Помоги проекту - поделись книгой:
Но для меня, писателя, такое мышление — находка. Наконец-то я обнаружил людей, которые смотрят на мир более объективно и непредвзято, чем те, с кем обычно работают журналисты.
Левитт любит говорить, что мораль — то, каким люди
Предисловие Стива Левитта.
Этим летом умерла моя сестра Линда. Никто не может любить свою дочь больше, чем мой отец Майкл любил Линду. Он, врач, с самого начала понимал, какими возможностями обладает современная медицина для спасения его дочери от рака, и не обольщался на этот счет. Но, даже зная все это, он был потрясен, сколь бессильной — и даже контрпродуктивной — оказалась медицинская система. Вот его собственный рассказ о том, как все было.
«Папа, я сообщу тебе не очень хорошую новость. МРТ показала, что у меня две опухоли мозга». Эти ужасные слова я, пожилой практикующий гастроэнтеролог, услышал по телефону от своей некогда здоровой пятидесятилетней дочери, которой только что сделали МРТ головного мозга. Она неделю жаловалась на нетвердую походку, и я, паникер и пессимист, боялся рассеянного склероза. Опухоли мозга с метастазами были за пределами даже моего богатого воображения. Дата — 9 декабря 2012 года.
По неизвестной причине дочь забирают на «скорой» в центральную больницу города. За час результаты МРТ превращают ее в серьезного больного, а меня в издерганного и нервного отца. КТ всего организма показывает дополнительные опухоли в шее, легких, надпочечниках, а возможно, и в печени. Мы обращаемся к местному онкологу, из утолщения на шее берут материал для биопсии и выписывают дочь в ожидании результатов. Через четыре дня биопсия показывает немелкоклеточную карциному легкого. Нам сообщают, что у молодых женщин, которые не курили, эта опухоль иногда имеет благоприятный генотип, позволяющий вылечить ее с помощью химиотерапии. Мы смотрим в Интернете: благоприятный генотип редок, но «поддается лечению».
Греческая пословица гласит: «Не называй человека счастливым, пока он жив». Беда, которая, как я надеялся (и даже думал), обойдет меня стороной, теперь кажется вероятной: я переживу одного из своих детей. Я очень несчастлив, и жена спрашивает, будем ли мы когда-нибудь снова счастливы.
Дочери нужна местная терапия опухоли мозга и регулярная химиотерапия. Они с мужем делают выбор в пользу одной специализированной клиники. Там ее сразу смотрит нейроонколог, а ПЭТ подтверждает, что опухоль широко распространилась. На следующий день две основные опухоли — в мозжечке и лобной доле мозга — удаляют гамма-ножом. Через девять дней после того, как был поставлен диагноз, дочь покидает клинику, как кажется, в своем обычном здоровом состоянии (дексаметазон снимает нетвердость походки). На какое-то время я снова начинаю есть и спать. Дочери же предстоит снова идти в клинику: обсудить химиотерапию с пульмонологом-онкологом. Но, хотя мы каждый день переписываемся и разговариваем, я совершенно не готов к тому, что увижу пять дней спустя. Теперь она выглядит больной. Она хрипит и при малейшей физической нагрузке задыхается. Утолщение на шее выглядит в два раза большим, чем раньше. И тут звонок из клиники: повторное исследование показало, что опухоль имеет не легочное, а тиреоидное происхождение. Вместо пульмонолога-онколога надо идти к онкологу, специализирующемуся на заболеваниях эндокринной системы. Тот рекомендует биопсию надпочечников, чтобы определить степень дифференцировки клеток опухоли. Но с какого бы органа все ни началось, видно, что генетический монстр сжирает тело моей дочери.
О болезни дочери мы не говорим никому, кроме ее брата, сестры, руководителя моего отделения (чтобы объяснить мое отсутствие) да еще старого друга, который подменяет меня на работе. Такая уж у меня паранойя: не люблю обсуждать здоровье близких с посторонними и показывать, что мои слезные железы вышли из-под контроля. Я знаю, что заплачу, если меня спросят о дочери. Пожилой врач не должен входить в больницу со слезами на щеках. Зато моя замечательная дочь держится молодцом. Ни слез, ни жалоб. Я подозреваю, что она смирилась с вероятным летальным исходом и терпит медицинскую суету вокруг себя, чтобы не расстраивать мужа, сына и отца. Почитала ли она сайты в Интернете или ей передался мой пессимизм?
Через шесть дней после выписки из клиники (с виду в добром здравии) она возвращается в нее в инвалидной коляске, задыхаясь даже при отсутствии нагрузки и разговаривая шепотом. Насыщение крови кислородом составляет 90% при дыхании комнатным воздухом. Поскольку у нее нет стридора, затруднения дыхания, видимо, вызваны опухолью в легких. После биопсии надпочечников ее муж возвращается из послепроцедурной комнаты с тревожной новостью: учащенный пульс. До сих пор я оставался пассивным наблюдателем, но теперь вынужден вмешаться. Считаю пульс: 145 ударов в минуту. Это очень серьезно. Сообщаю медсестре, что подозреваю мерцательную аритмию, предлагаю сделать ЭКГ и прекратить быстрое внутривенное вливание физиологического раствора. Для ЭКГ нужно вызвать бригаду скорой помощи. Появляется бригада. ЭКГ показывает мерцательную аритмию, которую отчасти снимают бета-блокаторами и блокаторами кальциевых каналов. Насыщение крови кислородом составляет лишь 86% (при пяти литрах кислорода). За восемь часов легочная функция резко ухудшилась. Неужели чудовищная опухоль распространяется так быстро? Мерцательную аритмию я воспринимаю лишь как малую часть катастрофического ухудшения здоровья, а молодая бригада скорой — как главную неприятность. Я хочу получить артериограмму легких, чтобы исключить легочную эмболию, а также достаточное количество кислорода, чтобы перевезти дочь домой. Однако для того и другого ее нужно доставить в отделение интенсивной терапии. Я понимаю, что дочь уже измотана, а такая перевозка чревата новыми расспросами, обследованиями, венесекциями и т.д., но мы соглашаемся. Артериограмма показывает, что легочной эмболии нет, но есть обширная опухоль в легком. Эндокринолог-онколог навещает дочь в отделении интенсивной терапии и терпеливо объясняет, почему для правильного лечения нужно определить степень дифференцировки клеток опухоли надпочечников. Зять спрашивает, нельзя ли начать хоть какое-то лечение немедленно, но в ответ слышит, что отсутствие лечения лучше неправильного лечения. Нам говорят, что дочери нужно вернуться в клинику через четыре дня для химиотерапии. Но я боюсь, что вернуться ей уже не придется.
Нам советуют не сразу везти дочь домой, а положить на ночь в больницу для «наблюдения» и отдыха. Пятьдесят лет практики научили меня, что в больнице люди не отдыхают. Бесчисленное число пациентов просят, чтобы их выписали и оставили в покое. Однако я опасаюсь, что дочь не перенесет поездку домой без дополнительного кислорода, который не получить без госпитализации.
А в больнице новые мучения: расспросы и осмотры ординаторами, новые анализы крови, проверка жизненно важных функций каждые полчаса. Я пытаюсь вмешаться: не надо эхокардиограммы, не надо антикоагуляции, не надо визита к кардиологу и столь частых проверок жизненно важных функций. Но к восьми часам утра дочь и ее муж — он оставался в ее палате всю ночь — вконец обессилены.
Мои дочь и сын настаивают на немедленной выписке. Но выписаться можно лишь после осмотра лечащим врачом. В десять часов утра я нахожу врача и объясняю, что у дочери обширная метастатическая карцинома и нам нужно лишь поскорее попасть домой, получив домашний кислород. Нас уверяют, что кислород и лекарства мы получим так быстро, как только возможно. Но через три часа мы еще в больнице. В выходной день достать домашний кислород непросто, а аптеке почему-то трудно отпустить по рецепту самое обычное лекарство. Когда я в третий раз прихожу в больничную аптеку—через полтора часа после того, как туда отдали рецепт, — мне сообщают, что заказ будет готов через полчаса. Я оскорбляю весь фармацевтический мир вопросом: много ли нужно усилий, чтобы положить 30 таблеток в склянку?
В два часа дня кислород и лекарства готовы. Но уехать мы все еще не можем: дочь боится, что по дороге домой у нее будет недержание мочи. Ей нужен памперс. Далее разыгрывается сцена, которая, должно быть, повторяется в больницах изо дня в день по многу раз. Я нахожу медсестру и объясняю ситуацию. Медсестра отвечает, что достанет памперс, но затем звонит по телефону, и мне ее разговор кажется бесконечным (на самом деле он занял, возможно, минуты три-четыре). Повесив трубку, она начинает смотреть бумаги. Я вежливо напоминаю, что нам нужен памперс. Она отвечает: «Доктор Левитт, ваша дочь не единственная моя пациентка». Все верно, но, кроме меня, здоровье моей дочери никого не интересует. Наконец мы покидаем больницу, несомненно заслужив репутацию очень трудной семьи.
Дома дочери становится все хуже и хуже. Мы понимаем, что дорогу в клинику она не перенесет. Мы договариваемся о том, чтобы местный онколог провел химиотерапию, назначенную эндокринологом-онкологом. Дочь больше не может говорить, и мы только переписываемся. Накануне химиотерапии (и всего лишь через 18 дней после первого МРТ) мы обменялись такими посланиями:
«Когда химиотерапия не сработает, тебе надо будет смириться».
«Не вешай нос. Я сделаю все, что нужно».
«Это значит да?»
«Да».
Что именно я должен сделать? Не знаю. Но обещание нужно сдержать.
На следующее утро звонит зять: она не может встать, кашляет и задыхается всякий раз, когда пытается есть и пить. Монстр, сидящий внутри, уничтожает ее глотательный механизм. Ясно, что от химиотерапии толку не будет, да она ее и не вынесет. Я разговариваю с местным онкологом, который соглашается госпитализировать ее на «скорой» (видимо, для симптоматической терапии). Однако водитель «скорой» решает, что в таком состоянии ее нужно доставить в районную больницу (которая на десять минут ближе центральной больницы). Между тем понятно, что в районной больнице она не получит симптоматическую терапию. Я очень решительно говорю водителю, куда нужно везти мою дочь/пациентку. В ответ слышу, что ее
Через несколько минут приходит онколог. Результат КТ грудной клетки: меньше чем за три недели недифференцированная опухоль в легком удвоилась в размере. Мы обсуждаем с зятем безнадежность ситуации и после совета с больничным врачом делаем выбор в пользу симптоматической терапии. Дочь получает ледяную стружку и морфий. Часа через четыре она входит в спокойную кому и умирает 29 августа в 6 часов 30 минут, всего лишь через 20 дней после того, как МРТ показала опухоль мозга.
Я вовсе не хочу огульно ругать медицину. Да, у меня было несколько непростых разговоров с неврачами, но абсолютно все врачи, лечившие мою дочь, относились к ней с пониманием и тратили на нее много времени. Каждый делал все возможное, чтобы дать отпор чрезвычайно агрессивной опухоли. Я лишь рассказал, что чувствует отец и врач, видя, как его дочь умирает от рака. Вся эта история свидетельствует о том, сколь многое еще не под силу медицине. В наш век молекулярной биологии самым ценным лекарством оказался морфий, наркотик, известный уже почти двести лет.
Мне тяжело, но я могу описать болезнь дочери. А когда я пытаюсь описать свое отчаяние и горе, слов не хватает.
С глубокой печалью сообщаю, что моя дорогая сестра Линда Левитт-Джайнс умерла в прошлом месяце после короткой, но отважной борьбы с раком. Ей было 50 лет.
Когда я сел писать о Линде, моим первым порывом было позвонить ей и попросить сделать это для меня. Сколько себя помню, когда требовались нужные слова, именно так я и поступал.
Вот самый известный случай. Мы с Дабнером написали почти половину книги, которая по содержанию была эклектична, не имела единой темы. Вместе с издателем мы составили список из 15 названий, одно хуже другого, после чего идеи иссякли. Но я точно знал: Линда найдет ответ.
И действительно, она размышляла недолго. Всего лишь через несколько часов предложила вариант: «Фрикономика». Мне оно понравилось, Дабнер колебался. А издатели были в ужасе. Один редактор сказал: «Мы подписали с вами слишком серьезный контракт, чтобы называть книгу “Фрикономика”». Но в итоге мы отстояли это название, чему я очень рад. Не будь блестящей идеи Линды, сомневаюсь, что кто-нибудь прочел бы книгу. Название было чудом.
История с «Фрикономикой» — не первый и не единственный случай, когда мне помог гений Линды.
Первый на моей памяти произошел, когда я учился в седьмом классе, а она в двенадцатом. Я был самым замкнутым «ботаником» на свете. И она взялась за меня. Тогда, как и теперь, у меня хватало мозгов, чтобы слушаться. Мы крепко сдружились, и она создала мне совершенно новый имидж. Переодела в другую одежду. Объяснила (деликатно), сколь ужасен и несносен мой характер, и научила, как вести себя иначе. Познакомила с классной музыкой: первым альбомом, который я купил в тот год на свои деньги, был альбом Воу рок-группы U2. За несколько лет ее руководства я изменился до неузнаваемости. Правда, на свидания не ходил еще года четыре (или пять), но стал гораздо более приятным в общении.
Просматривая старые альбомы, я наткнулся на записку, которую она мне написала в тот год. Хорошо видно, как работала ее голова.
Милый Хрюндель!
Год закончен почти наполовину, а мне сдается, ты еще не оценил ни один из выдающихся образцов женственности, какие есть в вашем седьмом классе. И как это у тебя получается противиться их коварным чарам? Это же сирены и Лорелеи! Разве не трепещет твое сердце при виде этих пылких дев на отдыхе (т. е. на уроке математики), когда они думают о многообразных достоинствах противоположного пола и их щеки озаряет кошенилевый румянец?
Когда я учился в средних классах, нам задали выучить маленький рассказ или стихотворение и прочитать его вслух перед всем классом. От каждого класса отбирались по два победителя, которые могли потом выступить перед большим залом. А мне было страшно рот раскрыть. Ничто не пугало меня больше, чем выступление перед публикой. Я обратился к Линде за советом. Она сказала, что обо всем позаботится. Подыскала остроумный рассказ. Разучивала его вместе со мной, репетируя каждую строчку. Но понимала, что этого недостаточно. Ведь повествование велось от лица девочки! Тогда она откопала одно из своих старых платьев, которое было мне как раз впору. Стащила один из маминых светлых париков и надела на меня. Научила делать реверанс. И сказала, что теперь все в ажуре.
Можете себе представить, до какой степени я ей верил, раз послушно вырядился в девочку и прочитал рассказ так, как она советовала! Я стал одним из двух победителей, после чего пришлось выступать уже перед битком набитым залом. И поразительное дело: я, самый застенчивый ребенок в классе, одетый в женское платье, принес домой трофей! После этого я никогда в ней не сомневался и делал то, что она говорила.
Когда она не была занята налаживанием моей жизни, то добивалась замечательных успехов в собственной. После колледжа получила степень в Школе журналистики имени Дж. Медилла (Северо-Западный университет). Занялась творческой стороной рекламы, устроившись на работу в одно из крупнейших рекламных агентств Чикаго. Ее весьма позабавило, как снимался первый придуманный ею рекламный ролик, и она написала об этом сатирический рассказ для журнала
Потом реклама ей надоела. В 1995 году она позвонила мне и сказала, что хочет начать бизнес в Интернете. Затея такая: она покупает большие емкости благовоний, используемых в мыловарении, разливает их по бутылочкам, наклеивает интересные этикетки и перепродает онлайн. Эта идея показалась мне абсолютно дикой. Во-первых, в 1995 году
остается успешным и очень прибыльным делом. Я не устаю поражаться. Потом она придумала еще один онлайн-бизнес: www.yarnzilla.com
. После «Фрикономики» я сам открыл маленькую консалтинговую компанию, которая впоследствии выросла в Greatest Good. Линда была ведущим креативным директором, внося искру своего таланта во все, что мы делали.
И в это время со своим мужем Дутом она растила самого приятного, самого адаптированного и самого располагающего к себе парня, какого только можно представить: своего сына Райли, которому сейчас семнадцать. (Способность Линды превращать мальчиков в мужчин с годами достигла высшего пилотажа, ибо даже после ее шефства надо мной я был ноль по сравнению с Райли.)
Помимо Дуга и Райли, Линду пережили ее родители Ширли и Майкл, ее сестра Джанет и я, а также множество племянников и племянниц, которые обожали тетю Лин.
Всякий раз, когда Линда входила в комнату, она, сама того не желая, становилась центром внимания. Один из сотрудников Greatest Good никогда раньше ее не встречал. Как-то раз, зайдя в комнату для совещаний, он увидел, что среди коллег царит веселое оживление и у всех просто рот до ушей. Он спросил, что случилось. А дело было в том, что совещание проводила Линда.
Масштаб ее таланта и творческих способностей был таков, что пустота от ее отсутствия ощущается еще сильнее.
Линда, нам всем тебя очень не хватает.
Глава 12. Когда ты на автопилоте
Недавно я побывал в Китае и обнаружил, что там сплошь и рядом человек пять делают работу, которую в Америке выполняет один. Скажем, в гостинице была женщина, чья основная забота состояла в том, чтобы нажимать на кнопку лифта. Не знаю, может, я не заметил еще какие-то ее функции, но при кнопке она была неотлучно. Рестораны изобиловали официантами: чуть ли не по одному на столик.
На главной улице в Наньчане стояли человек двести и держали в руках картонки с надписями. Я было решил, что они безработные и ищут работу. Но оказалось, что они при деле. Их задача состояла в том, чтобы день напролет стоять на углу с надписью, что они покупают подержанные мобильники. К несчастью для них, за ту неделю, что я ходил по этой улице, мобильники им продавали, по моим наблюдениям, лишь раза три. Но, видимо, люди считали, что получают достойную оплату, раз пошли на эту работу.
Однажды я зашел в большой магазин купить банку детской смеси для своей дочери Софи и подумал, что в плане количества сотрудников тут явный перебор. Пока я искал прилавок с тем видом детской смеси, который использовали в ее сиротском приюте, четыре девушки очень активно пытались мне помочь. Поначалу я принял их за покупательниц. Но через некоторое время (они не знали английский, а мои познания в китайском ограничены полусотней слов) я понял, что они работают. Они суетились возле меня минут десять, прежде чем я купил банку за $4. Все это выглядело очень странно.
Лишь потом в гостинице китаянка-гид объяснила мне, в чем дело. Эти женщины не были сотрудницами магазина. Они наняты компаниями, чтобы рекомендовать покупателям марку смеси, производимой конкретной фирмой! Вот почему мне столь настойчиво и энергично подсовывали разные виды смесей. Магазину все равно, какую я выберу: главное, чтобы я ее купил. Но для производителей перебить у конкурентов клиента — то, за что имеет смысл платить сотрудникам.
В эти выходные я водил своих четверых детей смотреть «Коралину в стране кошмаров». После фильма спросил, понравилось ли им. Четыре ответа: «Классно», «Хорошо», «Неплохо», «Ну и жуть».
И это мои дети, у которых последний фильм всегда самый любимый. Получается, не слишком понравилось.
Я никогда не видел, чтобы в кинотеатре, полном детей, было так тихо, как на «Коралине». Эта тишина, вкупе с неспешным ходом фильма, оставляла время для размышлений.
Во-первых, мне не давал покоя тот факт, что одного из детей в фильме зовут Уайборн (
Во-вторых, голоса двух героев мультфильма принадлежат Дакоте Фэннинг и Тери Хэтчер. А в предыдущем виденном мной мультфильме («Вольт») звучали голоса Майли Сайрус и Джона Траволты. Список звезд, которые в последнее время дали свои голоса мультперсонажам, можно продолжать и продолжать: Эдди Мёрфи, Дастин Хоффман, Камерон Диас, Джон Гудмен и т.д.
Почему же герои мультфильмов столь часто разговаривают голосами знаменитых актеров?
Гипотеза первая: звезды качественнее делают озвучку. Но я почти уверен, что это не так. Наверняка есть масса актеров озвучивания и чтецов аудиокниг, у которых нет внешних данных для появления на экране, но которые имеют замечательные голоса.
Гипотеза вторая: звезды не требуют большие гонорары за свои голоса. Судя по тому, что я читал в
Гипотеза третья: людям нравится слышать голоса звезд. Но и это сомнительно. По-моему, за редкими исключениями, зрители даже не распознали бы голоса звезд, если бы не видели титры.
Гипотеза четвертая звучит странно, но экономистам понятна. Дело не в том, что знаменитости лучше делают озвучку, и не в том, что зрителям нравится слышать их голоса, и не в том, что звездам мало платят. Дело в другом: знаменитых актеров нанимают для озвучки
Хотя в конечном счете ни одна из этих гипотез меня полностью не удовлетворяет.
Недавно в Нью-Йорке была проездом моя старая приятельница, и поздно вечером мы отправились в ресторанчик в Верхнем Вест-Сайде. Трилби заказала бургер и омлет с сыром бри без хлеба, а я — жареную курицу с картофельным пюре. Обслуживали медленно, но нам было о чем поговорить, и мы не обращали внимания.
Вид у принесенной курицы был подозрительный, однако я ее попробовал. Она оказалась настолько протухшей, что я выплюнул кусок в салфетку. Тошнотворная тухлятина с мерзким запахом. Я позвал официантку — хорошенькую рыжеволосую девушку. Она сделала подобающее случаю испуганное выражение, унесла тарелку и принесла меню.
Пришла менеджер, брюнетка с длинными волосами и французским акцентом, постарше официантки. Извинилась и сказала, что повара сейчас все выяснят: может, дело в пряностях или в масле.
Я позволил себе усомниться. На мой взгляд, сказал я, ваша курица просто несвежая: я часто готовлю курицу и знаю, как она пахнет, когда просрочена. Трилби согласилась: запах чувствуется на другом конце стола, а может, и ресторана.
Менеджер заупрямилась. Мол, курицу завезли только утром. Ничего себе отговорка! Все равно что сказать: «Такой-то не мог совершить убийство сегодня, поскольку вчера он его не совершал».
Менеджер ушла и через пять минут вернулась. Сказала, что мы правы. Курица оказалась неважной. Повара во всем разобрались, поняли, что продукт с душком, и сейчас все выбросят. Победа! Но для кого? Менеджер снова извинилась и предложила мне бесплатный десерт или напиток. Подождите, сказал я, мне нужно чем-нибудь заесть эту курицу. Я заказал морковно-апельсиновый суп с имбирем, картофель фри и тушеный шпинат.
Мы неплохо пообедали, хотя у меня во рту оставался (да и сейчас еще остается) вкус тухлой курицы. Трилби выпила бокал вина еще до того, как мы сделали заказ, а затем еще один во время еды (совиньон-блан). Я пил воду. Забирая наши тарелки, официантка снова спросила, не хотим ли мы бесплатный десерт. Нет, спасибо. Только кофе.
Беседуя с Трилби, я упомянул, что недавно брал интервью у Ричарда Талера, разрабатывающего теорию поведенческой экономики (это такая попытка повенчать психологию с экономикой). Мы с Талером за обедом прикидывали, какие небольшие эксперименты можно было бы провести (например, что, если предложить официанту огромные чаевые в обмен на особое обхождение?), но так и не решились. Мою собеседницу заинтересовал этот вопрос, и мы продолжили денежную тему. Я упомянул об «эффекте якоря» (отлично известном, в частности, продавцам подержанных автомобилей): установите цену, допустим, на 100% выше необходимой, и можете обеспечить себе 50%-ную выгоду.
Потом мы стали планировать, что скажем, когда нам выпишут счет. Один неплохой вариант: «Спасибо, нам не нужен бесплатный десерт, но с учетом происшествия с курицей мы рассчитываем, что весь наш заказ оплатят за счет ресторана». Это установит якорь на 0% счета. Другая возможность: «Спасибо, нам не нужен бесплатный десерт, но с учетом происшествия с курицей спросите, пожалуйста, менеджера, как быть со счетом». Это установит якорь на 100% счета.
Тут как раз официантка принесла счет. В нем стояла сумма $31,09. То ли я застеснялся, то ли заспешил, то ли, более вероятно, не захотел показаться скрягой (деньги — тонкая вещь), но остановился я на второй возможности: «Узнайте, пожалуйста, у менеджера, нельзя ли что-нибудь придумать со счетом». Официантка с улыбкой ответила, что мы уже выпили бесплатно два бокала вина. Мне это показалось неубедительным: вино пила Трилби, пока я источал аромат тухлой курицы. Впрочем, официантка, все еще улыбаясь, послушно взяла счет и отправилась за менеджером. Та пришла моментально, опять же с улыбкой.
— С учетом происшествия с курицей, — повторил я, — нельзя ли что-нибудь придумать со счетом?
— Мы не взяли с вас деньги за вино, — ответила менеджер доброжелательным тоном хирурга, который собирался удалить обе почки, но решил ограничиться лишь одной.
— Это лучшее, что вы можете мне предложить? — спросил я, все еще не готовый установить якорь на 0%.
Она посмотрела на меня внимательно, но все еще дружелюбно. Было ясно, какие финансовые и психологические расчеты ее занимают: подобные оценки каждый из нас делает изо дня в день. Она прикинула, что я не из тех, кто устроит скандал. В конце концов я вел себя вежливо, ни разу не повысил голос и не сказал громко слово «тошнотворный» или «тухлый». И она решила, что так все и пойдет дальше. Она прикинула, что я не отшвырну стул и не заору; не встану возле ресторана, объясняя потенциальным клиентам, как мне пришлось выплюнуть курицу и как просроченной оказалась вся партия; не буду шуметь, предполагая, что либо повара учуяли тухлятину и сознательно скормили ее посетителям, либо не учуяли, а значит, настолько витали в облаках, что в любую тарелку может попасть все что угодно — ложка, щепка, инсектицид... Сообразив все это, она сказала: «Да». Да, это лучшее, что они могут мне предложить.
— Хорошо, — ответил я, и она ушла.
Я заплатил $36,09, добавив к счету $5 чаевых: официантка-то ни в чем не виновата.
Мы вышли, и я усадил спутницу в такси. Менеджер поставила на то, что от меня не будет хлопот, и оказалась права.
Но не совсем.
Ресторан, если вам любопытно, называется French Roast и находится на северо-восточном углу 85-й авеню и Бродвея в Манхэттене.
В последний раз, когда я проверял, жареная курица все еще была в меню.
Приятного аппетита!
Электронное письмо, воспроизведенное ниже, циркулирует очень широко и, возможно, демонстрирует очередное непонимание азов экономики. Он объявляет 1 сентября Днем без бензина.
Подсчитано: если каждый житель Соединенных Штатов и Канады не купит в течение дня ни капли бензина, нефтяные компании будут задыхаться от избытка ресурсов.
Более того, суммарные потери всей отрасли составят свыше $4,6 млрд, что скажется на чистой прибыли нефтяных компаний.
Поэтому официальный девиз 1 сентября — «Подложим им свинью». Граждане двух стран не должны покупать в этот день ни единой капли бензина.
Сделать это можно лишь одним способом: разослать данное письмо как можно большему числу людей и как можно быстрее.
Ждать, что власти вмешаются и поставят цены под контроль, не приходится. Что случилось со снижением цен, которое арабские государства обещали две недели назад?
Помните: вслед за ростом цен на бензин авиакомпании вынуждены поднимать цены на билеты, а автотранспортные компании — цены на перевозки, что автоматически повышает стоимость всех перевозимых товаров — еды и одежды, стройматериалов и лекарств. А кто платит в итоге? Мы!
Но можно изменить ситуацию. И если нас не услышат после одной такой акции, мы будем проводить ее снова и снова.
Внесите свой вклад: распространите сообщение. Направьте данное письмо всем своим знакомым. Пометьте в своих календарях, что 1 сентября — это день, в который граждане Соединенных Штатов и Канады скажут: «С нас хватит!»
Спасибо и хорошего вам дня!:0)
Поделиться книгой: