Призрак Безымянного переулка

Мещерский не стал ныть и отказываться. Кротко сказал: хорошо, поинтересовался, какое кафе. Катя назвала «Кофеманию» рядом с Консерваторией на Никитской улице – как раз напротив Главка, жди меня там.

Она скоренько подтянула все хвосты перед отпуском, настрочила пару маленьких злых репортажей в интернет-версию «Криминального вестника Подмосковья». Позвонила своим информаторам, потом знакомым журналистам. Проглядела новости на планшете – нет никаких упоминаний о таинственной могиле. А вот репортажей о поимке и самоубийстве краснопрудского стрелка полно. Про искусанную женщиной другую женщину нигде никаких сообщений, никто ничего не слил в отдел происшествий.

Катя вспомнила, как они бежали в гору по Андроньевскому проезду, как светила луна над часовней. Как женщина обернулась, оскаливая зубы, демонстрируя окровавленный рот, и противный такой холодок снова дал о себе знать где-то внутри, рядом с желудком.

Чертовщина какая-то…

А кончилось ничем.

Психически больная. И ни у кого из соседей к ней никаких претензий. Словно и не было тех жутких укусов на руке.

В обеденный перерыв Катя вышла из Главка, пересекла улицу Никитскую и дошла до «Кофемании». Она любила это кафе. Там все знакомо: уютные столики, деревянные венские стулья, шум. Народа, как всегда, полно, несмотря на то, что цены кусаются.

Мещерский сидел в углу, на диванчике, за маленьким столиком. Увидел Катю в тренче и брюках в дверях – и тут же позвал официантку.

Они оба заказали кофе, Катя – капучино, Мещерский – эспрессо. Катя отметила, что после вчерашних ночных приключений Мещерский выглядит лучше. Он посвежел, побрился. Однако взгляд все равно какой-то рассеянный, уплывающий в печальные дали.

– Криминалисты, возможно, сегодня закончат работу в цехе, – объявила ему Катя. – Экспертиза займет несколько дней. Кое-что, конечно, по старым костям установят. Но это капля в море.

– Я пока тебя ждал, посмотрел в Интернете. – Мещерский достал айфон. – Мало информации. Фабрика «Театр-грим» прекратила свое существование в начале девяностых. До шестидесятых она носила название «Вторая мыловаренная». А до революции называлась «Товарищество провизора Костомарова». Вот, собственно, и все в Интернете по поводу самой фабрики. Я так понимаю, что с девяностых она представляла собой уже просто комплекс разрушающихся зданий, часть которых – архитектурные памятники. Дважды эта территория выставлялась на аукционы. Но ломать там подчистую нельзя, это исторический центр Москвы. А с точечной застройкой под жилые кварталы никто не хотел связываться, потому что там рядом огромная промзона «Серпа и Молота». С ней тоже никак вопрос не решается. Элитное жилье рядом с железной дорогой и сталелитейным заводом, превращенным в помойку, не построишь.

– Теперь, как видишь, у фабрики и всех этих зданий есть хозяева. – Катя вспомнила брюнета в белой рубашке по имени Александр Мельников и его компаньона Виктора Ларионова. – Только о замурованном склепе они ничего не знают. Это очевидно.

– Эксперты ваши обратили внимание на шурфы в полу и стенах, – Мещерский пил кофе. – Это дело рук нынешних владельцев. Они рабочих сверлить нанимали. А для чего – от этого вопроса тот тип с бумагами…

– Ларионов.

– Ну да, уклонился. Когда про клад в шутку сказали, лишь посмеялся.

– В старых зданиях всегда ищут клады, – заметила Катя. – Это такой общечеловеческий инстинкт. Уж точно они не склеп этот там искали.

– Не склеп, а что-то другое. И это тайна. Как ты вчера сказала – место, полное тайн?

– Я вчера очень испугалась там, когда это создание… эта Лиза…

– Я тоже себя не в своей тарелке почувствовал. – Мещерский вздохнул. – Меня ее дикая выходка тоже испугала, но больше поразила реакция жильцов.

– Что никто ничего? И нас, полицию, все потихоньку спровадили? А что мы могли в той ситуации сделать? Участковый этот, Лужков, и тот растерялся.

– Он не растерялся, – возразил Мещерский. – Я за ним наблюдал. Он насторожился. Я думаю, все это его заинтриговало не меньше, чем нас. И спорить готов, что мы еще его там, в этом Безымянном, увидим.

– Это же его участок, – кивнула Катя.

Они допили кофе, Мещерский расплатился, и они направились во двор Музея Востока, где Мещерский – мал да удал – держал свою машину на бесплатной музейной стоянке для сотрудников, хотя таковым не являлся. Эти маленькие хитрости москвичи начали применять в связи с платными парковками. У каждого имелся свой метод и свои тайные места, где можно было приткнуть машину, не опасаясь штрафа.

А затем поехали в Безымянный. И добрались до него очень быстро, без обычных пробок.

Патрульная полицейская машина возле прохода между зданиями, перегороженного лентой, на месте. В ней двое сотрудников ППС, участкового Лужкова нет. Катя отметила это для себя – наверное, Мещерский все же ошибся насчет повышенного интереса лейтенанта к происшествиям в Безымянном. Участковый, кажется, решил забить на все, раз нет официальной жалобы потерпевшей.

Эксперты-криминалисты в старом цехе трудились весьма энергично. Старший группы известил Катю о том, что к вечеру всю работу в подвале они закончат и «вот мой сотовый, если интересуют результаты, звоните уже в криминалистическую лабораторию».

Катя и Мещерский минут пять созерцали дыру, провал – все останки оттуда уже были убраны и запакованы, и теперь эксперты отрабатывали пол и стены склепа, искали с металлодетектором все, что могло сойти за улики.

Затем Катя и Мещерский вернулись в Безымянный. Небо хмурилось, все выглядело серым – и асфальт, и стены домов, словно в их кирпичи впитался туман.

Они прошли по переулку в сторону Золоторожского Вала, откуда въезжали и где Мещерский припарковался. И Катя в который раз подивилась, насколько этот конец переулка не похож на противоположный, упиравшийся в Андроньевский проезд.

В небольших двухэтажных особнячках, отреставрированных и покрашенных, угнездились магазин «Спорттовары», булочная с витриной, украшенной корзинками с багетами, магазинчик «Блошиный рынок» со стильной темной витриной, забитой старыми куклами, сидящими в кресле-качалке, на барабане и тайских столиках в форме раскрашенных деревянных слонов. А напротив, в доме, выкрашенном кармином, располагались паб с деревянными решетчатыми дверями ярко-алого цвета, кафе «Бисквит» и магазин «Винил». Он имел общую с кафе витрину. На тротуаре рядом с ней красовались шарики зеленого самшита в керамических вазах. Тут же на углу была оборудована стойка для велосипедов, где стояли три велосипеда и дорогой скутер.

Цивилизация и урбанизация заползала в переулок с этого конца. И все выглядело приветливым и современным, даже в хмурый осенний день. Но это была иллюзия.

Катя убедилась в этом, как только они открыли двери кафе. Все вроде бы прекрасно: аромат свежего кофе, ванили и сдобного теста. И за столиками – молодежь и офисные клерки из Золоторожского бизнес-центра, заглянувшие сюда перекусить. Но все такое маленькое, тесное.

Кафе буквально ютилось в загроможденном столиками пространстве, создавая ощущение, что прежде все было рассчитано на больший простор и большее количество гостей. А теперь кафе имело проход в стене, соединяющий его с магазином «Винил».

Магазин имел стильный минималистический дизайн. Отделка из светлого дерева. Книги «нон-фикшн», дорогие альбомы по искусству на стойках, журналы на иностранных языках и большая коллекция виниловых пластинок на стенде во всю стену. И при этом – никого, ни одного покупателя.

В углу скучал коричневый рояль. На полу из стильных досок «беленый дуб» – нераспакованные картонные контейнеры с книгами. За стойкой, обложенной, как в магазинах «Республика», всякой всячиной – от дорогих лакомств в пакетиках и коробочках до блокнотов и тетрадей арт-дизайна, – маялся ошалевший от безделья продавец. Он просветлел лицом, узрев Катю и Мещерского, входящих из кафе. И тут же поставил на старый проигрыватель времен семидесятых с прозрачной крышкой пластинку.

Луи Армстронг…

Катя не знала, чего им здесь искать, в этом «Виниле». А Мещерский тут же направился к стенду с пластинками. И Катя порадовалась – чем бы ни тешился, расследованием или музоном в стиле Курта Кобейна, – пускай. Это все в плюс. Это пилюля против меланхолии, окутавшей и это чудесное место.

Ее внимание привлекла полка с яркими коробочками, а над ней – фотографии. Им в этом магазине выделили специальную нишу. Коробочки старинного вида из раскрашенной жести, антикварные, что ли? Катя наклонилась: «мыло «хризантемы». На коробочке, поцарапанной и потрепанной временем, нарисована гейша в красно-черном кимоно. А на другой коробочке «мыло «Шираз», и там пухлая дама ангельского вида и розы, розы. Еще одну коробочку из жести украшал алый мак. Катя прочла стершуюся надпись «Мыло «Лауданум». И ниже, совсем мелким шрифтом, с «ятями»: «Товарищество пр… ра Костома…»

Она перевела взор на фотографии – явно увеличенные с обычных и вставленные в рамки из светлого дерева. На одной артист изображал мавра Отелло в гриме: лицо густо намазано черным, губы неестественной толщины выкрашены алой помадой. На плечах – золотой плащ, позади декорации. Катя решила, что это оперная постановка. Два других снимка были черно-белые, дореволюционные.

На том, что слева, в объектив нежно улыбалась женщина поразительной красоты и изящества в широкополой светлой шляпе, держащая в руках большую жестяную коробку с надписью, опять же с «ятями»: «Косметический набор. Фабрика «Товарищество провизора Костомарова».

Катя подумала – где-то она видела эту женщину, ее образ знаком.

– Это балерина Тамара Карсавина. Дягилевские сезоны в Париже. – Продавец понял ее интерес к снимку. – Она в десятых годах снялась для фабричной рекламы. А на том снимке – певец Большого театра Атлантов, это снимок семидесятых. Опера «Отелло», и он в гриме – продукции той же самой фабрики.

– А это что за барышни? – Катя указала на третий снимок.

На фото – две молодые дамы в темных платьях с отделкой начала прошлого века – брюнетка и светленькая. Светленькая сидит в кресле, а брюнетка стоит, положив руку ей на плечо. Обе тоненькие, затянутые в корсеты. У обеих весьма решительный и независимый вид. Обеих нельзя назвать красавицами, но барышни симпатичные. Светленькая круглолицая и курносая, а брюнетка большеглазая, с этакой пикантной «цыганщиной» в облике.

– Это родственница хозяйки с подругой, – сообщил продавец. – Предки, одним словом.

– Какой хозяйки? – спросил Мещерский, отрываясь от винила.

– Нашей. Владелицы кафе и магазинов. – Продавец кивнул на улицу.

Катя внимательно пригляделась к снимку. Мещерский тоже подошел. В облике брюнетки очень смутно угадывались черты одной из участниц вчерашней драмы с укусом.

– Стильные фотки, мне нравятся. – Молодой продавец улыбался, он не прочь был поболтать, явно от скуки. – Две знаменитости. А третий снимок тоже примечательный.

– Чем же он примечателен? – спросил Мещерский.

– Вроде какая-то старая история с загадочной смертью. Вы знаете, что тут в переулке на бывшей фабрике скелеты нашли? – Он вышел из-за стойки. – Говорят, там уйма народа, и все убитые. Вот так – не знаем, по каким костям ходим. Мы туда с барменом из паба ходили, хотели глянуть, так менты нас в цех не пустили.

– Эксперты там сегодня все закончат. Сможете потом, позже сходить место посмотреть, – просветил его Мещерский. – Сейчас у полиции просто много работы. А завтра станет в вашем переулке опять тихо-спокойно.

Как же он ошибался в своем утверждении!

Глава 15

Тайны множатся

Относительно участкового Катя тоже ошиблась – лейтенант Дмитрий Лужков отнюдь не забил на ночное происшествие в Безымянном переулке.

Утром он отправился в Таганский ОВД и там, в кабинете охраны общественного порядка, нашел компьютер, подключенный к локальной информационной сети, объединяющей банки данных МВД. Ему хотелось узнать, не случались ли в Безымянном раньше подобные случаи нападения на людей с укусами.

Он ввел пароль, получил доступ к системе. И затем набрал поисковый ввод: имя Елизавета Апостолова, еще одно имя Тамара Николаевна Апостолова и адрес – Безымянный переулок, номер дома. Все это еще вчера он записал для себя как исходную информацию.

Компьютер обработал запрос и выдал результат – номер оперативно-поискового и уголовного дела. Больше никакой информации в банке данных на эти имена и адрес не существовало, и не было никакого краткого дайджеста, о чем идет речь.

Участковый Лужков посмотрел на дату возбуждения уголовного дела – ого, более чем двадцатилетняя давность! В электронной версии банка данных сведений о делах такой давности нет, надо обращаться в архив и поднимать материалы ОРД и уголовного дела уже там.

Он глянул, кто возбуждал дело – прокуратура Таганского района, а оперативно-розыскное дело вела Петровка.

Лужков досадовал, что ему не к кому обратиться за устной информацией – как новичок никого из старых работников здешнего ОВД он не знал. В домовой книге он также не нашел никаких записей.

Лужков уже было хотел выйти из программы и отключить компьютер, как вдруг его внимание привлекла строка наверху экрана.

Это было название файла, куда он вошел по своему поисковому запросу с именем и адресом Елизаветы Апостоловой.

Логично было бы предположить, что файл носит название «Причинение телесных повреждений». Именно эту категорию подразумевал Лужков, когда обращался с запросом.

Но нет, файл банка данных звучал по-иному: «Дела о пропаже детей».

Лейтенант записал для себя в блокнот и это. О чем вообще идет речь?

Он вышел из системы, отключил компьютер, достал свой собственный ноутбук. И начал писать запрос в архив Петровки, чтобы просмотреть материалы дел, давно положенных на полку.

Глава 16

Компаньоны

– В этом месяце у меня платежи в трех банках. В одном я уже просрочил. Знаешь, какие там суммы? Нет, вы знаете, какие там суммы?

Виктор Ларионов старался говорить спокойно и тихо, но это у него получалось скверно. Он боялся сорваться на крик. А кричать здесь, перед ней, он считал ниже своего достоинства.

Алиса Астахова – та самая брюнетка, укушенная в руку – невежливо стояла к нему спиной, глядя в окно. Она наблюдала, как из прохода между зданиями появляются эксперты-криминалисты и помогающие им патрульные – тащат тяжелые металлические софиты, мотки кабеля, картонные коробки, чемоданы с оборудованием и укладывают все это в два синих фургона с надписью «Экспертно-криминалистическая служба».

Закончив работы по осмотру места и эксгумации останков, полиция покидала фабрику и Безымянный переулок. И Алиса Астахова наблюдала за этим процессом с повышенным и даже каким-то болезненным вниманием.

Виктор Ларионов пришел к ней домой, в ее квартиру – ту, что она купила для себя в этом доме, знакомом ей с самого детства. После ночного происшествия Алиса не вышла на работу, отменила назначенную встречу с арендаторами магазина «Спорттовары». Она позвонила жене Ларионова Елене – Леночке – утром и сказала, что останется дома, потому что ей нездоровится.

Выглядела она и правда неважно: непричесанная, лицо бледное, ни кровинки, ни какой-либо косметики на нем. Рука от плеча до запястья в бинтах. Алиса куталась в шерстяной кардиган. Ее лихорадило. Когда она открыла дверь Виктору Ларионову, тот увидел, что она не в лучшей форме: взгляд темных глаз неподвижен и словно сосредоточен на одной точке. И точка эта где-то глубоко-глубоко внутри, на самом дне.

Ларионов в тот же миг раздул ноздри, стремясь учуять, не пахнет ли от его компаньона вином (порой бывало), но на этот раз алкоголя он не обнаружил.

Для приличия Ларионов все же спросил: «Алиса, как ты чувствуешь себя? Может, я не вовремя?»

Но она молча пропустила его в свою огромную квартиру, перепланированную из старой фабричной коммуналки и до сих пор еще почти совсем лишенную мебели.

И вот он начал излагать ей дело, по которому явился, несмотря на ее нездоровье. Излагал больше четверти часа. Но она его не слушала. Все пялилась в окно, как неживая, туда, где находился старый фабричный цех, заслоненный домами.

– По кредитам я обязан платить. Ты же это понимаешь, Алиса. И Мельников тоже должен это понять. А вместо того, чтобы войти в мое положение, он тоже требует с меня платеж к погашению!

Алиса не отвечала. Подняла руку и провела кончиками пальцев по своим бинтам под шерстью кардигана. Легонько так, словно ощупала, как слепая.

– Это разбой среди бела дня! – Виктор Ларионов побагровел. – Это рэкет вместе с бандитизмом! Он чего добивается? Я не понимаю, чего Мельников сейчас от меня добивается? Чтобы я по миру пошел, разорился к чертям? А что будет тогда с компанией? С нашей фирмой? Со всем этим. – Он кивнул в сторону окна, домов Безымянного. – Мы же все вместе тут начинали и делали. Мы строили совместные планы. Мы совладельцы и компаньоны.

– Это Мельников и я совладельцы, – возразила Алиса.

– Ладно, пусть так. Но я сюда тоже свои деньги вложил.

– То, что мы все вложили, сейчас не приносит дохода.

– Вот именно. – Ларионов шагнул к ней. – И в такое время убытков и потерь Мельников затевает эту внутреннюю свару!

– Он давал тебе… вам в долг, настало время возвращать.

– Да я что, отказываюсь? Я лишь прошу отсрочки на три месяца. Я должен сейчас банкам, много должен. Если я сейчас им не заплачу, то лишусь всего. А если заплачу Мельникову, то уже не смогу заплатить банкам и опять же лишусь всего. И это все, все наши инвестиции в фабрику тоже пострадают!

– Знаете, Виктор, – Алиса обернулась, – у меня сейчас нет сил спорить с вами.

Она с «ты» перешла на «вы», и это что-то означало.

– Да я ничего не прошу, кроме того, чтобы вы поговорили с Мельниковым. Он вас послушает. Вы можете на него повлиять, уговорить его, чтобы он не вел со мной себя как рэкетир, чтобы дал отсрочку платежа.

– Это ваши с ним дела. Я никогда в это не вникала.

– Да тут разорится все к чертям! – повысил голос Ларионов. – Мы и так разоряемся. С каждым днем, с каждым месяцем мы разоряемся! Они разоряют нас – бизнес, всех подчистую, торговцев, туроператоров, банковский сектор. Алиса, очнитесь, посмотрите, что творится кругом. Как Москва стала жить. Они разоряют нас, эти приблудные хамы, явившиеся неизвестно откуда, со своей вонючей периферии! Я все тот фильм вспоминаю – «Левиафан». Он не только правдивый, но и пророческий. Вот именно – провидческий, потому они тогда все так и окрысились на него, начали писать пасквили и доносы. Они давят и разоряют нас, изничтожают на корню. И скоро мы все, как тот несчастный мужик, будем сидеть даже не у разбитого корыта, а у кучи обглоданных костей, у остова нашего Левиафана, и драться между собой за эти кости!

– Мне нет дела до какого-то фильма.

– И мне не было дела, пока меня вот так не приперло! – Виктор Ларионов черкнул ребром ладони по горлу. – Вот так, Алиса! И вместо того, чтобы поддержать друг друга в такой час, мы, компаньоны, люди одного круга, потомственные москвичи, начинаем сводить друг с другом счеты, начинаем требовать какие-то деньги, платежи! Начинаем грызться между собой и требовать невозможного!

– Я сейчас ничего не могу. – Алиса говорила совсем тихо. – Мне сейчас плохо… Мне не до вас и…

– Поговорите с Мельниковым, пусть отсрочит мой платеж.

– Разбирайтесь сами.

– Я умоляю вас, велите Мельникову дать мне отсрочку, только вас он слушает!

– Я… Ну, хорошо, я позвоню Лене, мы поговорим. Потом.

– Почему жене позвоните, а не хотите решить все со мной? – Ларионов спросил это вежливо, но было видно, что вежливость дается ему с трудом. – Почему с женой станете говорить, а не со мной? О таких важных вещах, как деньги, финансы? Я что, никто?