Душевные трубки

Она пожала плечами.

«Хорошо», – сказал Джэнг. «Вот моя рекомендация: по возможности нам следует обходиться без использования труда сосулек. По-видимому, контрольные устройства функционируют ненадёжно и мы не знаем почему».

Ху Мун кивнула. «Я обдумаю твой совет», – сказала она.

Призывно запиликал холоконтур, установленный в центре корабельной комнаты отдыха. Мы заняли места и Ху Мун села рядом со мной. Свет притух и она прислонилась ко мне. Я мог бы получить удовольствие от соприкосновения, но оно явно было не дружелюбным.

«Оставь Дьюайн в покое», – прошипела она мне в ухо. «Разве ты не видишь, что заставляешь её чувствовать себя неловко?»

«Прости», – сказал я, не принимая её особо всерьёз.

Она издала едва слышное шипение. «В трюме осталась дюжина сосулек. Если ты не сможешь контролировать свои сексуальные побуждения, дай мне знать и я разморожу одного для тебя. Одна из женщин вполне привлекательна».

Я сидел в темноте, уши мои горели, в горле – комок ярости. Я знаю, что теперь я менее проницателен, чем другие люди, но я всё же могу распознать жестокость, когда она направлена на меня.

Мы смотрели сцены из пятого года колонии.

Они были довольно маленькой группой, меньше сотни, но достаточно умны, чтобы понять проблемы, связанные с ограниченным генетическим фондом. Малыши белаги взад и вперёд под коричневым солнечным светом и ни один из них особо не походил на своих родителей, хотя у них была тёмная кожа и курчавые волосы колонистов, чёрные глаза и вывернутые губы, которые пережили столетия с тех пор, как их предки покинули Джа-мир. Наверное, большинство детей перевозилось на борту в виде эмбрионов, замороженных в стазисных коробках, но, вероятно, некоторые из самых молодых появились из живых утроб. По мере того, как колонисты достигли большей безопасности в своём новом доме, некоторые женщины очевидно решили не торопиться и выносить детей и были заметно беременны.

Дома были привлекательны своей неброскостью, длинные низкие строения, сделанные из серого окаменелого коралла, который выходил на поверхность то тут, то там, крытые крыши, крытые пластифицированным болотным тростником. Двери и оконные рамы были выкрашены в голубой ультрамарин – капелька чистого цвета во всём остальном ландшафте цвета умбры[1] и сепии[2].

Колонисты носили простую практичную одежду из серо-коричневого волокна, идентичную универсальному цельному корабельному костюму, всё ещё используемому спустя эти многие столетия. Однако я заметил, что мода поднимала свою переменчивую голову. Некоторые женщины начали носить яркие платки, повязанные на талии. В волосах вместо цветов, которые не развились на Грэйлине IV, многие из них носили раковины окаменелых моллюсков, тонкие блестящие чёрные диски со слабым голубоватым переливом, нанизанные как бусины на шнурок, окрашенный в такой же голубой цвет, как двери.

Сегодня вечером корабельный компьютер выбрал нам для показа сцены из, может быть, религиозной церемонии, которая проходила каждый день на закате. Как бы то ни было, это была интерпретация Ху Мун. Я думаю, что, возможно, руководители колонии прочли те же самые книги по экспедиционной социализации, что и Ху Мун, но я держал эту теорию при себе.

Дети были уложены в кроватки, а взрослые двигались по направлению к небольшой открытой площадке в центре поселения, лица умыты, волосы причёсаны, с выражением спокойного ожидания.

Компьютер при редактировании исключил много материала, так как мало волнующего можно найти в большой молчаливой группе людей, смотрящих, как заходит солнце. Изредка холокамера подъезжала по-ближе и наш контур заполнялся одним лицом.

Тут был мужчина средних лет с тонкими острыми чертами, дымивший скрученной в ручную сигаретой, раскосые глаза полузакрыты. Его волосы по-прежнему были спутанными веревками, что время от времени было модным на Джа-мире, но я обратил внимание, что многие колонисты по-моложе отказались от этого стиля. Как то, я поинтересовался вслух, почему они просто не вернулись на Джа-мир, когда Бонтон стал слишком опасен. Ирвэйн просветил меня в истории Джа-мира, сказав, что Джа-мирцы оценили убыль населения, произошедшую в результате печально известных Ганджа Войн, когда очень многие погибли или эмигрировали со своего прекрасного мира, включая предков умерших колонистов. Джа-мирцы учредили строгий контроль за размножением и положили конец иммиграции. Единственными желанными посетителями были туристы, которые прилетали, тратили деньги и улетали. Исключений для покинувших родину групп сделано не было.

Камера передвинулась к женщине с налитыми кровью глазами и с облаком вьющихся белых волос, которая умело держала чиллум[3] между своими пальцами с большими костяшками и выпускала облачка белого дыма в угасающий свет, беззвучно смеясь.

Многие курильщики сидели одни, но здесь и там небольшие группки передавали из рук в руки толстые сплифы[4]. Никто не разговаривал.

Особенно долго камера задержалась на красивой молодой женщине с кожей, такой же чёрной и блестящей, как раковины, которые она носила в своих длинных, мягко вьющихся волосах. Я предположил, что у кинооператора были, или он надеялся на них, интимные отношения с ней, с такой любовью она была снята. Красноватый свет заката образовал у неё ореол. Она сидела в стороне от других и выпускала дым из простой латунной трубки с бамбуковым мундштуком, она была погружена в себя и её выражение нельзя было прочесть даже тогда, когда камера приблизилась настолько, что её глаза с тяжёлыми веками заполнили экран.

«Одна из трубочных мастеров общины, Сухаили», – сказал наш компьютер своим мягким голосом. «Человек высокого статуса, статуса, происходящего из её профессии и значительного личного обаяния».

Это я мог понять. Сквозь столетия мне она казалась такой же реальной, как и любой из моих спутников, и более интересной. Странно думать, что она уже давно мертва, странно думать, что какие-нибудь осколки костей, которые Ирвэйн отсеивает с места раскопок, могли принадлежать этому элегантному существу.

Я понял, что эти мысли ко всему и печальны. У меня больше не было желания общаться, поэтому, я вышел из корабля и вернулся в свой жилой модуль, и попытался заснуть.

Завизжал сигнал тревоги периметра, разбудив меня часом позже полуночи. Я скатился с койки, пошатывающийся и сбитый с толку, но не забыл схватить оружие, которое мне выдали, короткоствольный смартган[5], который не стрелял, если был направлен на кого-либо из участников экспедиции, корабль или на какую-либо важную систему жизнеобеспечения. Это было совершенное оружие для неподготовленного человека. Я надеялся, что другие вооружены таким же образом.

Я выбежал наружу. Голая мёртвая женщина четырёх метров высотой пошатываясь шла вдоль периметра, пронзительно крича в металлический унисон с тревогой. Я сказал, что это была мёртвая женщина потому, что её огромный живот был распорот от грудины до лобковой кости, хотя ничего, кроме крови, из раны не вытекало. На самом деле мне показалось, что внутри женщины не было ничего, кроме пустоты, и я удивился, откуда у неё берётся воздух, чтобы производить эти ужасные звуки.

Её кожа была того неприятного сине-серого цвета, который поражает трупы, её глаза, казалось, смотрели в разных направлениях, её руки неуклюже свисали по бокам. Её огромный размер как-то особо подчёркивал невероятный ужас её существования.

Я думал, что у меня галлюцинация, пока пулемётная пушка сверху модуля безопасности не выпустила длинную очередь и не разорвала её на кувыркающиеся ошмётки.

Джэнг стоял возле модуля, одетый в чёрную мономолекулярную броню и вооружённый закреплённым на плече орудием, почти таким же мощным, как пулемётная пушка. Он постукивал по вмонтированной в запястье инфо-пластине; несомненно, это он отдал приказ пулемётной пушке выстрелить.

«Что..?» – спросил я.

«Без понятия», – сказал он своим мягким монотонным голосом. Я не мог видеть его выражения за зеркальным щитком его шлема, но сомневаюсь, что его лицо показало бы хоть какое-то замешательство, которое чувствовал я.

Подошёл Ирвэйн, одетый в модную розовато-лиловую версию брони Джэнга, размахивая пушкой, даже большей, чем у Джэнга. Он походил на опасный виноград. «Что это было?» – спросил он голосом, полным недоверия и страха; очевидно он видел эту штуку из своего укрытия.

В своём дверном проёме появилась Дьюайн, очаровательно одетая только в пару ночных папочек в виде банни-кроликов, глаза вращаются, лицо белое. Она казалась на грани резкого приступа морской болезни, горло дёргается, руки крепко сжаты между её прелестных грудей. Я вежливо отвёл взгляд, пока Ху Мун не закричала на неё и она, спотыкаясь, не вернулась в свой модуль.

«Принеси мне образец, Лисон», – сказал Джэнг, протягивая мне контейнер для образцов. «Будь так любезен».

Я взял контейнер, хотя первым моим желанием было отдать его обратно. «Образец чего?»

«Мяса этой штуки... или то, из чего она была сделана», – сказал Джэнг, гляда поверх моего плеча. «Лучше поторопись».

Я резко повернулся и увидел, что куски разорванного монстра, по всей видимости, втаивают в грунт. Это исчезновение сопровождалось беспокоящим ползущим движением. Я не был полон энтузиазма, но, конечно, я был самым расходным участником экспедиции, за исключением сосулек. Поэтому, когда Джэнг на короткое время отключил датчики периметра и махнул мне идти за линию, я пошёл... более или менее охотно.

Я порысил к оставшимся кусочкам монстра. В близи казалось, что они превращались в мириады крохотных белых червеобразных форм, которые затем, извиваясь, исчезали в земле. Я опустился на колени возле самого большого оставшегося куска тела монстра и активировал контейнер, который со щелчком захлопнулся на этом веществе, прихватив чуток лишайника и почвы.

Я потряс его; внутри погремело как камень.

Ху Мун вышла, как раз когда я вернулся из-за периметра с образцом. Она была какая-то помятая и пахла сексом. Её поведение выражало полную подозрения досаду, словно она винила нас за это происшествие, которое сорвало ей вечер.

«Итак, что это было?» – спросила она раздражённым голосом. «Джэнг, это твоя компетенция. Что ты знаешь?»

«Почти ничего», – сказал Джэнг вежливо. Он забрал у меня контейнер с образцом.

«Что-нибудь раздобыл?» – спросил он меня.

«Думаю, да», – сказал я. «Ты не поверишь, но это вещество, расползающееся вещество... оно как белый камень. Ёрзающий камень».

«Ёрзающий камень? Что ещё?» Ху Мун несомненно была разгневана. «У тебя же вроде как нет воображения».

«Так мне сказали», – сказал я, гляда под ноги.

Джэнг потряс контейнер с образцом и он загромыхал. Я поднял на него взгляд и увидел, что он улыбается мне, кажется, с искренней симпатией. «По звуку как камень, не так ли?» – сказал он Ху Мун.

Она покачала головой. «Расскажи мне, что происходит на самом деле. Утром – это самое первое». Она вернулась в постель, а я поразился, как она может быть такой безразличной к происшедшему событию, для меня, по крайней мере, это противоречило здравому смыслу. Если гигантская мёртвая женщина действительно воя маршировала вокруг нашего лагеря, то вселенная определённо сошла с ума и ни на что нельзя положиться. Я содрогнулся. Какое может быть убедительное объяснение для такой штуки? Возможно я чувствовал себя так из-за моего покалеченного разума, моего выжженного воображения, но, конечно, способа это узнать не было.

Ирвэйн, который ничего не сказал, отвернулся от темного за периметром и посмотрел на меня взглядом, полным неуверенности. «Пойду я», – сказал он голосом, напряжённым начинающейся истерией. «Буду спать до поздна и без всяких плохих снов».

Пока он возвращался в своё укрытие, он держал свою огромедную пушку на готове.

«Лисон», – сказал Джэнг. «Спасибо за помощь».

Я кивнул, признательный за его доброжелательность. «Хорошо», – сказал я. «Спокойной ночи».

Утром солнечный свет показался предательским, чем-то таким, что лишь скрывало тьму. Я отправился на место раскопок, робот-картограф покорно катился у моих ног. Джэнг был уже там, по-прежнему в броне и с оружием. Он откинул щиток шлема, чтобы поприветствовать меня.

«Доброе утро», – сказал он. Несмотря на то, что он говорил без эмоций, ему всегда удавалось передать впечатление учтивого внимания. Полагаю, что даже если вы такое же опасное существо, как Джэнг, обычно лучше избегать конфликта. Загадка, почему обычным людям, гораздо более мягким, гораздо более уязвимым, часто не удаётся вести себя также благоразумно. Но, конечно, я могу рассуждать лишь довольно ограниченным образом. Я уверен, что моё воображение не разрушено полностью, иначе как человек может быть человеком без хоть какой-то капли творческой способности? Как бы я мог интересоваться всем этим, если бы я был совершенно не в состоянии вообразить что-то кроме того, что вижу и слышу? Но теперь меня озадачивает слишком многое. Мне любопытно, был ли я более уверен до терапии. Мне кажется, что был, но я не знаю, было ли это действительно хорошо.

Я запустил робота-картографа в работу в назначенном секторе. Джэнг подождал, пока робот не начал выписывать свои узоры, и махнул мне рукой подойти к нему под навес, который защищал просеиватели и другие механизмы. Мне стало интересно, что ему от меня надо, но я хотел отвлечься от своих мыслей. Мы сели на скамейку и я уставился на раскопки, словно был чрезвычайно заинтересован в медленных осторожных движениях робота.

«Лисон», – сказал он. «Расскажи мне, что ты видел прошлой ночью».

«Я видел мёртвую гигантшу. Она ходила и кричала. Это не то, что видел ты?»

«То», – ответил он. «Все её тоже видели. Я хотел спросить тебя из-за твоих особых обстоятельств. Если мы все её вообразили, я думаю, что, возможно, ты видел что-то другое».

«Ты дипломатичный», – сказал я.

Он это проигнорировал, но через секунду снова заговорил. «Если ты не сочтёшь меня невеждой, я хотел бы узнать, как так случилось, что тебя модифицировали».

«ʻМодифицировали?ʼ» Не желая того, я сказал это с горечью. Потеря всё ещё была близка, даже не смотря на то, что в буквальном смысле я не был лишён чего-то такого, чем ещё пользовался.

«Если разговор об этом огорчает тебя, не бери в голову», – сказал Джэнг.

«Нет», – сказал я. «На самом деле я не против рассказать тебе. Иногда поплакаться немного помогает и едва ли кто-нибудь когда-нибудь захочет услышать всю эту отвратительную историю». Я выдавил улыбку. Думаю, она была хилая.

«Я был художником, хотя, возможно, не очень хорошим. Но картины мои продавались довольно часто, чтобы прокормить меня, поэтому, не могу пожаловаться. И художники получше голодали. Я знал некоторых.

Как бы то ни было, со мной произошла неприятность на Ноктайле. Я полюбил нечто, что не могло полюбить меня... думаю, история, старая как вселенная. По возвращении, я почувствовал меньшую удовлетворённость от своей работы, хотя никогда не был так уверен в её ценности. Стало хуже; я стал принимать наркотики, использовал стволовые стимуляторы, приобретал самых красивых любовниц, которых мог найти, и бросал их довольно оскорбительным образом. Но я ещё достаточно рисовал, чтобы платить по счетам, поэтому... проблем не было.

Потом я предпринял другое небольшое приключение, пытаясь вернуть себе удовольствие, которое когда-то я получал в создании картин. Приключение показало мне, как же на самом деле моя работа была далека от значимости, и мне трудно было это принять. И я предал себя полному забвению. Больше я не рисовал. Это была забава на некоторое время, я думаю».

Джэнг кивнул, как будто понял. Что, конечно, было маловероятно, но я отдал ему должное за хорошие манеры. «А потом?» – спросил он.

Я пожал плечами. «Обычная история. Когда я увяз достаточно глубоко в долгах, мои кредиторы поместили меня в реабилитационную клинику. Персонал заключил, что мои проблемы происходят из моей наркотической зависимости, так что, они вылечили меня».

«Отсюда твой недостаток?»

«Да. Человеческая реакция на многие психоактивные наркотики – которые мне всё равно нравятся – связана с творческим процессом. Если убрать одно, уберётся и другое. Наркотики больше не веселят. Можешь принять все, какие нравятся, и... ничего».

«Я так понимаю, что это совсем не как мозговыжигание», – сказал Джэнг.

«Нет-нет. Физический вред могзу не причиняется; я не сосулька. У меня в голове наномонитор, система сенсоров, маркеров и фагов. Производство моей нейрохимии держится строго в пределах определённых параметров. Например, только столько-то серотонина, и каждая молекула помечена авторизованным кодом, поэтому, только моей собственной родной биохимии разрешается связываться с моими рецепторами».

Я нервно рассмеялся. «Думаю, есть и преимущества. Я никогда не бываю слишком печальным или слишком счастливым».

«Что значит... ʻслишком счастливымʼ?» Чувства Джэнга редко бывали видны на его лице. Но, думаю, я заметил слабый след изумления в его пристальном взгляде.

«Иногда это тонкая линия между радостью и манией». Я сказал это резко и сразу же пожалел об этом. Джэнг действительно был единственным моим другом в этом пустом мире.

«О, да», – сказал он, и я не заметил раздражения в его тоне. «На самом деле, я слышал, что единственное различие в том, что мания длится дольше, чем радость. И, конечно, я знаю, что те, кто страдают от одной лишь мании, часто сопротивляются лечению».

Я снова рассмеялся, на это раз с истинным удовольствием. «Вот ты и разобрался. Я защищён от крайностей химического экстаза так же, как и от крайностей художественного вдохновения».

«Твои доктора... их не беспокоило, что они лишают тебя средства к существованию?»

Я пожал плечами. «Цивилизованному обществу нужно, чтобы его граждане оплачивали свои счета. Это ему нужно гораздо больше, чем ещё один посредственный художник. Но, я думаю, они решили, что это спорно. Как я сказал, я больше не рисовал. В любом случае, у большинства людей воображения гораздо больше, чем им в действительности нужно, сказали они».

«Они так сказали?» – спросил Джэнг с едва различимым намёком скептицизма.

«Да». Я заметил, что мои кулаки сжаты. «Да». Я старался никогда не думать слишком долго об этом очень плохом времени, странно незабываемом, когда я топил себя в химических развлечениях. Полагаю, я должен был остановится. И они утверждали, что моя смерть как художника была всего лишь неизбежным побочным действием лечения. Хотя иногда я думаю, что это неправда, что это было наказанием. Иногда я думаю, что это «побочное действие» было разработано вместе с лечением для того, чтобы страхом заставить художников более ответственно использовать наркотики. Ведь мы, в конце концов, по-видимому, являемся той частью населения, которую ярче всего притягивает чрезмерное стимулирование.

О себе я думал, что я храбрый, умный и модно циничный, шутил о своей неспособности рисовать, в то время, когда от работы меня останавливала лишь слабость и жалость к себе. Полагаю, я думал, что это временно. Теперь, когда моя неспособность реальна и постоянна, я понимаю, каким я был дураком.

«Этот наномонитор», – спросил Джэнг. «Он будет с тобой всегда? Он когда-нибудь требует настройки или обслуживания?»

«Изредка», – сказал я. «Обычно, каждые шесть месяцев у меня возникает глубокое сильное желание снова посетить своих благодетелей. Время повторной калибровки. Они сказали, что может произойти всякое плохое, если я как-нибудь избегу это непреодолимое влечение. Смещение настроек программы, странные навязчивые идеи, возможно сумасшествие».

«Я сожалею о твоей потере», – сказал Джэнг.

Я глубоко вздохнул и пожал плечами. «Ну, это не так плохо. Я не могу действительно сказать, что чего-то не достаёт. Вот такие дела, сказали они мне. И они дали мне новые имя и лицо, чтобы избавить меня от всякого смущения, столкнись я с кем-то из моих старых близких друзей. Свобода от вызывающих привыкание обстоятельств – так они это называют. Всё – часть лечения».

«Понятно», – сказал Джэнг. «А что с твоими навыками, твоей технической подготовкой? Эта процедура их тоже удалила?»

«Нет, не думаю», – сказал я. «Нет, если ты покажешь мне яблоко, я, возможно, ещё смогу сделать его рисунок и он будет выглядеть как яблоко. Но это будет всего лишь яблоко, не больше и не меньше, исключая чистую случайность. Так мне объяснили, хотя я признаю, что никогда не чувствовал желания попробовать».

Джэнг обдумал это. Последовало долгое молчание, во время которого я попытался успокоить себя. Общение неожиданно стало некомфортным. Обычно я так рад, когда ко мне относятся как к полностью нормальному человеку, что не возражаю против лёгкой неловкости. Но сейчас её было как-то уж слишком много.

Наконец Джэнг пошевелился и заговорил. «Лисон, я хочу попросить тебя об одолжении. Ты не сделаешь для меня набросок мёртвой женщины? У нас есть изображения с камеры безопасности, но они плохого разрешения, так как она была довольно далеко за периметром. Ху Мун выдаст тебе доску и метастиль».

«Думаю, сделаю», – ответил я. «Зачем?»

«Я дотошный», – сказал Джэнг с одной из своих почти незаметных улыбок.

«Что на счёт анализа?» – спросил я, когда Джэнг поднялся со скамьи.

«Камня? У него любопытный состав, в основном кварц с включением нескольких редкоземельных элементов и прожилками магнетита. Странная кристаллическая структура и наноуровневые полости, заполненные кремнекислым натрием. Корабельный компьютер кажется думает, что он может становиться до некоторой степени пластичным со слабым сдвигом в расположении. Чем-то сходный с формами жизни на кремниевой основе, но без точного соответствия». Джэнг кивнул, опустил щиток шлема и вернулся на корабль.

Я сидел в корабельной обсерватории, уставившись на доску без единой метки, когда снова сработала сигнализация.

На этот раз я не кинулся вооружаться. Я прикинул, что Джэнг справится с любым призраком, удостоившим лагерь своим посещением, и я не думал, что смогу сделать какой-то жизненно важный вклад в защиту. Я подошёл к ближайшему иллюминатору, выходящему на лагерь и руины.

Я мельком увидел Джэнга, вооружённого и двигающегося с неестественной быстротой. Он пересёк периметр и углубился в руины. Одна из небольших лун Грэйлина IV разливала над пустошью тусклый свет, но в своей чёрной броне Джэнг терялся в тени, так что скоро я потерял его из вида.

Голос Ху Мун с треском разнёсся по корабельному интеркому. «Лисон! Ты где?»

«Здесь, в комнате отдыха», – сказал я, всё ещё пытаясь разглядеть, куда делся Джэнг.

«Ирвэйн с тобой?»