Помоги проекту - поделись книгой:
Барбара Вуд
За пеленой надежды
Часть первая
1968–1969
1
Друг за другом они входили в актовый зал, осторожно пробираясь вдоль рядов сидений, будто боялись оступиться. Пять девушек и восемьдесят пять молодых людей обменивались робкими приветствиями и натянуто улыбались друг другу. Для многих это утро было самым главным в жизни — утро, к которому они готовились не один год. Наконец оно наступило, и многие не могли в это поверить.
Девушки не были знакомы между собой. В то первое утро в медицинском колледже они не знали друг друга, однако уселись вместе на верхнем ярусе амфитеатра, в углу, неосознанно создавая женскую группу в противовес подавляющему большинству абитуриентов-мужчин. Осторожно пытаясь завязать знакомство, будущие медики тихо перешептывались перед началом торжественного посвящения в студенты.
Эти первокурсники были цветом своих колледжей, их отобрали из трех тысяч кандидатов, и теперь им предстоит учиться в элитном медицинском колледже, расположенном на утесах Палос-Вердес, откуда открывается вид на Тихий океан. За исключением трех парней — чернокожего и двух мексиканцев — и пяти девушек, студенты, зачисленные в 1968 году на первый курс колледжа Кастильо, выглядели так, будто сошли с конвейера: молодые мужчины с белым цветом кожи, представители среднего и высшего сословия. Атмосфера была наэлектризована — коллективный страх и тревога девяноста новых студентов казались почти осязаемыми.
По рядам проносился громкий шелест бумаги — все листали буклетики, которые раздавались при входе. В них была история колледжа (Кастильо когда-то был обширной асьендой некоего калифорнийского идальго), приветственное послание, где описывались факультеты и преподавательский состав; устав, правила поведения и требования к внешнему виду (для юношей — короткая прическа, никаких бород, обязательны галстук и пиджак; для девушек — никаких широких брюк, босоножек, юбок выше колена).
Наконец яркий свет приглушили, и прожектор выхватил пустовавшую кафедру. Когда девяносто присутствующих умолкли и сосредоточили свое внимание на сцене, из тени вынырнула одинокая фигура и заняла место за освещенной кафедрой. По фотографиям все узнали декана Хоскинса.
Какое-то время он стоял, положив руки на кафедру. Его взгляд медленно скользил по ярусам аудитории. Декан словно запоминал каждое напряженное лицо. Когда создалось впечатление, будто он так и не заговорит, когда ожидание непомерно затянулось и малейший шепот или движение слышались в любом конце зала, Хоскинс наклонился к микрофону и тихим голосом размеренно произнес:
— Клянусь… — После каждого его слова купол амфитеатра отзывался слабым эхом. — …Аполлоном-врачом… Асклепием…[1] Гигиеей…[2] Панакеей…[3] — Декан сделал глубокий вдох, его голос становился все громче. — …всеми богами и богинями, призывая их в свидетели, что останусь верным в меру своих способностей и благоразумия… этой клятве и договору.
Девяносто присутствующих внимательно следили за ним. Голос Хоскинса лился плавно и звучал торжественно, он профессионально расставлял акценты, играл интонациями и модуляциями, ибо был опытным оратором; голос его обволакивал, создавал у каждого иллюзию, будто декан обращается только к нему и ни к кому другому.
— …Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах. — Декан Хоскинс выдержал паузу, закрыл глаза и чеканил фразы, чтобы довести их значение до сознания каждого. — …Я буду направлять режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…
Декан был волшебником. Атмосфера в амфитеатре заряжалась энергией девяноста присутствующих, твердо решивших стать врачами. Какие бы страхи и опасения ни преследовали их молодые души, когда они впервые вошли в этот зал, священной клятвой декан Хоскинс рассеял все сомнения.
— Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, будь они связаны узами брака или нет. — Декан держал их в своих руках, они оказались в его власти, девяносто будущих студентов, которые вошли в эти стены мягкими, словно глина, но через четыре года покинут их твердыми, как сталь. — Что бы при лечении, а также и без лечения я ни увидел или ни услышал касательно жизни людей из того, что не следует разглашать… — Снова пауза, и тут его голос с каждым словом становился громче и сильнее… — я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.
Присутствующие вздрогнули. Они сидели, затаив дыхание. Все правильно, они были особыми, избранными. Им принадлежало будущее.
Декан Хоскинс отодвинулся от микрофона, выпрямился и громким, сочным голосом произнес:
— Леди и джентльмены, добро пожаловать в медицинский колледж Кастильо!
2
Вообще-то Сондра Мэллоун и сама управилась бы со своим багажом, но если кто-то вызывался помочь, почему бы не воспользоваться отличным поводом и не завязать знакомство с новым соседом? Он застал ее на стоянке у общежития за выгрузкой вещей из вишнево-красного «мустанга» и настоял на том, что сам отнесет ее четыре чемодана. Молодого человека звали Шоном, и он ошибочно подумал, будто Сондра слишком хрупка и сама не донесет все эти вещи.
Многие ребята совершали подобную ошибку. Внешность этой девушки была обманчива. Никто не мог угадать, какая сила таится в ее длинных тонких руках — сила, накопленная за годы жизни под солнцем Аризоны. Собственно, в Сондре все казалось обманчивым. У нее была смуглая кожа и экзотическая внешность, что делало ее совсем непохожей на Мэллоунов. Все объяснялось тем, что она и в самом деле не была им дочерью.
Когда в руки двенадцатилетней Сондры попали документы о ее удочерении, она вдруг осознала, что глубоко внутри нее существует некая загадочная серая область. Ее все время преследовало смутное чувство, будто ей чего-то не хватает, как инвалиду, испытывающему фантомные боли в ампутированной ноге. Документы поведали ей о том, что она и в самом деле чего-то лишилась и ей еще предстоит найти недостающую часть в этом большом мире.
Пока они поднимались по лестнице на второй этаж Тесоро-Холла, Шон все время говорил. Говорил и не мог оторвать глаз от Сондры. Никто ему не сказал, что в общежитии ребята и девочки будут жить рядом. Там, откуда он прибыл, такое считалось просто неслыханным. Только что, неожиданно узнав, что девушки будут жить в соседней комнате, он пришел в восторг. Еще бы, его соседка — как раз та красавица, о какой он мечтал!
Сондра не очень откровенничала с ним, но часто улыбалась, и на щеках ее появились милые ямочки. Шон поинтересовался, откуда она родом, и не мог поверить, что эта девушка с оливковым цветом лица и миндалевидными глазами всего лишь из города Финикс, что в штате Аризона. Сондра считала его приятным молодым человеком, достойным дружбы. Но не более того. Уж она позаботится о том, чтобы их отношения не зашли дальше дружбы.
«Вы ведете активную половую жизнь?» — спросил ее один из экзаменаторов прошлой осенью. Именно во время знакомства с анкетой и личного собеседования окончательно решалось, принимать ли ее в колледж. Сондра знала, что ребятам подобный вопрос никогда не задают. Только девушка могла создать проблемы, если начнет спать со всеми подряд. Она может забеременеть и бросить учебу, напрасно растратив время и деньги учебного заведения.
Сондра ответила правду: «Нет».
Но когда Сондре задали вопрос: «Вы принимаете противозачаточные средства?» — пришлось задуматься. Она ничего не принимала: в этом не было надобности. Но раз они хотели убедиться, что она одна из тех, кто отвечает за свою репродуктивную сферу, а следовательно, за свою судьбу, Сондра ответила: «Да». По сути, она не погрешила против истины, ибо воздержание — лучший контрацептив.
— Как тебе понравилось торжественное открытие учебного года? — спросил Шон, когда оба поднялись на второй этаж.
Сондра достала ключ от комнаты из стильной стеганой сумочки. Она должна была вселиться в общежитие еще вчера, но поздно выехала из Лос-Анджелеса — задержала вечеринка, которую неожиданно устроили друзья, — и прибыла только сегодня утром, как раз к началу учебного года.
— Немного удивило, что в колледже существуют правила ношения одежды, — ответила она, отперев дверь, и отошла в сторону, чтобы пропустить Шона с ношей. — Со школы мне не приходилось ломать голову над тем, что надеть.
Шон опустил три больших чемодана на пол, а маленькую косметичку поставил на кровать. Весь багаж был белого цвета и помечен золотыми инициалами Сондры.
— Как здорово! — Она прошла мимо Шона к окну, у которого стоял письменный стол. Как раз это она и надеялась увидеть: за пальмами и монтеррейскими соснами мелькнула тонкая голубая полоса океана.
Прожив двадцать два года в окруженной сушей Аризоне, Сондра подала заявления в медицинские колледжи, которые находились у океана или рек, чтобы водный простор открывался перед глазами и постоянно напоминал, что по другую сторону лежит неведомая земля, новая земля, где много незнакомых людей, живущих своими обычаями и традициями. Эта terra incognita влекла Сондру Мэллоун с незапамятных времен. Очень скоро, когда закончится учеба и Сондра получит медицинскую степень, она отправится туда, в большой мир…
«Почему вы хотите стать врачом?» — спросил ее прошлой осенью экзаменатор.
Сондра ожидала этого вопроса. Наставник из университета Аризоны готовил ее к этому интервью и объяснял, какие ответы желают услышать экзаменаторы. «Не говорите им, что собираетесь стать врачом ради того, чтобы помогать людям, — советовал ей наставник. — Они этого терпеть не могут. Во-первых, это звучит фальшиво. Во-вторых, такой ответ неоригинален. И, наконец, они отлично знают, что лишь немногие поступают в медицинские колледжи из чисто альтруистических соображений. Экзаменаторы хотят услышать честный ответ, созревший в вашей голове. Скажите им, что вам нужна гарантированная работа, скажите, что вами движут научные интересы в области искоренения болезней. Но только не говорите, что вы хотите помогать людям».
Сондра ответила спокойно и твердо: «Потому что я хочу помогать людям». И шесть экзаменаторов убедились, что она говорит серьезно, — такая неколебимая решимость светилась в янтарных глазах — больших, миндалевидных, глядевших смело, пристально и, казалось, совсем не моргая.
У Сондры были причины так говорить, но она не хотела вдаваться в подробности. Желание помочь тем людям, которые дали ей жизнь, кем бы они ни были, не представляло интереса для шестерки экзаменаторов. Достаточно, что она это чувствовала, что это придавало ей силы, вселяло в нее уверенность и сделало ее жизнь осмысленной. Сондра не знала, ни кто ее родители, ни почему они отказались от нее, но по ее смуглой коже и прямым шелковистым волосам черного цвета, ниспадавшим на спину, по длинным рукам и ногам, по широким плечам было видно, откуда родом половина ее предков. Как только Сондра нашла документы о своем удочерении и узнала, что она в действительности не дочь богатого бизнесмена из Финикса, а ребенок, появление которого связано с неведомой трагедией, она словно услышала зов далеких предков. «Я не хочу работать в провинциальном госпитале, — заявила она приемным отцу и матери. — Ради них я обязана отправиться туда, где во мне нуждаются».
— Как хорошо, что у тебя есть машина, — сказал Шон, стоявший позади нее.
Сондра обернулась и улыбнулась ему. Шон облокотился о дверной косяк и засунул руки в карманы джинсов.
— Я и раньше слышал, что Лос-Анджелес — огромный город, — усмехнулся он, — но к такому оказался не готов. Я здесь уже четыре дня и все еще не могу понять, как тут люди передвигаются!
Сондра широко улыбнулась:
— Можешь брать мою машину в любое время, когда она тебе понадобится.
Шон уставился на нее, слегка опешив.
— Спасибо…
Рут Шапиро в белых «ливайсах» и черном свитере с воротником «хомут» бежала по выложенной каменными плитами дорожке, что вела к административному зданию. В первый день учебного года не хватало времени всюду успеть, и она знала, у кассы выстроится длинная очередь.
С ее короткими ногами и склонностью к полноте пришлось не на шутку напрячься. Все это напоминало Рут соревнования по бегу, в которых она когда-то участвовала.
Ей тогда было десять лет. Пухленькая малышка с каштановыми волосами, тяжело дыша, бежала по слякотной дорожке вокруг средней школы Сиэтла. Отчаянное желание победить и обрадовать папочку придавало силы нескладному телу. Рут обязательно надо было завоевать этот приз, принести его домой в подарок отцу, чтобы доказать, что тот ошибается, что она все-таки способна хоть чего-то добиться. Сердце десятилетней девочки колотилось, короткие ножки преодолевали один круг за другим. Шел мелкий дождик, за ней наблюдала горстка зрителей, которые не поленились прийти. Показалась финишная ленточка, и Рут добежал до нее — не первой и не второй, а третьей, но это не имело значения, ибо и за третье место полагался приз — большая красивая коробка с дорогой акварелью, которую Рут всю дорогу домой прижимала к груди, не обращая внимания на нудный дождик. Когда отец пришел домой из больницы, она робко положила коробку с акварелью ему на колени, словно дары Юпитера. И тут впервые, самый первый раз за всю ее жизнь, отец возгордился ею.
Не так уж плохо завоевать восхищение и расположение отца, который десять лет не мог смириться с тем, что она родилась девочкой. Доктор Майк Шапиро водрузил коробку с акварелью на каминную полку, где все время стояли награды и фотографии троих братьев Рут и несколько дней подряд исправно показывал приз всем гостям, приговаривая: «Вы ни за что не поверите, но наша маленькая толстушка Рут выиграла это на соревнованиях по бегу!»
Шесть головокружительных дней Рут наслаждалась гордостью отца, думая, что отныне все пойдет как по маслу: к ней не будут придираться, на нее не станут бросать разочарованные взгляды. Но однажды за обедом отец как бы невзначай спросил: «Кстати, Рут, сколько детей участвовало в том забеге?»
Это был ужасный день, когда ее недолгая слава окончательно лопнула как мыльный пузырь; положение уже нельзя было спасти, когда она «раскололась»: «Трое». Отец смеялся дольше и громче, чем до и после этого события. Тот эпизод пополнил копилку семейных шуток, которые каждый год снова и снова пересказывались, причем каждый раз, как впервые, отец долго и громко смеялся.
— Ай! — вскрикнула она, подпрыгнув на одной ноге, и опустилась на траву. В босоножку попал камушек и больно уколол пятку.
Вчера отец поехал в аэропорт проводить ее. Для Рут это была полная неожиданность. Она думала, что ее проводит только мама, и они поцелуются, обнимутся и распрощаются на целый год. Но отец удивил ее, приехав на машине. Рут пережила тревожное мгновение, подумав, что, возможно, наступит долгожданное примирение. Но она еще раз обманулась в своих ожиданиях. Отец помог донести дочери сумки, проводил ее к выходу на летное поле, затем задержался ровно настолько, насколько требовалось, чтобы пожать ей руку и сказать: «Руг, даю тебе время до Рождества, и тогда ты убедишься, что я был прав».
Рождество… До него оставалось каких-то четыре месяца. И тогда она увидит, как сбудется зловещее предсказание доктора Майка Шапиро. «Медицинский колледж! — воскликнул он в прошлом году. — Хочешь учиться в медицинском колледже? Рути, какая же ты мечтательница! Не рискуй и берись за то, что тебе по силам. Людей, которые хотят взлететь слишком высоко, ждет долгое падение вниз, а ты ведь знаешь, как на тебя действует неудача. Ты никогда не умела достойно проигрывать, Рути. Думаешь, медицинский колледж — пустячное дело? А впрочем, стоит ли слушать меня, ведь я “всего лишь” врач, что я в этом смыслю? Так что иди вперед и дерзай. Но имей в виду, что впереди тебя ждут нелегкие деньки».
Это было несправедливо. Отец никогда так не разговаривал ни с Джошуа, ни с Максом. Он никогда не пытался отбить у сыновей охоту делать то, что они задумали. Даже Джудит, младшую сестру Рут, он воодушевлял шагать через тернии к звездам. «Папа почему ты так плохо ко мне относишься? Почему ты меня не любишь?»
К тому времени, когда Рут снова вскочила на ноги и собирала вещи, высыпавшиеся на траву из кожаной сумочки, колокол на башне пробил перерыв на обед. Рут тихо выругалась: в кассе перерыв длится с двенадцати до часу.
Мики Лонг вышла на улицу через застекленные двери Мансанитас-Холла. Стоял благоухающий сентябрьский день. Она остановилась, огляделась и снова начала изучать карту расположения колледжа, чтобы определить место, где находилась.
Мансанитас-Холл был уже пятым зданием, в которое она заходила после того, как утром покинула амфитеатр, и до сих пор ее поиски ни к чему не привели. Территория этого колледжа не была большой, впереди осталось не так много зданий. И если росшее внутри подозрение окажется верным, Мики Лонг очень расстроится. Поэтому она пошла по выложенной каменными плитами дорожке в сторону Энсинитас-Холла — длинного низкого здания в испанском стиле, где студенты развлекались и собирались на общественные мероприятия. Мики начинала впадать в панику.
Когда мисс Лонг торопливо проходила мимо колокольни, ей пришло в голову, что это странный колледж — совсем не такой, к какому она привыкла. Где карточные столики и плакаты, призывающие людей вступить в Студенческий комитет ненасильственных действий[4] или Конгресс расового равенства? Где листовки, дворовые ораторы, агитаторы? Где Вьетнам, Черная сила[5] и свобода слова? Мики померещилось, будто она прошла сквозь портал времени и очутилась в прошлом, в сонных пятидесятых, когда студенты колледжей еще обращались к преподавателям исключительно «сэр». Кастильо был красивым колледжем — аккуратным, элегантным; здесь царило буйство красок, повсюду глаз радовали любовно ухоженные клумбы, изумрудные лужайки, дорожки из каменных плит, испанские кафельные фонтаны, белые здания в стиле асьенд, мавританские арки и крыши из красной черепицы. В старом колледже царила атмосфера давно забытых дней; богатый колледж, где все пропиталось консерватизмом.
Как раз это сейчас беспокоило Мики Лонг: в колледже было слишком спокойно. Как он непохож на тот, который она только что окончила, — колледж Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, где ребята спалили Бэнк оф Америка. Как же ей затеряться в этом сонном царстве? Где ее прикрытие, толпы, велосипедисты, парочки, страстно обнимающиеся на траве? Где гитаристы, попрошайки, семинары, проходящие под деревьями. Словом, где та среда, в которой она сможет раствориться и стать невидимкой? Увы! Когда Мики подала заявление в Кастильо, она понятия не имела, что здесь царит такое спокойствие, аккуратность и порядок. Она будет выделяться, все тут же заметят ее!
«Правильно ли я поступила, приехав сюда?»
Наконец Мики нашла то, что искала. Женскую уборную. Она устремилась к раковине, словно странник в пустыне бросается к оазису.
Первые дни в незнакомом месте для Мики всегда были сущим мучением. Пока новые товарищи не привыкали к ее внешности, ей приходилось терпеть удивленные взгляды, в которых сквозило откровенное любопытство, затем проблеск жалости и, наконец, смущение от того, что она поймала их пристальный взор, после чего все напрасно делали вид, будто ничего не заметили. Из-за этого Мики Лонг всегда ходила в чем попало, пытаясь скрыться за неброскими серыми и желтовато-коричневыми цветами, чтобы стать незаметной. Лучшим укрытием для нее были многолюдные места.
Мики приподняла с одной стороны лица прядь шелковистых светлых волос, открыла тюбик с тональным кремом и совершила обычный ритуал. Когда с этим было покончено и Мики Лонг начесала волосы на щеки, нанесла на губы тонкий слой персиковой помады. Она любила макияж и жалела, что не может носить такой, как у других девушек, — яркий и дерзкий, привлекающий внимание. Мики Лонг меньше всего хотела привлечь внимание к своему лицу.
Она вышла из Энсинитас-Холла и снова сверилась с картой колледжа. Неужели во всем колледже только одна женская уборная! Решив пожертвовать обедом за общим столом ради того, чтобы выявить все женские уборные и нанести их на карту, Мики Лонг направилась в сторону океана, где на отвесных скалах расположился Родригес-Холл.
Сондра все еще стояла в открытых дверях своей комнаты и смеялась вместе с Шоном, когда увидела студентку, идущую по коридору. На ней было платье цвета полевой мышки, к груди она прижимала, словно щит, большую соломенную сумку; кусочек лица, который выглядывал из-под ниспадавших волнами волос цвета грейпфрута, покрывал густой румянец.
— Привет, — сказала Сондра, когда девушка подошла ближе. Тут она заметила удивительную вещь — румянец покрывал лишь одну щеку незнакомки. — Меня зовут Сондра Мэллоун.
Сондра протянула руку.
— Привет, — ответила Мики, нерешительно протягивая руку, которую Сондра крепко пожала. — Я Мики Лонг.
— А это — Шон из соседней комнаты.
Шон недоуменно взглянул на Мики и, немного смутившись, отвел глаза.
Грациозным движением рук отбросив черные волосы с плеч, Сондра сказала:
— Похоже, я вселилась сюда последней. Шон был так добр, что помог мне внести сумки. Они такие тяжелые, что подозреваю, не упаковала ли я кухонную раковину, когда собирала вещи!
Мики нерешительно стояла в коридоре, часто поднося руку к щеке и проверяя, прикрыто ли ее родимое пятно. Воцарилось неловкое молчание, и в коридоре слышались лишь приглушенные голоса, доносившиеся из-за закрытых дверей.
— Думаю, нам пора готовиться к чаепитию. Правда, Мики?
Мики с облегчением кивнула и повернулась к двери своей комнаты. Как только она вошла, Шон пробормотал:
— Бедняжка! Я думал, что такие вещи в наши дни излечимы.
Шон что-то говорил о колледже и разных сплетнях о Кастильо, но Сондра его не слушала. Она думала о Мики Лонг, о том, какой странной и робкой была эта девушка, собиравшаяся стать врачом. Как тяжело ей скрывать лицо под волосами! Коснувшись тонкой рукой локтя Шона, Сондра прервала его тираду:
— Девушкам пора собираться на чаепитие, которое устраивает жена декана Хоскинса. Мне надо переодеться.
Шон бросил на нее взгляд, красноречиво говоривший, что переодеваться вовсе не надо, поскольку она и так кажется ему великолепной. Он отошел от двери и вытащил руки из карманов:
— После ужина в общей столовой устраивается вечеринка. Ты придешь?
Сондра рассмеялась и покачала головой:
— Я приехала из Финикса и провела за рулем почти всю ночь. К восьми часам я уже выключу свет!
Шон не собирался уходить. Он с минуту глазел на нее сверху вниз, в его голубых глазах явно читался знакомый намек. Затем тихо сказал:
— Если потребуется моя помощь, я в двести третьей.
Она смотрела ему вслед — приятный, подтянутый молодой человек, говоривший с едва заметным акцентом жителя гор. Затем Сондра взглянула в сторону двери, за которой скрылась Мики. После некоторого раздумья она подошла и постучала.
Дверь приоткрылась, и на девушку уставилась пара робких зеленых глаз.
— Это всего лишь я, — весело сказала Сондра. — Мне просто хотелось узнать, что ты собираешься надеть на чаепитие, которое устраивает миссис Хоскинс. Я совсем не знаю, в чем идти.
Широко раскрыв дверь, Мики скептически взглянула на Сондру и сказала:
— Наверно, ты шутишь. Можешь идти прямо в этой одежде.
Сондра посмотрела на себя. На ней была та же одежда, что и во время торжественного открытия учебного года: мини-платье из кремового муслина в мелкий белый горошек без рукавов, модные туфли-лодочки на ремешке. Это был популярный туалет, но очень мало женщин умели носить его грациозно. Однако на загорелой Сондре, обладавшей стройными ногами, такой простой наряд смотрелся сногсшибательно.
— У меня нет ничего особенно модного, — сказала Мики, и ее рука тут же взметнулась к краю волос.
Сондра поняла значение этого движения — Мики хотела скрыть родимое пятно и нанесла на лицо ужасно толстый слой тона, да еще начесала волосы цвета кукурузного початка на одну щеку, как актриса Вероника Лейк. Сондра подумала, что попытки Мики скрыть огромное сине-красное пятно на щеке в самом деле лишь привлекают к нему внимание. И тут ей пришло в голову, что с такими красивыми золотыми волосами и зелеными глазами Мики Лонг гораздо лучше подойдут различные оттенки голубого цвета вместо этого грязновато-коричневого облачения.
— Давай посмотрим, что у тебя есть, — сказала Сондра.
Поделиться книгой: