Помоги проекту - поделись книгой:
— Стареешь, мальчик, — сказал Альберт. — Постой-ка, была у нас такая учительница, блондинка, как ее звали?.. Да, и еще, конечно, та, что сидела на первой парте, Маргарита. Конечно. Ты, кажется, за ней ухаживал?
— Провожал иногда.
— Ну и лопухи мы были в этом деле.
Нет, этак ничего не прояснишь. А чего он, собственно, от Альберта ждал? Какого совета?
— Маргарита! — причмокнул Альберт. — Сегодня ей наверняка уже место на свалке!
— Ужасно, как ты все умеешь очернить!
— Но, Гансик, — отхлебнул Альберт остывший кофе, — что нам притворяться? Обманывать самих себя?
Он с досадой отметил, что от слов Альберта в его настроении появилось что-то новое и не очень приятное. Письмо Маргариты дышало молодостью, а она сама? Он представлял ее девушкой с фотографии, а старение относилось только к нему.
— Весна красоток! — провозгласил Альберт. — Видали мы и осень! Отрастят себе тут, — и он хлопнул себя по животу, — и тут, — шлепнул он себя сзади.
— Циник! Для тебя только тело и существует.
— Стоп. Здесь все обратно пропорционально. Тело полнеет, а на душе появляются морщины.
— У кого как.
— Да брось ты! Я изучаю диалектику. Держу пари, что, пока я ее изучаю, ты роешься в старых фотографиях и хнычешь!
Ошеломленный, он уставился на Альберта. Видимо, отвык от его гениальных фейерверков и пророчеств: сейчас его ясновидение не только огорошило, но и вызвало отвращение. Альберт омрачил его радость, его надежды.
— Пророк! — насмешливо воскликнул он.
И это слово явилось сигналом к ссоре, без которой не обходилась ни одна встреча с Альбертом. Любопытно, что, ссорясь с Альбертом, он никогда не мог привести убедительных доводов. Он стремился лишь к одному — оспаривать все, что бы Альберт ни сказал. И ни разу ему не удалось — как всегда хотелось — разозлить Альберта. Под кажущейся беззащитностью Альберта таились огромные запасы спокойствия. Обычно спор кончался обменом обидными прозвищами.
— Циник! — крикнул он Альберту.
— Фаустишка! — ответил Альберт.
— Борзописец!
— Бухгалтер!
Уходя, он сухо попрощался с Альбертом, но тот не забыл ему напомнить, что через три недели вернется из Египта.
Расстроенный, он пошел обратно к реке. Настроение было испорчено. Он остановился под уличным фонарем и вытащил из кармана письмо, начинавшееся словами «Милый Гонда». Еще раз перечитал его, и постепенно все вернулось на свои места. Письмо было его магическим заклинанием.
Домой он шел по улице, по которой более двух десятков лет назад провожал Маргариту. Дом, где она тогда жила, еще стоял, затерявшись со своими тремя этажами среди домов-башен. За забором отцветала огромная черешня, и лепестки цветов падали на улицу.
Много лет назад перед новогодним школьным вечером повалил снег. Он заметил это, когда начали раздавать подарки. За окнами физкультурного зала под уличным фонарем кружились снежные хлопья. Он нарочно смотрел в окно, чтобы скрыть волнение. Он послал Маргарите новогодний подарок, и именно в этот момент через два ряда от него она разворачивала его сверточек. Он так внимательно смотрел в окно, что пропустил момент, когда Маргарита разглядывала подарок. После вечера он пошел ее провожать и невзначай заговорил о подарках.
— Что мне подарили? Книжку, конфеты, духи…
— И все?
Он ждал, что она скажет: «Еще я получила маленькую серебряную ящерку, очень красивую, только не знаю от кого». А он отдал за эту серебряную побрякушку с крошечными зелеными глазками целое состояние. Да еще взял в долг у Альберта. Тот, конечно, думал, что он покупает что-нибудь для своих химических опытов. Для девчонки Альберт никогда бы не одолжил.
— И это все? — повторил он.
— Ну… еще какая-то безделушка, — ответила она. — А духи от тебя, да?
Он промолчал. Они шли в глубокой тени, а снег все падал и падал. Вдруг она его поцеловала. Он почувствовал, будто к его лицу прикоснулась снежинка. Он обнял Маргариту, ее мохнатое пальто было мокрое и холодное. Губы у нее тоже были холодные и влажные, зато шея теплая. Вдруг она отпрянула, отвела его руку, которая просунулась между пуговицами ее пальто, а может, и не просунулась, а просто Маргарита не хотела, чтобы так было.
— Нет, нет, — быстро прошептала она и побежала к дому.
С того вечера Маргарита избегала встречаться с ним глазами, старалась не оставаться с ним наедине, в школу ходила с подругой.
Только на выпускном вечере он признался, что это он год назад послал ей маленькую серебряную булавку с ящеркой.
— Так это ты? — спросила она равнодушно. — Ну спасибо.
Горечь от этих слов никогда не исчезала у него. Он бы рад был что-то сказать ей, но выдавил из себя только вопрос:
— За что?
— Что «за что»? — спросила она, невинно подняв брови.
На этом и закончился их разговор. «За что?» — было последнее слово, которое он сказал Маргарите. Может, она хочет в субботу, двадцать три года спустя, ответить ему?
В следующие дни он был очень занят на работе, но всякий раз, закуривая сигарету или отпивая кофе, что случалось в течение дня довольно часто, он мысленно перечитывал строчки письма. И уже не чувствовал ни удивления, ни беспокойства: за эти несколько дней письмо стало частью его жизни, как телефонные разговоры, почта или диктовка секретарше. Ночью, когда ему не спалось, он представлял, как пойдет в вокзальный ресторан, нажмет ручку двери, войдет в зал, станет искать среди сидящих лицо Маргариты. Несколько раз в полудреме ему снилось, что они встретились. Она выглядела точно так, как на школьной фотографии.
В пятницу он совсем забыл про письмо. Только за ужином вдруг вспомнил, что Маргарита приезжает завтра и нужно придумать для Ольги какой-нибудь правдоподобный предлог, почему он уходит из дома в одиннадцать часов. Он не привык лгать жене, и, когда около одиннадцати начал объяснять ей, почему ему нужно уйти, на память вдруг пришли слова его матери: одна ложь влечет за собой другую, та третью, а третья…
В субботу утром светило солнце. Он оглядел себя в нескольких витринах и остался вполне доволен. У вокзала он замедлил шаги, ему не хотелось прийти раньше положенного. Спустя столько лет нет необходимости спешить на свидание. И волнение, охватившее его, когда он наконец нажал ручку ресторанной двери, показалось ему неуместным для его возраста: трезвость тут более кстати, чем смятение чувств.
Зал ресторана был заполнен на три четверти. За тридцатью столиками — он быстро сосчитал столики первого ряда и помножил на число рядов — за тридцатью столиками сидели женщины, мужчины и дети. И нигде не было видно одинокой женщины. На такой оборот дела он не рассчитывал ни во сне, ни наяву. Он растерянно оглянулся.
— Вы ищете место? — спросила его официантка.
— Я сам найду, — заявил он и двинулся к столикам. Его способности организатора пришли в действие. Достаточно пройти четыре ряда. Если та, которую он ищет, сидит здесь, они непременно встретятся.
Он шел, незаметно приглядываясь к сидящим за столиками, а каждую женщину соответствующего возраста мысленно сверял со школьной фотографией. Почти никто не обращал на него внимания, все были заняты своими заботами, едой, газетами. Он мешал официантам и наконец, пройдя четвертый ряд, сдался.
Возвращаясь к выходу, он заметил еще один столик у самой стены с вешалкой. За столиком сидела женщина с длинными каштаново-рыжеватыми волосами, ее короткое вязаное платье едва прикрывало колени, открывая длинные ноги. Он обогнул вешалку, чтобы подойти к женщине. Она испытующе посмотрела на него, но очень скоро взгляд ее потерял всякий интерес и прошел сквозь него, как сквозь стекло. Потом она повернулась к окну, выходящему в зал ожидания. Через неплотно задернутые шторы было видно, как входят и выходят люди. Женщина была довольно красива. Но больше она не удостоила его ни единым взглядом.
Проходя мимо нее к выходу, он заметил, что на воротничке ее платья приколота маленькая серебряная ящерка с зелеными глазками.
***
Экзамен
В комнате было темно. Только циферблат будильника излучал зеленый фосфоресцирующий свет. Стрелки показывали половину второго.
Она не могла заснуть. В последнее время случалось, что ночью ей меньше хотелось спать, чем днем. Ночами она подолгу размышляла о вещах, о которых днем вовсе не думала. В голову приходило разное: тут мысли и о матери, и о Лешеке, и выпускные экзамены через два месяца, а еще — все бескрайнее пространство, именуемое «будущим», потому что в него мы вступим лишь завтра. Что касалось будущего, то у нее уже был некоторый опыт. В сущности, она постоянно ожидала его, но будущее превращалось в настоящее, а настоящее становилось прошлым — вот и все…
И никаких великих перемен, торжественных и радостных, которые бы разом перевернули будни. Если не считать Лешека.
Лешек лежал рядом с ней и спал. Даже в темноте она представляла себе, как он выглядит. Он спал на правом боку, согнув ноги в коленях, его длинные волосы щекотали ее голое плечо. Стоило ей подумать про Лешека, как тут же вспоминалась мать.
Вчера утром мать обошла обе комнаты, где они прожили вместе больше двенадцати лет, с той поры как от них ушел отец, а ей, дочери, было тогда всего пять лет. Мать ходила по комнатам, распространяя вокруг себя запах больницы. Хотя она и переодевалась на работе, оставляя там свой сестринский халат, но все равно словно приносила больницу домой. У дочери был на это тонкий нюх. Мать расхаживала по квартире и все искала какие-то следы. Началось с того, что, едва переступив порог, она на ковре обнаружила окурок.
— Дениза! — крикнула она дочери. — Опять он был здесь?!
Такую же фразу, сказанную тем же тоном и в то же самое время, Дениза впервые услышала полгода назад. После этого целые полгода они были осторожны и уничтожали все следы. Окурок наверняка выпал из пепельницы, когда Дениза несла ее вытряхивать. Пока мать бегала по квартире и кричала, Дениза пришла к заключению, что окурок — единственное, что осталось в квартире после Лешека, и успокоилась. Решила молчать и не возражать матери.
Мать ходила взад-вперед, нервно, мелкими шагами, а в ее словах слышались усталость, раздражение и беспомощность.
— Я на работе… а ты… чужого парня в дом…
Из потока материнских слов до Денизы доходили лишь некоторые.
— Товарища, — поправила она.
— Стыд-то какой! — воскликнула мать. — Стыд и позор! Что ж, продолжай! Продолжай, скоро на весь дом прославишься!
Дениза не узнавала мать.
— Товарища! — В устах матери это слово потеряло свое значение и прозвучало как что-то дурное и зловещее. — Товарищ! — Мать буквально выплюнула это слово, будто оно могло навредить ей, задержись на языке.
Все, что произошло вчера утром, было повторением такой же сцены полгода назад. Тогда Лешек забыл шапку. Он явился вечером, когда мать ушла на ночное дежурство. Дениза тут же сказала ему про шапку.
— Да что ты? — удивился он. — А я совсем забыл, что на мне была шапка. Где она?
— Мать забрала.
— Она знает мое имя?
— Нет.
Лешек обнял Денизу за плечи и повел к тахте.
— Нет-нет! — сказала она. — Пошли в кино.
— Мне не хочется.
— Как это не хочется?
— Ты сама знаешь, чего мне хочется.
Усевшись на тахту, он смотрел, как она в нерешительности стоит у стола. Так было всегда. И в тот раз тоже…
— Я же люблю тебя, — тихо сказала Дениза.
— Как мамочку и папочку.
— Да нет.
Отца-то он зачем сюда приплетает?
— Хочешь со мной встречаться или нет?
— А разве мы не встречаемся?
— Как с мамочкой и…
Он медленно поднялся с тахты, медленно обошел стол и медленно направился к двери. Ждал, что Дениза его остановит. Она не остановила. Лешек вышел в коридор. Дениза молча отперла ему дверь на лестницу.
Спускаясь, он шаркал ногами на каждой ступеньке. Звук был такой, словно кто-то пилил тупым ножом пробку.
Дениза все-таки не выдержала, догнала его внизу. С колотящимся сердцем она вела его обратно, боясь, что кто-нибудь увидит их вместе. Но они никого не встретили.
Ту ночь Лешек впервые провел у нее. Это случилось несколько месяцев назад. С тех пор у матери было много ночных дежурств, во время которых Дениза и Лешек встречались здесь. Почти полгода.
Лешек освоился в квартире, словно член семьи, а о нем никто ничего не знал. Не будь этой шапки да окурка, даже мать ничего бы не заподозрила. Дениза не рассказывала о Лешеке одноклассницам, и вообще никому. Когда ее одолевали сомнения в правильности своих поступков, она утешалась мыслью, что все это — глубокая тайна. Тайна отличала ее от других людей, она чувствовала свою исключительность. Ее это волновало. Тайна касалась мужчины.
Прежде единственным мужчиной в семье был отец. Пускай далекий, он излучал какой-то особый свет, похожий на зарево пожара, который и пугает, и возбуждает любопытство.
Отец прозябал где-то в Австралии, никто не знал о нем ничего определенного: может, умер, а может, разбогател. Только мать была твердо убеждена, что он прозябает. Когда он ушел, жена и дочь перестали существовать для него. И для них он тоже умер, но даже на могилу к нему они не могли ходить.
Он ушел, и мать сняла со стены фотографию в металлической рамке. Молодой мужчина сидел на мотоцикле и улыбался. Молодой мужчина был отец Денизы, а мотоцикл принадлежал его товарищу.
— Мотоцикл и тот чужой, — говаривала мать.
От фотографии на стене остался светлый четырехугольник. Но после стольких ремонтов теперь трудно найти место, где висела фотография. Однажды Дениза спросила про нее мать, та резко оборвала ее. Так отец и его фотография исчезли из жизни Денизы.
Было, наверное, и много другого, но Денизе в голову не приходило, что она будет так остро ощущать отсутствие этого — одним словом, многого не было в ее жизни, значит, и потерять она ничего не могла. И все же порой ее охватывало такое чувство, будто она теряет то, чего никогда не имела. Это чувство появлялось у нее, когда находило настроение поделиться с матерью, поговорить с ней о мальчиках из класса или с их улицы.
— Ты это брось! — с досадой отмахивалась мать, и в ее глазах таилось плохо скрываемое подозрение, что у дочери начинает проявляться отцовская наследственность.
Мать никогда не говорила о мужчинах. Между ней и мужчинами преградой стоял печальный опыт с одним из них, хотя другие женщины (Дениза имела возможность наблюдать это повсюду) использовали свой печальный опыт с одним мужчиной как мостик, по которому они перебегали к другим. Дениза смутно догадывалась, что в отце она нашла бы поверенного. Она уже не помнила облик отца и не имела возможности восстановить его. Но в соседней комнате висела фотография отца ее матери. С фотографии на Денизу глядел молодой человек с усиками.
Молодой дедушка на фотографии был почти таким же нереальным, как и отец. Правда, с отцом Дениза еще могла встретиться: ведь живых никогда нельзя сбрасывать со счета. Дедушку Дениза сама втянула в игру. По мере того как в ее воспоминаниях облик отца все больше тускнел и терял очертания, его место занимал дедушка — его лицо она видела ежедневно. В конце концов умерший дедушка сделался для нее более живым, чем, наверное, еще живой, но далекий отец. Лицо незнакомого дедушки заслонило лицо отца. И когда Дениза пыталась представить, что мог бы сказать отец, он говорил ей дедушкиными губами и улыбался его глазами.
Шесть лет назад почтальон принес письмо от отца. Первое и последнее. Дениза простодушно надеялась, что мать прочтет письмо вслух.
— Кто это пишет? — спросила она.
— Он.
— Читай же!
Поделиться книгой: