Помоги проекту - поделись книгой:
– Виктор, вам надо успокоиться.
– Я что, никто?!
– Я позвоню Лене.
– Я что, пустое место?! Я для вас – пустое место?!
– Да оставьте вы меня в покое! – истерически выкрикнула Алиса Астахова. – Что вы ко мне привязались! Я сказала: мне не до ваших финансовых проблем сейчас! Вы там что-то напортачили, нахватали долгов, так и выкручивайтесь сами!
Виктор Ларионов несколько секунд созерцал ее бледное, искаженное гримасой лицо. Затем молча взял с кресла папку с документами. И пошел в прихожую.
Он уже закрывал за собой массивную дверь, когда услышал голос Алисы:
– Я позвоню вашей жене.
Глава 17
Трамвай «двадцатка»
Водитель трамвая двадцатого маршрута Эльвира Печенкина открыла двери на выход под бубнеж робота: «Остановка «Андроньевская площадь». Граждане пассажиры, своевременно оплачивайте свой проезд. Напоминаем вам, что штраф за безбилетный проезд составляет…»
Трамвай «двадцатка» – старый, потрепанный, сине-голубой – медлил на остановке. За окнами лил сильный дождь. Он начался около семи вечера, когда уже совсем стемнело. А сейчас половина двенадцатого, а дождь как лил, так и льет.
Эльвира Печенкина работала водителем трамвая всего три года. До этого она водила автобус в родной Тверской области. Но там сократили автопарк, оставили в основном шоферюг-мужиков, а женщин уволили. И Эльвира по совету троюродной тетки, давно перебравшейся в Москву, тоже отправилась в столицу и сначала устроилась в трамвайно-ремонтные мастерские. Там работала эта самая тетка. После года вкалывания в ремонтном цехе Эльвира пошла на стажировку для водителей трамваев.
Москва ей не нравилась – то ли дело родная Тверь! Леса, грибы, зимой снега полно. Тишина. А Москва – это пробки и суета. И надутые все, слова доброго ни от кого не дождешься. Тетка вот, например, сразу заявила: «Насчет того, чтобы жить у меня на квартире, даже не надейся». Пришлось угол снимать в квартире на шестерых.
Трамвай тоже не пришелся Эльвире по душе. Тупая механика. Идет только по рельсам. То ли дело автобус или тачка! Тачки в Москве богатые, прямо загляденье. Но водилы наглые. Иной бросит свой внедорожник прямо на трамвайных путях, включит аварийку и завьется часа на два. А трамвай стоит. А за ним и другие трамваи стоят. Пассажиры орут, нервничают. А что водитель трамвая может сделать?
«Двадцатка» как маршрут – так себе. Вроде и ничего. Но есть одно место, и оно как раз недалече… Так вот его опытные водители трамваев, кто давно в Москве, не любят.
Эльвира Печенкина закрыла задние двери, оставила открытой лишь переднюю, у турникета, и медлила пускаться дальше в путь. Трамвай стоял на остановке «Андроньевская площадь».
Чего только ни поют, ни болтают, насосавшись дешевой водки и деревенского самогона на родственно-производственных посиделках, таких, как устраивает у себя дома ее тетя Маня! Она мужа схоронила, сына женила, живет с девяностолетним отцом и как вдова не любит скучать. Заглядывают к ней на огонек и подруги из мастерских, и ребята из трамвайного депо. Гуляют шумно и весело, несмотря на кризис. Такими вот прибаутками сыплют:
Приняв на грудь, начинают вспоминать разные случаи: и про аварии, и про дебоширов-пассажиров, и про
И когда речь заходит об этом, как раз вспоминают двадцатый маршрут. Рассказывают всегда одно и то же:
Вот что болтали досужие языки, развязанные водкой на домашних посиделках тети Мани. Эльвира Печенкина слушала. Как не слушать, когда каждый день ты сама эту чертову «двадцатку» водишь!
Россказни сводились к одному: то был обычный зимний вечер, когда темнеет рано. День выходной. А в эти дни на отрезке между Андроньевской площадью и Лефортово пассажиров мало. Ночью же трамваи идут совсем пустые. И Клава Пересудова вела свой трамвай от Андроньевской площади к Волочаевской улице. И так вышло, что на электроподстанции возникли неполадки, выбило все. Ток пропал.
И трамвай Клавы Пересудовой встал посреди Андроньевского проезда, не доезжая Гжельского переулка. Встал рядом с домом на углу Безымянного переулка.
А дом пустой, нежилой, старый.
А тьма кромешная в этой «кишке», как называли водители трамваев Андроньевский проезд, когда все фонари отключаются.
И вот, говорят, Клава Пересудова, глянув в сторону темных окон нежилого дома, узрела огонек. Утлый, мерцающий, гнилой какой-то огонек. Он плыл в сторону окна из глубины дома.
Клава Пересудова вроде как и глаз не могла от него отвести – пялилась через стекло водительской кабины. А огонек все мерцал, мерцал, словно гипнотизировал.
А потом потух.
Она очутилась в кромешной тьме.
Потеряла счет времени.
И вдруг…
Огонек вспыхнул снова, словно там, в доме, к окну поднесли свечу или фонарь. И на фоне этого мертвого света Клава Пересудова увидела лицо.
Словно маска из белой бумаги… Нет, это белая кожа…
Вот кожа лопнула и брызнул гной. Земля посыпалась. И наружу полезли черви.
Пустые глазницы налились желтым голодным светом.
Лицо прилипло к стеклу. Тварь… Эта мертвая тварь ощерила пасть…
И стекло покрылось сетью трещин, как паутиной, – вот-вот вылетит, и тогда…
На посиделках рассказывали, что приехавшие рабочие аварийки нашли водителя трамвая Клаву Пересудову в состоянии умоисступления. Она плакала, кричала и наотрез отказывалась открыть дверь водительской кабины. И только доктору в сумасшедшем доме она якобы рассказала о том, что увидела в ту ночь в этом чертовом месте.
Девяностолетний отец тети Мани на таких посиделках обычно к этой истории про маршрут двадцатого трамвая добавлял свое.
Мол, он еще пацаном в тридцатых на кухне в коммуналке слыхал, что дом тот принадлежал купцу, замешанному в темных делах. Купец, мол, владел мыловаренной фабрикой – ну, той, что в Безымянном. А хотел он сделать духи-одеколон и за это продал душу дьяволу. Но духи-одеколон так и не вышли у него. А вот дьявол с него получил все сполна.
Об этом шушукались староверы, жившие в окрестных переулках в мещанских деревянных домах. Дома те в тридцатых, когда строили дом культуры завода «Серп и Молот», все сломали, а староверов сослали на Соловки.
Эльвира Печенкина, девушка современная, любившая слушать Земфиру и группу «Сплин», таким разговорам, конечно, не верила.
Но перспектива оказаться в
И вот – как назло. Ее смена. Ночь – половина двенадцатого. Дождь как из ведра. Фонари, правда, горят.
Она закрыла двери и тронула трамвай с места. Следующая остановка – Андроньевский монастырь, музей.
В зеркало заднего вида она наблюдала пустой салон. Ни единого пассажира. В музей-монастырь по ночам никто не ездит. Дальше – мертвые места, Андронье, эти переулки, где ничего нет, кроме заброшенных цехов промзоны. Затем пустой, как мертвые соты, дворец культуры «Серпа», обнесенный забором, заброшенный, разрушающийся. Спальный анклав Волочаевской улицы – вот там сердце отдохнет и успокоится. Там обычный кусок городского пейзажа: дома, светофоры, там кладут этот чертов новый бордюр для тротуара, а значит, и ночью работают люди.
Трамвай медленно полз к Андроньевскому монастырю. Подсвеченный с разных сторон, тот походил на малоаппетитного вида белый расписной пряник. Дождь барабанил по стеклу. По мостовой струились потоки воды.
Остановка – монастырь. Следующая остановка – Андроньевский проезд. По требованию.
Да уж, по требованию. Но пассажиров нет, и она это место просто проскочит на большой скорости.
Там спуск с горы и вираж в сторону моста с железнодорожными путями. Эльвира закрыла двери. И повела свой трамвай двадцатый номер вперед.
Трамвай полз в горку, постепенно набирая скорость. Мимо проплывала белая монастырская стена. Потеки дождя оставляли на ней уродливые разводы, словно стригущий лишай разъедал беленый пряник.
Вот в свете фонаря появились черные железные ворота в язвах ржавчины, мокрые кусты, фасад часовни, крашенной облезлой охрой, но тут же всю эту картину заслонили деревья, и трамвай оказался на вершине холма.
Эльвире Печенкиной на миг показалось, что трамвай, ее «двадцатка», набрал в свои стальные легкие мокрого влажного воздуха, а затем ринулся по спуску вниз, потому что она убрала все ограничения скорости. Машины тоже любят свободу. Трамваи спят и грезят в своих отстойниках о том, как они превращаются в самолеты.
Вон тот старый дом там, в низине, где рельсы делают поворот в сторону мрачной арки железнодорожного моста. Там темно, потому что уличные фонари направлены на эту арку. А дом как стоял пустой и заброшенный, так и стоит. Крышу только на нем обновили. И все стекла в окнах целы, нет ни одного ни выбитого, ни треснувшего.
И, конечно же, все это – неправда. Не существовало на свете никакой Клавы Пересудовой, угодившей в одну ночь в сумасшедший дом от пережитого страха. А если и существовала, то она просто закосячила спайса в ту ночь, когда ток на линии вырубили, и видела глюки в наркоте.
Трамвай дрожал, его слегка мотало, колеса стучали по рельсам. Трамвай мчался вниз, вниз, вниз – вот сейчас вираж, и он нырнет под арку моста.
Но в этот миг Эльвира Печенкина узрела в свете трамвайных фар прямо по курсу на путях какую-то бесформенную кучу среди потоков дождевой воды.
Темная масса…
Что-то белое…
Лицо…
И нет никаких треснувших стекол, темных слепых окон, никаких преград, никакой защиты…
Все уже здесь – страшное, освободившееся из тлена заклятий.
Эльвира Печенкина, не помня себя, завизжала и налегла на тормоз.
Но было уже поздно. Трамвай «двадцатка» всем своим многотонным весом и силой инерции движения под уклон, скрежеща колесами, несся с горы, подминая под себя то, что лежало на рельсах.
Он протащил это по лужам, по выбоинам мостовой. А затем передние колеса выскочили из колеи, и трамвай остановился, стеная, дребезжа, кренясь набок.
Глава 18
Труп
Звонок дежурного ОВД «Таганский» застал лейтенанта Лужкова в постели. Он засыпал, проваливаясь в сон, как в теплый пух.
Около одиннадцати они с Тахирсултаном помыли отца в ванне, переодели в пижамную куртку. Лужков сам облачил отца в ночные памперсы и укрыл одеялом. Слащавая картинка получилась, благостная, семейная. Только вот лейтенант Лужков все никак не мог отвести глаз от шрамов на лбу старика – хирурги в госпитале у него в мозгах поковырялись на славу, извлекая пулю от наградного пистолета. Сколько времени он созерцал шрамы, а все никак свыкнуться с ними не мог. Не мог смириться с тем, что его отец стал таким.
Звонок по мобильному разбудил Лужкова в начале первого. Дежурный по отделу произнес: «Ваш участок Андроньевский проезд? Там дорожная авария с жертвой. ГИБДД уже на месте, эксперт тоже, следователь выезжает, и вы как участковый обязаны прибыть.
Лужков спросонья глянул в окно – дождь. Начал одеваться: джинсы, свитер, куртка, старые кроссовки. Тахирсултан тоже проснулся, спросил, что случилось. Лужков ответил – вызов, спи давай.
Он выпил на кухне холодного чаю, глотнул пару таблеток для поднятия тонуса. И вышел из дома на Валовую улицу, на Садовое кольцо, залитое огнями. Как хочешь, так и добирайся до Андронья. Он стал ловить частника, поймал, и они поехали по ночной Москве.
В этот момент лейтенант Лужков ничего такого не предполагал насчет этого вызова. Ну, авария… Хотя какая, к черту, авария там, в этом глухом месте, где транспорт ходит в час по чайной ложке? И что-то вообще многовато событий на этот утлый пятачок.
Они приблизились к месту происшествия со стороны Андроньевской площади. И первое, что увидел Лужков, так это скособоченный, явно сошедший с рельсов трамвай. На электронном табло его горел номер «двадцать». Тут же, перегораживая проезд, стояли две полицейские машины – ГИБДД и патрульная, на которой из ОВД приехал дежурный эксперт.
Двери трамвая были открыты настежь, и там кто-то взахлеб рыдал. Женский голос истерически повторял: «Я не видела… Остановка по требованию… Я как увидела, на тормоз сразу… Я думала, это оно, а это не оно вовсе…»
Лужков обогнул трамвай и подошел к полицейским. Двое из них вместе с экспертом осторожно вытаскивали из-под трамвая тело. Вокруг было по щиколотку воды.
Лужков увидел сначала ноги в темных мокрых облипших брюках и щегольские дорогие ботинки. Затем руку – манжет, рукав пиджака. Все мокрое и испачканное грязью.
– Под трамвай попал? Авария? – спросил он эксперта.
– Попасть-то попал. Только это не авария. – Эксперт вместе с гаишниками тянул тело.
Они, как муравьи под жука, ныряли под трамвай, пытаясь высвободить труп.
– Как это не авария? – Лужков смотрел на ботинки погибшего. Где-то он уже видел эти щегольские ботинки.
– Крови нет. – Эксперт пыхтел. – Сами посмотрите. Тут лужа крови должна быть по идее. А есть просто дождевая вода.
Они общими усилиями вытащили тело и уложили на парапет тротуара, где вода не скапливалась так, как на проезжей части.
– Смыло кровь, – предположил один из гаишников.
– А где вы видите тут водосток? – спросил эксперт. – Водостока нет. И крови нет. А у потерпевшего повреждена грудная клетка. Такие повреждения от колес трамвая и нет крови? Это возможно лишь в одном случае.
– В каком? – спросил Лужков, хотя знал ответ.
– Если он уже мертвый попал под трамвай. Причем был мертв уже некоторое время.
Лужков достал из кармана куртки фонарик и посветил в лицо мертвеца.
Этого человека он видел накануне. Он прибежал из офиса на крик той женщины, Алисы Астаховой. И тогда был одет не по погоде. Сейчас же на нем был пиджак в тон темным брюкам. Стильный, дорогой костюм. Лужков глядел на дорогие часы на запястье мертвеца. На его восковое лицо.
Об этом человеке еще до происшествия с укусом ему говорил представитель той фирмы, что владела цехом, где нашли старую могилу. По словам этого типа, Ларионов его фамилия, сама фирма принадлежала вот ему, этому покойнику.
– Пока будет проходить у нас как неопознанный, – подытожил сотрудник ГИБДД. – Сейчас его не обыщешь при таких повреждениях грудной клетки. Оставим обыск патологоанатомам и следователю.
– Я его знаю. Это Мельников Александр. – Лужков вспомнил фамилию, которую слышал от Ларионова. – У его фирмы офис тут и домовладения в Безымянном переулке.
– Не трамвай его задавил, – уверенно сказал эксперт, осматривая труп. – Понятно, что окончательный вывод за судебно-медицинской экспертизой, однако я уже сейчас уверен. Это не простое ДТП.
Он наклонился, приподнял голову трупа.
– Черепно-мозговая травма. Весь затылок разбит.
– Мог поскользнуться, – предположил Лужков.
– Мог и оступиться. – Эксперт ощупывал раны на голове Мельникова. – Дождемся результатов вскрытия.
Поделиться книгой: