Кровавый век

Как было убедительно показано историками, ставка Германии на блицкриг была неминуемой, поскольку лишь инициатива и молниеносные решительные удары могли позволить немцам избежать поражения в затяжной войне с коалицией европейских противников. Замысел разгромить армию Франции, охватив ее левый фланг и обойдя Париж с северо-запада, был смел, но не так уже неожидан. Новым здесь был скорее элемент политический – нарушение нейтралитета Бельгии, о котором Шлиффен писал, что оно неминуемо, и выиграет тот, кто захватит Бельгию первым. Но это было чисто военное решение. Политически Германия, напав на Бельгию, навлекла бы выступление Англии против себя. Ведь Бельгия как государство стала творением английской политики, – сочетание валлонов и фламандцев могло прикрывать Британские острова перед возможным вторжением с континента.

Генерал-фельдмаршал фон Шлиффен

В конечном итоге, политические мотивы не должны были занимать Шлиффена и Генеральный штаб: функции военных заключались в выработке оптимального военного решения, а запускать в ход военную машину или нет – дело политиков. Сдерживать Великобританию должна была военно-морская мощь Германии, созданная усилиями выдающегося морского военачальника Альфреда фон Тирпица, статс-секретаря морского министерства (то есть фактически – морского министра) с 1897-го по 1916 г., а позже видного консервативно-националистического политического деятеля. По его инициативе, активно поддержанной Вильгельмом II, Германия быстро создала мощный военно-морской флот, который мог соперничать с английским. Часто описываемая история англо-немецкого морского соперничества сама по себе тоже мало что объясняет: флот не столько должен был завоевывать Германии заморские территории, сколько угрожать господству Англии на морях и особенно – на Северном море. Если бы Англия хотела уничтожить немецкие военно-морские силы, ей не нужно было ожидать мировой войны; проекты разгрома немецкого флота, пока он еще не окреп, выдвигались английскими адмиралами, но никогда серьезно не принимались политиками во внимание.

Бельгийский король Альберт награждает пилота В. Копенса

Англо-немецкое военно-морское соревнование действительно было модальной войной, которая велась на судоверфях. Создав дредноуты, английская военно-инженерная мысль упростила технические условия соревнования и тем самым дала возможность немцам успешно соперничать с военно-морским флотом Соединенного Королевства. Но финансовые ресурсы Англии были несравненно больше, чем у ее возможного противника. В результате флот оставался возможным противником на протяжении почти всей войны. Только в Ютландской битве стороны вывели значительные военно-морские силы в открытое море; немцы одержали там победу, но победу пиррову – еще одно такое сражение, и от величественного детища адмирала фон Тирпица ничего не осталось бы. Гигантские суммы, вложенные в войну на стапелях, были, казалось бы, выброшены в мусорную корзину военной истории, однако в действительности благодаря своим деньгам, артиллеристам и инженерам, без победных Трафальгаров Британия все же правила морями и в ходе войны сумела организовать успешную блокаду Германии.

Английские планы относительно войны не были ясно осознаны политическим руководством Германии вплоть до последней минуты; Вильгельм, как ни странно, серьезно надеялся, что ему удастся избежать военных действий с Англией. Советские историки писали, что Англия старательно скрывала свое стремление вступить в войну с Германией, чтобы спровоцировать всемирную империалистическую бойню;[114] на деле соотношение голосов пацифистов и сторонников войны в правительстве и парламенте вплоть до вторжения немцев в Бельгию было не на стороне вступления Англии в войну, даже влиятельный либеральный лидер Ллойд-Джордж склонялся к антивоенной позиции. Красноречиво убедить парламент сэр Эдвард Грей, молчаливый и замкнутый министр иностранных дел, сумел лишь тогда, когда намерения немцев пройти через Бельгию уже были вне сомнений.

При всей несдержанности и агрессивности Вильгельма II трудно представить ситуацию, когда бы был запущен в ход военный и военно-морской механизм Германии, если бы все ограничивалось угрозой на франко-немецкой границе или морским соперничеством с Англией. Однако в дело вступал российский фактор, который, в сущности, и определил судьбу всей европейской войны.

На строительстве линейного корабля «Бесстрашный» (“Dreadnoght”) – родоначальника дредноутов

Мы не придаем значения этому обстоятельству, потому что России была отведена второстепенная роль в первый, маневренный период войны, и вообще она присутствовала как будто где-то на обочине. А в сущности российский фактор решал, будет ли война и какой она будет.

Хронология войны, казалось, дает понять, что логика глобализации конфликта была такова: Германия нападает на Францию, а заодно уже и на Бельгию, Англия поддерживает Францию и Бельгию, Россия – западные государства, втянута в войну, очевидно, финансовой зависимостью от Антанты.

В действительности логика имела прямо противоположное направление.

На протяжении полувека Россией создавалось напряжение на Балканах и закавказских выходах к Ближнему Востоку. Российская угроза Босфору была реальной – еще Александром III запланирована на 1897 г. экспедиция по захвату проливов. Окончательный разгром Турции и овладение Балканами, даже подчинение Персии и выход в Персидский залив – центральный пункт военных планов России. И именно поэтому в конечном итоге складываются следующие европейские комбинации:

Россия против Турции – Австрия против России;

Австрия против России – Германия за Австрию против России;

Германия против России – Франция за Россию;

Франция за Россию – Германия против Франции;

Германия против Франции – Германия идет напролом через Бельгию;

Германия идет через Бельгию – Англия против Германии.

Если бы даже в 1914 г. разгром Франции состоялся в полном соответствии с расчетами Шлиффена, то как собиралась немецко-австрийская коалиция победить Россию? Поход армий Наполеона на Петербург и Москву вспоминался европейскими политиками и военными как кошмарное предупреждение всем потенциальным противникам необозримой Российской империи.

Ситуация будет более понятной, если мы проведем параллели со Второй мировой войной. В 1940 г. план разгрома Франции был блестяще реализован, и Германия очутилась один на один с Англией и Россией. Англию можно было временно проигнорировать, поскольку она на своих островах была сильна лишь в обороне. И центральным театром военных действий мировой войны стали пространства Восточной Европы, где судьба войны и была решена.

Дэвид Ллойд-Джордж

Так, в сущности, обстояло дело и в Первой мировой войне – только план разгрома Франции реализовать не удалось. На западе стороны увязли в позиционной войне, и более-менее активные маневренные действия продолжались только на российском фронте. Они и были решающими в той войне и закончились для России поражением – невзирая на то, что на Западном фронте у немцев было всегда намного больше сил, чем на Восточном. Тем не менее, и тогда Германия проиграла.

В отличие от прекрасно проработанных планов войны против Франции, немецкий Генеральный штаб не имел четких стратегических представлений о том, как будет достигнута победа над российской армией.

Гросс-адмирал фон Тирпиц

В расчетах российских правящих кругов принималось во внимание, что противники России на западе будут ставить перед собой цель не глобального завоевания империи, а частичные цели – отколоть от империи «народности» ее западных окраин, недостаточно ассимилированные. Отсюда политика поспешной и вульгарной русификации Польши, Украины и других национальных «окраин». Однако и немецкие, и австрийские политики не имели планов решения польской и украинской проблем. Даже после того как Пилсудский, лидер боевиков польских социалистов, а затем «ППС-правицы», предложил Генеральному штабу Австро-Венгрии союз против России, австрийцы реально никак не прореагировали, приняв во внимание лишь возможность оперативного сотрудничества с его подпольем в случае войны. Украинские национал-демократические политики Галичины взяли курс на поддержку австрийского правительства в войне против России в 1910–1913 гг., но кроме обещаний изменений в культурной политике от австрийских властей ничего не дождались. В лице поляков немцы имели тех же врагов, те же ассимиляционные цели и те же проблемы, что и россияне, и у них не было серьезных планов как в поддержку украинского «мазепинства», так и на политическое сотрудничество с польскими ирредентистами.

Такова была модальная, возможная история, которая разворачивалась как бы над поверхностью дипломатических кризисов. Каждый раз правительства должны были решать, запустят они военную машину в действие или нет.

Опора могущества Британии

Характерно, что в подписанных правительствами соглашениях были сформулированы достаточно четкие основания для открытия военных действий, casus belli, но нигде не было указано согласованных целей возможной войны и победы. Первая формулировка военных целей Великобритании дана была либеральным премьер-министром Асквитом 25 сентября 1914 г. в речи, произнесенной в Дублине. Цели войны Асквит выводил из заявления либерального лидера Гладстона еще в годы франко-прусской войны: «Высшим достижением нашего времени было бы утверждение идеи международного права как руководящей идеи всей европейской политики».[115] По Асквиту, это должно было означать отказ от милитаризма, «право на место под солнцем» для малых государств (перечислены были только европейские), замену режима силы «настоящим сотрудничеством европейских стран, основанным на признании равных прав, которые устанавливаются и проводятся в жизнь с общего согласия».[116] 2 ноября Асквит прибавил к этому более конкретное требование возобновления Бельгии, «гарантий безопасности» для Франции, утверждения прав малых народов Европы и уничтожения военного могущества Пруссии. 22 декабря французский премьер Вивиани прибавил к этому требование возвращения Франции Эльзаса и Лотарингии.

Это были единственные зафиксированные официально цели военного конфликта со стороны государств Антанты. В сущности такая скромность намерений означала, что либеральные западные страны готовы удовлетвориться возобновлением status quo и самим фактом военного поражения Германии, с решительным снижением ее фактического и формального статуса. Все территориальные и другие проблемы были уже деталями.

Не было четких территориальных или других официально сформулированных планов и у Центральных государств. Однако здесь ситуация была прозрачнее. Австро-Венгрию чрезвычайно беспокоил рост веса Сербии – наличие сильного славянского государства на Балканах дестабилизировало и без того неустойчивое внутреннее равновесие «лоскутной империи». Не только и не столько родительское горе цесаря – крайне нервной позицию австрийского правительства после Сараево делали именно внутриполитические мотивы. И оно было первым европейским правительством, которое приняло сознательное решение идти на европейскую войну, когда прозвучали выстрелы террориста.

28 июня 1914 г. в столице Боснии и Герцеговины восемнадцатилетний член «Черной руки» Гавриил Принцип застрелил Франца Фердинанда и его жену, которые приехали в Сараево на маневры и чтобы отметить свою свадьбу. Война России была объявлена Германией 1 августа, – больше месяца было нужно для того, чтобы Австрия и Германия решили, насколько глубоко они поражены поступком чахоточного сербского студента.

Австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд с женой в Сараево

Арест Гавриила Принципа

Решение начать войну было принято в Берлине и в Вене. Основным мотивом было то, что Россия пока еще не готова к войне или, по крайней мере, будет готова намного лучше через пару лет. В июле, когда все решалось, статс-секретарь Министерства иностранных дел Германии Ягов писал послу в Лондоне: «В основном Россия в настоящий момент к войне не готова. Франция и Англия также не захотят в настоящий момент войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задушит нас количеством своих солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены. Наша же группа, между тем, все ослабевает».[117] Аналогичные экспертные оценки давались и другими высокими чиновниками.

Ответственность за развязывание Первой мировой войны полностью лежит на политическом руководстве Германии и Австро-Венгрии. Ими было также достигнуто неформальное соглашение с руководством Партии младотурков (не с правительством и не с султаном!), благодаря которому в следующем году действия немецкого флота в Черном море с турецких баз спровоцировали вступление в войну Турции. Особую роль в провокации сыграл Энвер-паша.

Решение приняли оба императора – Вильгельм II и Франц Иозеф – после консультаций со своими высшими правительственными чиновниками, так что персональную ответственность за развязывание войны несут, кроме монархов, правительственные лица – в первую очередь канцлер Бетман-Гольвег, начальник Генерального штаба фон Мольтке, статс-секретарь Министерства морского флота фон Тирпиц – с немецкой стороны, начальник Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, премьер-министр граф Тисса, министр иностранных дел граф Берхтольд – с австрийской стороны. Они получили поддержку основных политических сил своих стран, но то уже вопрос о политической ответственности партий и течений.

Вскоре после неспровоцированного Россией вступления Турции в войну правительство Николая II тайно обратилось к правительствам Антанты с заявлением о судьбе проливов после победного окончания войны. Англия и Франция пошли навстречу России.

Монархи Центральных держав (слева направо: германский кайзер Вильгельм II, болгарский царь Фердинанд, император Австрии, король Венгрии Франц Иосиф и турецкий султан Мухаммед V

Необходимо ясно и определенно сказать, что ни французское, ни бельгийское, ни английское, ни сербское, ни российское политическое руководство не несут ответственности за развязывание Первой мировой войны. Их позиция была позицией обороны своих стран, и они были поставлены или в условия отпора прямой агрессии, или в условия, при которых должны были осуществлять оборонные мероприятия. Еще раз стоит подчеркнуть: Николай II и его окружение не были инициаторами войны, и их действия явились ответом на военную провокацию Вильгельма II, немецкого и австрийского генеральных штабов и соответствующих дипломатических служб. Они вынуждены были начать мобилизацию, в ответ на которую Германия объявила войну России. «Коллективная вина империалистов всех стран» является мифом, рожденным мятежным сознанием в годы отчаяния и деградации, вызванных предельным напряжением сил всех участников войны.

Две стратегии России: континентальная и морская

Признав, что руководство Российской империи не несет ответственности за решение военного конфликта и что, таким образом, война с российской стороны имела оборонный характер, мы не решаем тем самым вопрос о целях России в войне. Самодержавная империя не определяла свои цели и стратегию в официальных документах – воля императора оставалась главным фактором ее военно-политической истории. Тем не менее, венценосный самодержец единолично просто физически был неспособен сформулировать и проводить в жизнь стратегический курс гигантского государственного корабля.

Модальная война в каких-то возможных мирах велась генералами и дипломатами все время. Как же собиралась воевать и победить Россия?

Что касается стратегических целей России, то, по-видимому, лучше всего процитировать типичное выражение, штамп, который принадлежит к совсем другой эпохе – эпохе ренессанса российского национализма в преддверии краха СССР: «Обеспечение свободного выхода сначала в Черное, а затем в Средиземное море всегда было одной из главнейших задач русского государства начиная с Киевской Руси».[118] Подобные штампы не сходят со страниц патриотической российской прессы.

В принципе черноморско-средиземноморские, или балкано-турецкие цели никогда не теряли своей актуальности в российской политике. Во времена императоров Александра III и Николая II Турция стабильно оставалась целью военных планов и внешнеполитической стратегии, что вполне естественно для воинственного консервативного российского национализма. Автоматически это означало антиавстрийскую и антинемецкую позицию, следовательно, профранцузскую ориентацию. Ситуация с Англией зависела от обстоятельств.

В 1880 г., то есть еще при Александре II, Германия была определена как вероятный военный противник России. В следующем году состоялось заседание Особого совещания при участии военного министра, министра иностранных дел и управляющего морским ведомством; председательствовал великий князь Алексей Александрович, куратор флота. Совещание приняло решение «возродить Черноморский флот» для захвата проливов, а перед Балтийским флотом поставили скромную цель – оборону баз и портов. Поскольку на Тихом океане Россия еще не утвердилась, лишь незадолго до того Владивосток получил статус города, перед создаваемой Тихоокеанской флотилией выдвигалась тоже скромная задача – бороться с английским торговым судоплаванием.

Основная идея всех планов войны против немецко-австрийского альянса, разработанных в России с 1880-х гг., заключалась в том, что кроме войск, непосредственно сосредоточенных против Германии и Австро-Венгрии, создавалась группа войск в более или менее далеком тылу, на р. Нарве, где и сосредоточивались стратегические силы для генеральной битвы. Польский выступ планировалось отдать – правда, с боями – вплоть до Варшавы. Такова была идея, выдвинутая еще генерал-адьютантом Обручевым при Александре II, и позже менялись лишь ориентировочные территории расположения группы войск (во времена Второй мировой войны такая группа войск называлась бы у нас «резервным фронтом»). Активные боевые действия намечались в первую очередь против Австрии.

Таким образом, стратегия России в соответствии с традицией была в первую очередь балканской, то есть антитурецкой и антианглийской. И только через столкновение на Балканах интересов с Австро-Венгрией – антинемецкой и антиавстрийской.

Это требовало огромных финансовых жертв – Россия включилась в гонку вооружений на море, что на то время означало в первую очередь строительство броненосных линейных кораблей и крейсеров. Началась «модальная война» на море.

И здесь для консерваторов не все становилось таким очевидным.

В 1882 г. Александр III утвердил программу строительства флота, рассчитанную на 20 лет. Она несколько раз пересматривалась, но основное военно-политическое содержание ее оставалось неизменным: Россия выходила на мировой стратегический уровень больших государств. В те годы только тот и мог претендовать на статус большого государства, кто имел броненосные линейные корабли.

Тяжкая необходимость принимать у себя республиканцев и слушать «Марсельезу» стоя смирно демонстрировала неестественность союза самого либерального и самого реакционного режимов Европы. И это отражалось на колебаниях внешних ориентаций российской политики.

Одна из лучших книг о Первой мировой войне написана женщиной, американкой Барбарой Такман. Характерной чертой этой книги является также удивительная неграмотность в российских вопросах. Но общий климат российско-европейских взаимоотношений Такман характеризует верно. «Англичане рассматривали Россию как старого врага времен Крыма, а что касается последних лет, то как угрозу, которая нависала над Индией. Либералы и лейбористы считали Россию страной кнута, погромов и казненных революционеров 1905 г., а царя, – как заявил Рамсей Макдональд, – «обычным убийцей». Неприязнь была взаимной. России не нравился союз Англии с Японией. Она также ненавидела Англию за то, что та оказывала сопротивление ее историческим посягательствам на Константинополь и Дарданеллы. Николай II слил два своих любимых предрассудка в одной фразе: “Англичанин – это жид”».[119] Двойственность английской политики воспитанников Победоносцева – в первую очередь идеологическая, и она не могла быть неподвластной постоянным общим колебаниям.

Порт-Артур

Колебания можно видеть уже в проведении традиционной политики великого мирового (и, следовательно, морского) государства. Россия во второй половине XIX века колонизирует Сибирь и Дальний Восток, выходит к Тихому океану, в 1898 г. начинает строить Порт-Артур и контролирует всю «Квантунскую область», то есть Маньчжурию, через которую пролегла российская Китайско-Восточная железная дорога. Маньчжуры, родственные с подвластными России тунгусами, были тогда элитарным этносом Китая, где правила Маньчжурская династия. После так называемого «боксерского восстания» Россия без больших усилий отхватила от Китая больше, чем все другие претенденты на наследие слабеющей империи. Все это выводит Россию на конфликт с молодой Японией и старой доброй Англией.

Гигантская морская программа 1880–1895 гг. в результате недостатка финансовых средств была выполнена лишь наполовину. Морское ведомство настаивало на том, что Россия не может воевать на два фронта и должна сделать выбор.

Выбор сделал уже молодой царь Николай II, который взошел на трон в 1894 году.

В 1896 г. Россия определяет, что главным театром военных действий для нее является Дальний Восток.

Флот, который базировался на Балтийском море, должен был быть готов для перехода в случае войны на Дальний Восток; в 1897 г. была принята специальная морская программа «для потребностей Дальнего Востока». Она должна была завершиться в 1905 году.

Ориентация на Дальний Восток имела существенные последствия и для европейской политики России. Она обостряла отношения с Англией, усиливала тенденции к нейтралитету в Европе и возвращению к союзу с Германией и Австрией.

За несколько лет до смерти Александр III предпринял решающие шаги во внешнеполитической переориентации. В 1891 г. состоялось совещание министров иностранных дел России и Франции, в следующем году – совещание военных министров, которое выработало военную конвенцию, подписанную царем в 1893-м. Неудивительно, что самый роскошный в Париже мост через Сену назван именем Александра III: отныне Франция знала, что конфликт на немецкой границе немедленно отзовется канонадой близ Восточной Пруссии. Характерно, что франко-российское военное соглашение оставалось тайным; оно должно было быть ратифицировано французским парламентом, но правительство так и не дождалось благоприятного для этого момента. Война заставила действовать в соответствии с договором без его ратификации.

С принятием новой великодержавной стратегии Николая II реальные военные планы России больше зависели от ее восточной политики, чем от европейской.

Генерал-лейтенант В. В. Сахаров

В марте 1902 г. под председательством царя в Главном штабе состоялось совещание высших военных руководителей, где доклад о стратегии войны против Тройственного союза сделал тогдашний начальник штаба В. В. Сахаров. В его докладе была воспроизведена старая концепция Обручева, которая предусматривала стратегическое развертывание в районе к востоку от Варшавы с оборонными боями на польской территории западнее Вислы, отступлением на ее правый берег и следующим ударом по наступающим войскам противника. При этом Николай II хотел отодвинуть эти территории как можно дальше на запад, вплоть до Минска.

Драгомиров на упомянутом совещании и в докладной записке царю после него вполне правильно увидел в этом плане пассивно-оборонительный способ действия. По его мнению, целью боевых действий российской армии должно было быть только наступление на Берлин, до которого, между прочим, было с этих рубежей всего полторы сотни километров; это расстояние с чрезвычайно тяжелыми боями Красная армия в 1945 г. прошла за четыре месяца. В условиях одновременных военных действий Франции и Англии подобная задача представлялась полностью реальной; в докладе Драгомирова большое место занимали рассуждения о союзнических обязательствах перед Францией.[120] Эта активная антинемецкая позиция явно не понравилась царю. Немедленно после принятия плана стратегического развертывания на 1903 г. Драгомиров был переведен на почетную и чисто декоративную должность члена Государственного Совета, а еще через два года умер у себя в Конотопе.

В эти годы Николай II пошел на скандально известные переговоры с Вильгельмом II, которые едва не закончились разрывом франко-российского военного союза (напомню, тайного и не ратифицированного парламентом Франции).

Царь Николай II и президент Франции Жюль Пуанкаре на борту царской яхты. 1914