!
Дениза накинула халат и с ключом в руке побежала вперед. Лешек обувался на ходу.
Дениза открыла ему входную дверь. На улице светало, только в небе, словно память об ушедшей ночи, еще стояла луна.
Вернувшись в дом, Дениза пошла прямо в ванную и долго-долго стояла под холодным душем. Потом сняла пододеяльник, простыню, наволочки и застелила постель чистым бельем. Открыла окно, проветрила комнату. Вымыла пепельницу. И все никак не могла утолить свою жажду чистоты.
Она положила на стол список экзаменационных вопросов по истории. Будильник показывал четыре часа тридцать три минуты. Дениза смотрела в книгу, но вместо букв видела перед собой лицо Лешека.
«Как я его ненавижу!» — думала она, сама не зная, кого ненавидит больше — Лешека или себя, за то, что устроила ему такой экзамен. А может быть, мать: если бы не она, Денизе в голову не пришло бы что-нибудь подобное.
И чем больше она об этом думала, тем сильнее жалела, что это всего-навсего экзамен. И еще она думала об отце, который как-никак прожил с матерью пять лет. Как-никак… И эти пять лет представились ей невообразимо прекрасной порой…
***
Часы
Старуха сидела на деревянном ящике, ноги уже плохо слушались ее, но глаза были любопытные и живые. Едва завидев трактор с прицепом, она крикнула:
— Едут! Едут!
Ее высокий голос ворвался в дом, отразился от голых стен, рассыпался по вымытому полу и через распахнутые двери вылетел в сад. Крик ее прорезал пустынную и умиротворенную тишину дома.
На втором этаже протекла батарея. Когда раздался крик, Мария как раз ставила под затвор тазик. «О господи! — подумала она. — И чего старая так надрывается? И ведь всегда, как раскричится, голос у нее срывается на визг». Мария медленно подвинула тазик, дожидаясь, пока капнет очередная капля. Только после этого вышла из комнаты и, не торопясь, еле переставляя ноги, стала спускаться по лестнице. Старуха не умолкала:
— Едут! Еду-у-у-т! Еду-у-у-т!
«Вот настырная!» — подумала Мария и еще замедлила шаг, злорадно представляя себе, как старуха побагровела от злости, потому что никто ей не отвечает и никто не бежит встречать трактор.
Наконец-то дом готов. Готовы крыша и погреб, есть вода, электричество и паровое отопление. Внизу две комнаты, наверху три. Настоящий особняк. Даже с гаражом — правда, еще без дверей. Но машины-то все равно нет.
Оставалось только оштукатурить дом снаружи. Когда начинали копать фундамент, Марии было двадцать шесть, а Йозефу тридцать восемь. С тех пор прошло четыре года. Дом достроен и пуст. И вот теперь на тракторе с прицепом привезли сюда немногочисленную мебель из прежней маленькой квартирки, чемоданы и корзины.
Они заказали трактор — так выходило дешевле. За рулем сидел приятель Йозефа.
Старуха наконец-то умолкла и уставилась в окно. Мария вышла из дому. Старуха следила, как она отпирает ворота, как нагибается, чтобы вытащить из бетонного порога крюк. Движения невестки казались старухе невероятно медленными, фигура безобразно тощей, а домашнее платье чересчур нарядным, чтобы его носить дома. Старуха старалась углядеть в ее поведении строптивость и упрямство. Это ей удалось без труда, и она успокоилась и ободрилась. Теперь можно переключить внимание на сына. Тот, спрыгнув с прицепа, о чем-то переговаривался с трактористом. Голосов старуха не слышала: окно было закрыто. Йозеф стоял, опираясь одной рукой на трактор, а вторую засунув в карман. Его самоуверенная поза озадачивала старуху. С той поры как был достроен дом, сын сильно переменился, хотя он тщательно скрывал это от матери.
«Ишь как у тебя брюхо-то растет, будешь толстопузый, как родимый папочка», — вслух сказала старуха, хотя никто ее не услышал. Сын с невесткой в это время несли в дом стол.
— Почему сначала не часы? — закричала старуха.
Не дождавшись ответа, она повторяла свое до тех пор, пока в дверях не появился сын.
— Часы лежат в самом низу, — объяснил он.
Дом заглатывал вещи, как море камешки.
Он был слишком просторен, а мебели мало. Если не считать мебели старухи, выговорившей для себя обе нижние комнаты.
Трактор уехал, а Йозефу, прежде чем собрать и поставить супружескую кровать, надо было повесить матери часы. Высокий застекленный ящик с циферблатом и маятником.
— Не знаю, не знаю, — бормотала старуха, — будут ли они ходить здесь так же хорошо, как шли всю жизнь.
Она уже устроилась в своем старом кресле, а сын залез на ящик, где она до этого сидела.
— Осторожнее — ящик шатается, — предупредила старуха.
Сын с молотком и крюком в руках влез на ящик. Ящик слегка качнулся. Йозеф поднял руку с крюком.
— Не там, — сказала мать, — слишком низко. Выше.
Йозеф прижался животом к стене и поднял крюк выше.
— Левее, — приказала старуха, — а теперь немного правее.
— Если крюк не войдет, надо будет сверлить отверстие для пробки, — сказал сын. — Только я сделаю это завтра.
— Завтра! — проворчала старуха. — Ну конечно, когда же еще! Тебе бы все завтра…
Йозеф замахнулся молотком. Ящик под ним зашатался.
— Осторожно! — сказала мать.
Он снова замахнулся и ударил. Крюк вошел в стену. Йозеф забивал его с тихим ожесточением. Ящик под ним скрипел и лениво покачивался из стороны в сторону. С последними ударами молотка он начал оседать, гвозди по углам загнулись, ящик разваливался не спеша, не сразу, трещал и постепенно оседал — и наконец рухнул окончательно.
Ящик ломался так медленно, что старуха вскрикнула, когда было уже поздно.
Ящик медленно оседал, но вдруг так резко рухнул, что Йозеф почувствовал в спине сильную боль, стрельнувшую в голову. Он уперся лбом в стену и стоял так неподвижно, тяжело дыша.
— Что такое? — спросила старуха. — Что с тобой?
Боль понемногу отпускала. Йозеф повернул голову. Но едва он шевельнулся, как от боли у него перехватило дыхание. Йозеф замер, а когда ему наконец удалось вздохнуть, осторожно переступил через дощечки сломанного ящика и, как был, с молотком в руке, направился к двери. Он не решался даже повернуть голову.
— Куда ты? — закричала вслед ему мать. — А как же часы, так и оставишь?
Поделиться книгой: