Кровавый век

Но все это, а в первую очередь «цивилизационный разлом» и турецкое цивилизационное наследие, никак не может объяснить причину настоящей большой войны.

Если уж искать цивилизационные разломы, то последний и острейший из них пролегал именно от российской Армении к Киликии. Этот разлом действительно кровоточил и кровоточит поныне.

Но никакого отношения к взрыву ни Первой, ни Второй мировых войн это кровотечение не имело.

Война перед войной

Кое-что о семантике исторических действий

Мы не замечаем, как легко ответы на исторические вопросы подсказываются уже самой их постановкой. Какие силы повлекли к взрыву Первой мировой войны? А почему именно силы? Непосредственно мы наблюдаем совсем не «силы», а действия реальных людей. Мир, населенный абстракциями сил, буржуазий, пролетариатов, капиталов, трудящихся колоний и полуколоний, классовых или национальных интересов, существует лишь в воображении теоретика – политика и историка. Решения, которые приводят к войне, принимают люди, наделенные полномочиями через государственные должности, – опираясь не на «силы», а на других людей, объединенных во влиятельные группы, на подчиненные им государственные структуры, на официальные и неформальные связи, руководствуясь чувствами, амбициями, страхами, хорошей или плохой информацией и тому подобное. Не следует ли анализировать действия этих конкретных людей, учреждений, групп, их прозрения и ошибки, лишь потом пытаясь определить, мог ли тот или иной политик поступить иначе, какие его действия наталкивались на непреодолимое сопротивление? Ведь тогда только и можно говорить о «силах».

С этой точки зрения события и география оживают и получают исторический смысл лишь тогда, когда они становятся предметом заинтересованности политиков.

Президент Соединенных Штатов должен определить, не стал ли какой-нибудь забытый закоулок планеты сферой национальных интересов США. Проблема передается на специальные комиссии парламента, и если они принимают соответствующее решение, в этой «сфере» преступление и убийство может превратиться в специальную операцию. Так мы заканчиваем XX век, и так в сущности было всегда.

Но на самом ли деле события, провозглашаемые как сфера национальных интересов, имеют такой смысл – независимо от того, заметили его политики или нет? Могут ли политики проворонить то обстоятельство, что определенное нарушение стабильности где-то на планете, какое-то научное открытие, частный факт чьей-то сугубо, казалось бы, индивидуальной биографии будут иметь общенациональное или даже общечеловеческое значение? Может ли быть определение смысла события ошибочным? Истинным (правильным)? Создают политики смысл независимых от них мировых событий или только открывают его?

Событие, территория, человеческая жизнь, будущее или прошлое – все приобретало в истории человечества специальный смысл, когда на нем останавливала свой взор Медуза Горгона государственной машины. А если лицо, которое стояло у властного руля, никакими государственными институциями не контролировалась, то его личное «я так хочу» и «я так вижу» превращало всё в «сферу государственных интересов».

В марксистской литературе утверждение об историческом смысле событий всегда звучало очень категорически. В. И. Ленин писал о том, что классовый подход означает ответ на вопрос: qui prodest? кому выгодно? Объективное классовое содержание, таким образом, определялось последствиями определенного события, поступков, деятельности и чаще всего не совпадало с желаниями и намерениями политиков, исторических деятелей. Вот только остается неясным, как определить, каким классам в действительности выгодно то или иное решение проблемы. Класс, как правило, немой, он не может выразить свое одобрение или протест, но если бы и мог, то идеолог или историк всегда может сказать, что настоящие свои интересы класс не осознавал.

Здесь мы встречаемся с проблемой, которую не может обойти никто. В чем смысл нашей жизни? Что мы значим в мире? Признать, что человек есть то, что он сделал в жизни, то есть считать сутью человека совокупность его поступков – значит признать, что смысл жизни можно определить лишь в некрологе. Но и это не конец: наследие человеческой деятельности или бывает искаженным до неузнаваемости следующими поколениями, или вместе с именем исчезает из памяти бесследно через несколько поколений. Ни один итог жизни своими последствиями не может претендовать на исчерпывающую характеристику человека.

Лучше бы сказать: человек есть то, что он может сделать. Однако и это слишком неопределенно: никто точно не знает, на что он способен.

Является ли все действительно выдохом, аколь эвель? Услышит ли кто-то каждого из нас, наши временами тихие, а временами отчаянные вопли к времени, судьбе, Богу, истории?

Для историка и политика не обязательно углубляться в бездну философии жизни и смерти. Не имея возможности определить, qui prodest, он все-таки может очертить социальные силы.

Больше силы у того, у кого больше возможностей. Именно поэтому история разыгрывается дважды: в реальных действиях людей и институций – и в мире тех возможностей, которые данными действиями открываются. Появление и исчезновение «возможных миров» в результате действия и определяют смысл этого действия.

«Сила» как фактор политики – совсем не абстракция. Это – возможность осуществить акции полностью реального характера, возможность, которая зависит от денег, материальных ресурсов, армии и флота, дисциплины и преданности людей – и так далее.

В политике все служит намеком, поощрением или угрозой, символом чего-то совсем иного, чем то, о чем непосредственно говорится, – все имеет непрямой и символический смысл. Политическое пространство весьма условно. Будто формальная система, оно имеет свою собственную семантику или же несколько семантик, несколько возможных интерпретаций. И самой главной семантикой политики XX века является возможная война.

Война как возможность стоит за каждым действием в политическом пространстве. Блеф или реальная угроза? – такова игровая семантика всей политики: никто не должен угадать заранее, не блефует ли политик временами. Дипломатия – это тоже война, но всего лишь война нервов. И временами политики должны повоевать – хоть немножко – только для того, чтобы не оказалось, что они блефуют.

В жизни мировой цивилизации рядом с реальными событиями словно бы разворачивается модальная, возможная жизнь – жизнь через фантомные военные конфликты, которые произойдут, хотя, возможно, так и не произойдут, так и останутся в истории потерянными возможностями, не реализованными, но полностью серьезными и реалистичными намерениями и планами очень серьезных и ответственных господ из генеральных штабов и министерств иностранных дел.

Цель есть что-то существенно субъективное. Как намерение или мотив, она живет в конкретных человеческих душах, мыслях, переживаниях и воле индивидов, а не в весомой сотворимой материальности «объективных значений». Более-менее выразительной, но все же достаточно условной репрезентацией цели могут служить ее закрепления в официальных решениях и документах ответственных государственных институций. И уж совсем малоадекватной – реальные последствия действий: ведь чаще всего они не отвечают намерениям.

Неадекватность разных попыток определить смысл исторических акций через их последствия коренится в том, что исследователи стремятся зримо и материально представлять такую неуловимую вещь, как цель, – то ли через ее ощутимые последствия, то ли через конструирование больших социальных групп, которым эти цели якобы должны объективно служить.

Репрезентация цели социального действия через новые возможности, которые это действие открывает, тоже останется не более чем репрезентацией и, следовательно, будет неполной и односторонней. Цель связана с действием и явлением как целостностью. В точных науках, которые используют математический аппарат, мы только учимся учитывать фактор целостности. Социальный анализ может остаться качественным, но, как минимум, нужно осознание ограниченности попыток свести цель и целостность к причинно-следственным звеньям, к объективным измерениям через следствия действия, к репрезентации целого вещественной совокупностью его составляющих.

Мировой социально-политический порядок можно представить, в первую очередь, как определенное стабильное соотношение сил и его юридическое закрепление в системе договоров и международных организаций. Однако это не совсем и так. Можно исходить из структур – договоров, институций, обычаев и норм, которые должны регулировать жизнедеятельность народов. А можно, напротив, исходить из реальной жизнедеятельности людей. И тогда окажется, что некоторые структуры существуют только на бумаге, а реально никогда не функционируют; в некоторых областях структуры вообще просто не существуют, но в ходе «игры без правил» как-то достигаются компромиссы. Важны не сами по себе структуры – важно, как структуры используются при решении реальных конфликтов.

Международный, мировой порядок – это и структура, и целое. Это значит, что каждый из дискретных участков мира человека, его культурно-политического поля отображает в себе всю систему человеческого знания, человеческих норм деятельности и человеческого чувственного опыта. Каждое государство как целое, как субъект мирового порядка будто точка в силовом поле государств, монада «без окон», источник сил, которые распространяются на все мировое поле. Оно пытается занять как можно более высокую позицию, изменить свои координаты в военно-политическом пространстве, и для этого использует отдаленные территории, экономическую конкуренцию, открытия в математике, победы в футболе и так далее – все, что угодно. Усиление влияния одного государства за счет другого в любой точке планеты означает изменение мирового порядка.

Геополитика пытается охарактеризовать соревнование в силовом поле государств через понятие «контроль над территорией». При этом геополитика абстрагируется от ценностного смысла тех национально-государственных целостностей, вокруг которых формируются большие сферы государственных интересов. Например, с геополитической точки зрения несущественно, складывались ли Антанта и Центральный блок государств вокруг каких-то политических и моральных ценностей. Скорее, геополитики будут относиться к подобным ценностям иронически, как к идеологическим декларациям, которые имеют целью укрепить позиции государственной структуры в мире. Не будем так уж циничны. Признаем лишь, что описываемый геополитикой механизм повышения ранга государства в мировом порядке от скромных политических амбиций вплоть до борьбы за мировую гегемонию существует.

Одним из проявлений символического характера мировой политики есть ее двойная география – действительная география политических конфликтов и модальная география их смыслов, в первую очередь военных.

Создается впечатление, что такая разница в важности возникает на мировой периферии – в Марокко, на Ближнем Востоке, в верховьях Нила, в Сараево и так далее – и там, на периферии, конфликт должен развязаться. В действительности обострение франко-немецкого конфликта в Марокко началось с того, что Вильгельму дали кусок земли в Конго. Если кусок Марокко эквивалентен куску Конго, значит, каждый из них в отдельности равняется чему-то третьему, и дело совсем не в них.

Глобальная география конфликтов создает впечатление, что войной непримиримых интересов охвачен весь мир. В действительности конфликт оставался европейским, и военных разрешений его искали на европейской территории, потому что именно там «соотносились силы». Правительства выражали недовольство ситуацией где-то в тропических болотах бассейна реки Конго, а угрожали войной на полях Шампани и в долине Рейна, в Украине и в Придунавье.

Жизнь крутого и самонадеянного австро-немецкого националиста – эрцгерцога Франца Фердинанда и его милой жены были приравнены к чему-то гигантскому и всемирно-историческому, по сравнению с чем почти никакого значения не имеет жизнь их мальчишки-убийцы, который незаметно для мира умер от туберкулеза в тюрьме, пока государства определяли цену его выстрелов.

Мировая периферия – пространство, где словно отражается энергия цивилизационных центров. А происходит все здесь, в центрах, и получает от них свой смысл. Политические события на европейской периферии, в пустынях и болотах Африки, в водах Тихого океана вблизи экзотичных азиатских берегов, таких далеких от Европы, имели военную семантику на территориях основных больших государств.

Мировая война в сущности оставалась европейской. Это хорошо видно на данных о ее жертвах: потери народов Европы составляли 86,7 % всех погибших.[113] Военные действия на мировой колониальной периферии были вспомогательными акциями, следствием планетарного расширения геополитического влияния Европы, ее глобального контроля над отдаленными территориями мира.

Вся внешняя политика больших государств начала XX века скорее напоминала ходы в огромной шахматной партии, где будто ничего особенного на доске не происходило, но фигуры создавали одну отдаленную угрозу за другой. С той существенной разницей, что каждый ход стоил миллионных денег и угрожал, как оказалось, совсем не теми последствиями, которые любой игрок мог предусмотреть.

Монархи и политические группы, или О реальных целях реальных людей

С точки зрения конкретных межчеловеческих отношений довоенная политическая реальность имела черты, которые уже никогда не повторятся в истории. Почти все европейские государства, за исключением, конечно, республиканской Франции, возглавлялись монархами, принадлежавшими к одной большой семье.

Браки членов царствующих семей могли быть или династическими, то есть осуществляться внутри этой огромной европейской фамилии, или морганатическими, – если и признанными церковью, то все же несовместимыми с правилами престолонаследия. Существенный резерв для таких браков составляла Германия, которая сохранила со времен раздробленности большое число семей бывших мелких государей, которые годились только на то, чтобы поставлять принцев и принцесс для полноценных династических браков.

Тот факт, что Болгария избрала себе династию из такой провинциальной династии Кобургов, как правило расценивается как выбор немецкой ориентации. В других случаях династические связи игнорируются, как, например, немецкие связи российской императорской семьи.

Монаршие дома жили двойной – реальной семейной и модальной чисто семантической – жизнью, поскольку функцией королей и императоров было освящение властных институтов харизмой власти, якобы спущенной от Бога. Но всегда была и реальная жизнь со сложными внутрисемейными отношениями. Правящий монарх – глава монаршей патриархальной семьи – занимался и тем и другим, и политикой в пределах, принятых в его государстве, и регуляцией внутрисемейных взаимоотношений, которые имели тоже свою высокую семантику.

Какое значение в действительности имели в XX веке династические связи?

Семья европейских монархов была сверхгосударственной группой, которая имела свои собственные интересы и негосударственные, но полностью очерченные и формальные отношения.

Невозможно представить себе Гитлера, Черчилля, Муссолини, Сталина, Чемберлена, Даладье, Рузвельта и других мировых лидеров, которые собираются в имении у кого-то из них, в окружении многочисленных кузин, дедушек и тетушек, все между собой на «ты», по имени или семейным кличкам – Фрэнки, Ади, Сосо, Винни и тому подобное, – играют в гольф, ездят вместе верхом, а затем отправляются в свои страны будто на работу, где ведут совсем другую жизнь и обсуждают со своими министрами и генералами планы войны против Сосо или против Ади. Король Великобритании Георг V и правда был кузеном кайзера Вильгельма II, Вильгельм II был для Николая II кузеном Вилли, а царь для него – кузеном Ники. Рассказы о Первой мировой войне временами начинаются с описания встречи монархов на похоронах английского короля Эдварда, которого называли «дядей Европы». Когда Вильгельм II обозвал своего английского дядю сатаной, это было выражение политических, а не семейных отношений между ними; однако и личные семейные отношения вряд ли можно считать несущественными и чисто декоративными.

Семья европейских монархов. В центре внизу – английская королева Виктория. Внизу слева – кайзер Вильгельм, над ним – царь Николай и его жена Александра. 1894

Макросемейство королей, царей и императоров Европы является примером аристократической, феодальной службы. В России потомки дворян, приглашенных на службу из-за границы, записывались в престижную четвертую книгу и были чуть ли не так же уважаемы, как столбовые дворяне шестой книги. Вообще настоящая аристократия имеет иные понятия родины и патриотизма, чем простые граждане. Она идет на службу, прежде всего военную, и преданна сюзерену так, как должен быть предан рыцарь, для которого главная моральная и политическая категория – честь. Члены одной семьи могут служить разным государям, могут даже воевать между собой, – это совместимо с нравственностью честной службы, хотя плохо увязывается с представлениями типа «Родина превыше всего», “Deutschland über alles”.

Здесь что-то не так, в чем-то искреннее, а в чем-то элемент игры. В действительности же, большинство феодальных воинов и бюрократов давно потеряли заграничные связи, глубоко культурно и религиозно ассимилированы нацией и сохранили разве что чужеземные фамилии. Но были и старинные аристократические роды, внутри которых поддерживались связи по разные стороны границ, и к этим родам принадлежали в первую очередь династии. Мы не можем, собственно говоря, определить их национальное происхождение; они имеют только то, что называется «политической национальностью».

Серьезно ли разделяли государственные границы эти династические семьи? Или, может, государственная политика оставалась для Ники и Вилли захватывающей, но все-таки игрой? Ведь, в конечном итоге, все окончилось тем, что на старости Вилли, уже эмигрант, женил своего внука-кронпринца на эмигрантке – племяннице убитого большевиками Ники, кузине румынского, английского, греческого и шведского королей.

Семейный характер отношений европейских монархов никогда не определял мировой политики. Их личные взгляды и убеждения по этой причине можно было бы, казалось, и проигнорировать. Однако по крайней мере одно обстоятельство все же оставалось существенным для государственной идеологии европейских монархий.

Харизма монархической власти требует, чтобы рядовой гражданин осознавал свою преданность государству как личную преданность монарху, которому он служит. А сам монарх не служит кому-то лично или чему-то, воспринимаемому чувственно и наглядно. Он – последняя ступень персонификации национальной государственности и служит государству, нации или родине, уже как абстрактной идее.

Отсюда возможность построения таких абстрактных и заоблачных «национальных интересов», которые не требуют никакого обоснования и ни одной экспликации в реальности. Если власть монарха надежно контролируется парламентским всенародным представительством, это обстоятельство реализуется только в абстрактной форме, которую приобретают провозглашаемые государством цели и мотивы. Если же монарх имеет возможность активно влиять на ход событий, его личные представления об абстрактных национальных целях и интересах могут стать опасной политической реальностью.

Отсюда и другое обстоятельство, которое оказывается тем сильнее, чем меньше контролируется обществом власть монарха: монарх естественно чувствует себя отцом своих подданных и должен в русле патерналистской тенденции заботиться об этих подданных во все более обширных областях их жизни. В XX веке в Европе осталась одна монархия, которая почти не знала препятствий такой тенденции, – российское самодержавие; однако и в других странах время от времени энергия царствующего дома прорывает дамбы.

Король Эдуард в действительности не был сатаной для Германии – его племянник Вилли, enfent terrible европейского монаршего семейства, неугомонный, безгранично самовлюбленный авантюрист, преувеличивал роль дяди, потому что мерял все своей прусско-немецкой меркой. Король Великобритании и Ирландии благодаря своим связям с другими европейськими монархами мог активно заниматься дипломатической деятельностью, если имел соответствующую натуру. Эдуард такую натуру имел. Но реально проблемами войны и мира занимались в Англии другие люди: политики из консервативной и либеральной партий, профессиональные военные и бюрократы – руководители Адмиралтейства, высший генералитет, разведчики и дипломаты, в конечном итоге, весь состав парламента, без решения которого невозможен был выбор между войной и миром.

И здесь существовала в начале века сложная иерархия неформальных структур, которые оказывали давление на политику. Во-первых, в Англии это была пресса и разные общественные организации типа Лиги Военно-морского флота Великобритании, которые влияли на формирование общественного мнения и через него – на действия парламента. Во-вторых, это – вплоть до второй половины XX ст. – были клубы, закрытые неформальные группы лично близких политиков и их друзей, где во время вечерних обедов вызревали важные решения. Наконец, среди таких клубов не последнюю роль играли масонские ложи, и интересно, что Великим магистром английской ложи был в Викторианскую эпоху, при жизни своей матери, будущий король Эдуард. Через масонские ложи политики Англии могли находить личные каналы, чтобы общаться с политиками-масонами Франции, Италии, а благодаря деятельности украино-русского либерала, известного социолога М. М. Ковалевского, который возродил уничтоженную царями российскую масонскую ложу, – также и с некоторыми либеральными политиками России.

Король Англии Георг V и кайзер Вильгельм II. 1913

Иначе была построена властная структура Германии. Юридически император здесь мог и не вмешиваться в подготовку и принятие высших политических решений, поскольку он хотя и оставался главнокомандующим, но при Генеральном штабе, который мог быть фактически всесильным, потому что имел на то достаточно полномочий. Политический вес решениям, которые принимались на ответственных совещаниях, придавало уже присутствие на них императора, хотя он мог сидеть там молча. В Японии, которая скопировала всю властную и военную систему у Германии, император так и делал – в случаях, когда его приглашали на совещание, он молчал. Зато он и не брал на себя ответственности. Что же касается Вильгельма II, то его характер не позволял ему промолчать. Он принимал самые главные решения сам – в рамках больших полномочий, которые предоставляла ему конституция империи. Руководители правительства и министерства иностранных дел, назначенные им из среды своих коллег по студенческим годам, несколько прежних буршей, что были с ним на «ты», не могли сопротивляться его воле. Единственной силой, которая имела собственные взгляды и могла сопротивляться монаршей воле, была армия, представленная Генеральным штабом, и флот в лице морского министра.

В Германии, как в настоящий момент мы можем уверенно сказать, существовала самая эффективная из возможных тогда систем управления вооруженными силами. Она была построена с учетом большого веса штабов в управлении войсками, что обеспечивало военному руководству профессиональность и достаточный интеллектуальный уровень. Традиционная немецкая организованность опиралась на опыт военной касты прусских юнкеров. Промышленный и политический подъем позволил Германии щедро ассигновать вооружение армии и военно-морское строительство. Окрыленная блестящей победой во франко-прусской войне, военная верхушка Германии подготовила хорошо обоснованные военные планы, казалось, не оставлявшие сомнений в очередном стратегическом выигрыше. Поддержка и даже давление консерваторов-милитаристов определяли активную и провокативную позицию Вильгельма в политических конфликтах.

В 1914 г. кайзер Вильгельм II посетил Восточный фронт

Император Германии Вильгельм II

Политическое обстоятельство, которое историки недостаточно принимают во внимание, заключается в том, что династии как правило были настроены консервативно, а в условиях довоенных противостояний либералов и консерваторов это имело очень существенное значение.

В Пруссии самый выдающийся лидер милитаристов, граф Гельмут Мольтке-старший, начальник полевого штаба прусской армии и фактический ее главнокомандующий в годы войны и победы, был позже и видным членом консервативной партии, ее депутатом в немецком рейхстаге. Важно не то, какой была роль генералитета в партии консерваторов, – существенной является органическая связь кайзера Вильгельма и милитаристов с консервативной партией, их консервативный «стиль мышления». Вильгельм, милитаристы и консервативные политики были определяющей политической силой довоенной Германии, хотя, поскольку это была конституционная монархия с парламентом, они вынуждены были искать компромиссы с левыми и либерально-центристскими силами.

В Англии ситуация отличалась, учитывая незначительное влияние королевской семьи на политику и слабость бюрократии и милитаристов в стране, которая ориентировалась на традиции больше, чем на властные институты, и имела небольшую профессиональную армию. Реальные политические цели ставились здесь руководством тех партий, которые приходили к власти. Правда, поскольку основой военного могущества Великобритании был флот, то Адмиралтейство имело большое политическое влияние, особенно в начале XX столетия.

Консервативная партия правила в Англии двадцать лет, и только в 1906 г. к власти вернулись либералы. Обе партии были партиями Британской империи, острейшие противоречия между ними касались ирландского вопроса, но либералы имели более гибкую внешнеполитическую позицию и лучше были связаны с финансовыми, нежели с военными и военно-морскими кругами. Финансовые круги были заинтересованы в покое и стабильности мирового порядка, и накануне войны Сити предупреждала правительство, что военное решение конфликта приведет к краху мировой финансовой системы. Нет никаких свидетельств о том, что руководство либеральной партии ставило перед страной военные цели.

Аналогичные механизмы политической жизни России были по разным причинам проигнорированы историками.

Роль личности последнего царя серьезно не оценивалась – в его адрес отпускались преимущественно проклятия и эпитеты типа «бездарный», «беспозвоночный», «безответственный» и тому подобное; другой лагерь ограничивался скорбью по поводу трагической судьбы слишком, по мнению консерваторов, хорошего и воспитанного монарха. Как ни странно, были полностью проигнорированы политические расхождения в царском доме, а между тем Россия резко отличалась от других европейских стран именно тем, что была самодержавной монархией. Это значило, что важнейшие решения принимались в узком личном кругу самого царя. Правда, великокняжеские «малые дворы», которых в канун революции были десять, официально политикой не занимались, а в канун 1917 г. в большинстве находились в конфликте с императором и императрицей; и все же семейно близкие к царю лица и придворные кружки имели не меньшее влияние на события, чем партийно-политические группировки в Думе или правительстве.

Россия была самодержавной монархией, то есть автократическим государством, где оценка ситуации и воля к действию полностью сосредоточивались в лице императора. В оценке обстоятельств и ресурсов он был ограничен лишь своим пониманием и своей способностью принимать единоличные волевые решения.

Конец XIX – начало XX века в Российской империи проходит под знаком бурного экономического развития, – следствие либеральных реформ 1860-х гг., хотя и не завершенных, – и в то же время неслыханного для Европы консерватизма политического мышления. После бессмысленного убийства революционерами Александра II реакция его сына Александра III и внука Николая II на общественные движения российской общественности была просто-таки средневековой. Все усилия обоих императоров были направлены на то, чтобы само слово «конституция» было навеки забыто в России. Оба изо всех сил поддерживали режим патриархальной опеки над крестьянством, не допускали послабления общинного контроля, до последней возможности задерживали очередные шаги аграрной реформы. Только катастрофа 1905 г. заставила Николая II пойти на уступки либеральным силам общества и дать России конституцию Витте и аграрные реформы Столипина.

Символом и душой авторитарного режима Александра III – Николая II был обер-прокурор Победоносцев, воспитатель последнего царя, патологический консерватор, который органически не воспринимал даже незначительных изменений в режиме, – ему слышалась в них угроза глобальной катастрофы монархии.

Если царь Александр III был при своей реакционности человеком неглупым и остроумным, миропомазанным, работящим бюрократом, с хорошим чутьем на талантливых, пусть по-своему, помощников и с пониманием государственнической проблематики, то его сын не имел и этих добродетелей. Фамильное романовское безразличие нашло в Николае II какое-то особенно убогое выражение; в один из драматических дней Первой революции он отмечает в дневнике единственное интересное для него событие – «катался в лодке и застрелил ворону». Болезненная вялость сочувствия и сопереживания компенсировалась аристократической воспитанностью, умением поддерживать вежливый разговор, демонстрировать благосклонность, что способствовало имиджу хорошего царя; не умея настоять на своем, может, через невыразительность мыслей и чувств и внутреннюю интеллектуальную ленивость, Николай II никогда не прощал сотрудникам, если он вынужден был уступать их энергии. А мести у него всегда предшествовала вежливая доброжелательность. Иногда там, где вопрос задевал его скрытые амбиции, он неожиданно для окружения проявлял чрезвычайное упрямство, и спорить с ним не имело смысла.

Победоносцев был давним сотрудником и единомышленником Достоевского. Но если великий русский писатель при своем политическом ретроградстве страдал, сочувствовал исканиям молодежи, сам искал и сомневался, то Победоносцев со свойственным ему особым безразличием к чужой беде, аподиктической неспособностью не просто к дискуссии – к диалогу, принципиальной безликой анонимностью убивал всякое сомнение, всякий поиск и всякое сочувствие к страданиям. Его отставка и смерть не были замечены в лихорадке первой революции, но это был действительно символ конца империи.

Чуть ли не единственным случаем, когда Николай обнаружил силу чувств, было его бракосочетание. У него был роман с балериной Матильдой Кшесинской, семейной любовницей Романовых, которая потом вышла замуж морганатическим браком за одного из великих князей; и вдруг Николай влюбился в немецкую провинциальную принцессу, высокую стройную красавицу Аликс, полностью подходящую династическую партию. Отец был против, поскольку у него были свои планы: Александр III, осуществляя курс на историческую переориентацию российской политики, хотел женить сына не на немке, а на француженке из дома Орлеанов. Но Николай проявил характер, а Александр III не был упрямым самодуром. Этот брак сыграл трагическую роль для супругов и для России. Аликс была женщиной недоброй, со скрытой, истерической, предельно религиозной натурой, из-за своей психической неуравновешенности склонной к мистике. Все эти черты были усилены неизлечимой болезнью их единственного сына, так долго ожидаемого наследника, цесаревича Алексея. Словно предчувствуя ужасный конец свой и своих детей, больного мальчика и старших девочек, в том кровавом екатеринбургском подвале в 1918 г., Аликс – императрица Александра Федоровна – постоянно требовала от мужа твердости и неуступчивости в борьбе с врагами-либералами, и Николай поддавался ее натиску.

В семейных отношениях Аликс обнаруживала особенную неприязнь к дяде царя, великому князю Николаю Николаевичу. Это имело, кроме личного, и свой политический подтекст.

Очень высокий, импозантный, всего на 12 лет старше царя, великий князь Николай Николаевич с 1905 г. был командующим Петербургским военным округом, а следовательно, и лейб-гвардией, и по должности обязан был принимать каждого российского офицера перед назначением на службу. Его предшественник на этом посту и кузен, великий князь Владимир Александрович, вышел демонстративно в отставку, оскорбленный царем: сын его, будущий император России в изгнании Кирилл Владимирович, вопреки воле Николая II вступил в брак с разведенной молодой женщиной, своей двоюродной сестрой, и был лишен царем всех великокняжеских привилегий. Дело, в сущности, заключалось не столько в нарушениях норм «святого семейства», сколько в злопамятности самого царя, а еще больше царицы – жена князя Кирилла перед этим рассталась с родным братом императрицы Аликс, который оказался педерастом. Этот семейный конфликт был исчерпан только перед войной.

Царь Николай II и его дядя, великий князь Николай Николаевич

У великого князя Николая Николаевича в молодости была скандальная история – он хотел вступить в брак с дочерью купца и очень настаивал; отец, великий князь Николай Николаевич Старший, даже согласился, но глава царственного семейства, Александр III, не позволил, заметив, что Романовы родственны со многими дворами, но среди них еще не было Гостиного двора. Потом появилась на горизонте легкомысленная графиня Потоцкая, дело забылось, а в конце концов Николай Николаевич вступил в брак с черногорской принцессой Милицею. Это тоже была достаточно сложная ситуация, потому что его родной брат, великий князь Петр Николаевич, был уже женат на родной сестре Милицы; Николай II мог бы и отказать, тем более, что императрица Аликс ненавидела Николашу.

Но Николай Николаевич был не в таком положении, как его племянник Кирилл Владимирович, хотя тоже великий князь и боевой офицер флота, но персона намного менее весомая. (Между прочим, в эмиграции Кирилл Владимирович стал его соперником в борьбе за императорский титул.) Великий князь Николай Николаевич имел особый авторитет как лицо, близкое к армии, что было семейной традицией Николаевичей. Отец великого князя, Николай Николаевич Старший, был главнокомандующим в русско-турецкой войне 1878–1879 гг., и сам Николай Николаевич Младший знал армейские дела, знал лично многих офицеров и действительно был особенно близок к армии и обществу, в частности к думским политическим деятелям.

Стиль правления последнего российского императора сочетал вялость и непоследовательность с упрямым беспросветным консерватизмом. Во внутренней политике он совмещал аристократическую пренебрежительность самодержца, ориентированного на ему одному видимые великодержавные цели, с мистическими ощущениями собственной «народности», с верой в то, что не грязные мужики и замасленные «фабричные», и тем более не «жиды» и «интеллигенты» (самого этого слова Николай не выносил, как и Гитлер), а российский Народ, умытый, с расчесанной бородой и в смазанных сапогах, ему безгранично предан. На практике это находило проявление в поддержке предвестников фашизма – люмпенов из «Черной сотни» и «Союза Михаила Архангела», а также каких-то лжепророков и авантюристов, последним из которых был зловещий Распутин. Авантюрное мистическое окружение, в конечном итоге, не столько толкало Николая II к необдуманным рискованным поступкам, сколько усиливало унылое ощущение трагической обреченности.

Великий князь Николай Николаевич был связан с верхушкой армии, националистическим славянофильским обществом и с сербско-черногорскими кругами. Император Николай II и императрица Аликс, фанатичные сторонники самодержавия, династически близкие в первую очередь к немецкой аристократической верхушке, ненавидели общество и не доверяли никому, кто с ним был связан.

В российских националистических кругах в годы войны существовало убеждение в том, что царь находится в плену у немецких шпионов, которых поддерживает царица-немка. Потом, в советские времена, эта версия как-то забылась. Представляется, что в определенном смысле она не была совсем безосновательной. Конечно, ни о каком «плене» и ни о каком «шпионаже» не могло быть и речи. И Николай II, и императрица Александра оставались по-своему российскими патриотами – так, как могли быть патриотами самодержцы, для которых Россия была чистой абстракцией, сформованной их собственным воображением, а служение России отождествлялось со служением императору. Идея Великой России у императорской пары была мистически заоблачной и порождала туманные великодержавные цели и намерения, которые были и личными их стремлениями, и политическими установками военно-бюрократического механизма империи.

Распространение мистических настроений при дворе вообще не было исключительным явлением для тогдашней России. Распутин, в котором русские националистические круги видели проявление маразма царицы-немки и ее ближайшего окружения, в действительности был персонажем давней истории, его предшественниками были такие мракобесы, как Иоанн Кронштадтский или Илиодор. Эти темные личности являлись для двора не только святыми мистиками, но и олицетворением туманной субстанции Народа. Распутин, крайне эгоцентричный шаман с чрезвычайной жизненной силой, даже в своих сексуальных приключениях символизировал не столько распущенность двора, сколько языческое торжество сакрализованного тела. Царская чета видела в нем воплощение православия и народности как последней опоры самодержавия. В претензиях на святость у пророков было что-то нездоровое и языческое, вернее, какое-то тяготение к отсутствующему примитивному здоровью. Его русские вышитые рубахи, бобровые шубы, армяки с парчовой подкладкой, песни и пьяные «плясы» – все это то, чего не нашли император и императрица в «Союзе русского народа», во что верили, за что хватались.

Последний царь России при всей склонности к немецкой родне скорее более близок к карикатурной этно-религиозной российской «Gemeinschaft», чем к западничеству. Его гладко выбритые предки строили университеты, похожие на казармы, и казармы, похожие на университеты, а все же были западниками.

Поэтому в политических ориентациях Николая II великодержавные амбиции соседствуют с колебаниями в сторону Германии. Оставшись в рамках созданной его прагматичным отцом российско-французской Антанты, Николай пошел на конфликт с Германией с тяжелым сердцем и только под давлением обстоятельств, которые сложились на Балканах.

«Народность» Николая II находила выражение в нелюбви ко всему либеральному, интеллигентскому и интеллигентному, которая была связана с внутренней отчужденностью от европейских союзников – французов и англичан как разновидностей либерального «жидовства».

Что же касается проевропейского праволиберального общества, то его верхушка в среде думских политиков, буржуазии, бюрократии, генералитета и придворных кругов возлагала надежды в первую очередь на великого князя Николая Николаевича. Эти группы готовы были на решительную великодержавную националистическую политику и настроены в целом достаточно агрессивно.

Война как реальная возможность. Намерения больших государств

С конца XIX века возможность европейской войны реальна на двух театрах: на франко-немецкой границе и на подступах к Босфору.

С точки зрения здравого смысла, война Германии с Францией порождена непонятными обстоятельствами. Германия после 1871 г. не имела территориальных претензий к Франции – наоборот, это Франция должна была бы отвоевывать у Германии Эльзас и Лотарингию. Бисмарк, кстати, был против аннексии этих французских провинций, чтобы не давать повода для реванша, но вынужден был отступить под натиском генералов-победителей. Однако во Франции после поражения милитаристов и католического клира в связи с попытками военного переворота Буланже и провалом дела Дрейфуса позиции консерваторов резко ослабели, и у власти находились левые и центристские силы – социалисты и радикалы; эти политики не предприняли ни одного шага, который можно бы трактовать как попытку реванша.

Можно сказать, что планы войны разрабатывались немецким Генеральным штабом на всякий случай, для поддержки активной политики. Опасение «всякого случая» стимулировало разработку плана войны на рубеже веков (в 1891–1905 гг.), во время, когда Генеральный штаб возглавлял граф Альфред фон Шлиффен. Шлиффен встретил на этом посту свое семидесятилетие, и потом, уже в отставке, боролся за идеи своего знаменитого плана даже в открытой печати, под быстро разгаданным псевдонимом, так что план Шлиффена в достаточно существенных деталях обсуждался специалистами и любителями так же, как пьеса известного драматурга перед ее постановкой в театре.

Франция боялась усиления военного могущества и повышения мирового статуса немецкого враждебного государства, а Германия в лице кайзера и Генерального штаба боялась, что в случае европейской войны Франция первой вонзит ей штык в спину. Но мотивом для объявления войны сами по себе взаимные страхи могли быть лишь в состоянии общей политической паранойи.