Очерки по истории английской поэзии. Романтики и викторианцы. Том 2

Вордсворт был не первым, воспевшим младенческое состояние души. Об этом писал Уильям Блейк в «Песнях невинности», а задолго до него – религиозные поэты семнадцатого века Генри Воэн (1622–1695) и Томас Траэрн (1636–1674). Для Траэрна его детские воспоминания были неиссякаемым родником восторга перед миром: «Как ангел, слетел я на землю! Каким ярким виделось всё вокруг, когда я впервые явился среди его творений! Какое сияние меня короновало!», – писал он в стихотворении «Чудо» (прозаический перевод). В унисон с ним Воэн так начинает свое «Возвращение»:

Благословенна память днейБлаженной младости моей,Когда еще я знать не мог,Зачем живу свой новый срок…(Перевод Г. Русакова)

Для Воэна несомненно, что путь праведной души – возвращение в детство: «Мое вперед ведет назад». Вордсворт как бы развивает эту мысль. «Дитя озарено сияньем божьим», – говорит он, в ребенке заключены вся философия и всё бессмертие; и пусть сияние детства с годами меркнет, оно не вовсе исчезает:

О счастье, что в руине нежилойЕще хранится дух жилого крова,Что память сохраняет под золойЖивые искорки былого!

На смену ушедшему младенческому раю приходит новая мудрость, которую человек извлекает из опыта страдания и понимания, сочувствия и веры. И Вордсворт заканчивает свою оду хвалой человеческому сердцу, его созревшей тяжести, венчающей ту пору жизни, когда цветок юности отцвел и порывы осеннего ветра все злее и холоднее:

Лик солнечный, склоняясь на закат,Окрашивает облака иначе –Задумчивей, спокойней, мягче:Трезвее умудренный жизнью взгляд.Тебе спасибо, сердце человечье,За тот цветок, что ветер вдаль унес,За всё, что в строки не могу облечь я,За то, что дальше слов и глубже слез.

VII

В 1835 году, после смерти Саути, Вордсворт был назначен поэтом-лауреатом; свои обязанности он отправлял безукоризненно, то есть никак: за пятнадцать лет не написал ни одного официального стихотворения. В это время его уже почитали как живого классика. Но признание пришло не сразу. Вплоть до 1820 года Вордсворта, по словам современника, «топтали ногами». Байрон издевался над ним и в «Чайльд-Гарольде», и в «Дон Жуане», Китса раздражала его проповедническая поза, Шелли назвал его «евнухом Природы»[8]. У него было немало поклонников и сторонников; тем не менее книги Вордсворта распродавались вяло; известна пародия Хартли Кольриджа (сына Сэмюэла):

Среди нехоженых дорогПисатель проживал.Его понять никто не могИ мало кто читал…

Надо сказать, что Вордсворт как будто подставлялся под пародии. Взять, к примеру, его длинное стихотворение «Слабоумный мальчик» („The Idiot Boy“), где слабоумного подростка посылают за подмогой в город на ночь глядя и после этого ищут до утра – но, слава Богу, находят. Мальчик отпустил поводья и, пока его конек щипал траву, мечтал в седле, слушая крики филинов и смотря на луну. Когда его потом спросили, что он видел и слышал ночью, мальчик ответил: «Петухи кричали: ту-ит, ту-гу! И солнышко холодило!» Увы, Байрон не мог пропустить столь явной подставки; свой фрагмент о «простаке Вордсворте» в сатире «Английские барды и шотландские обозреватели» (1809) он заключает без церемоний: мол, каждый, кто прочтет стихи о славном идиоте, неминуемо сделает вывод, что герой рассказа – сам поэт.

Или возьмем другое стихотворение «Нас – семь» из «Лирических баллад». Из семерых братьев и сестер двое умерли, двое уехали в город, двое ушли в плавание, но «простодушная девочка», которой не дано понять, что такое смерть, упрямо отвечает на вопрос автора: «Нас – семь». Тот пытается воздействовать на нее арифметикой, задавая задачи вроде того: «Вас было семь, двое уплыли на корабле (или двое умерли), сколько осталось?» – но получает неизменный ответ: «Нас – семь». Я уверен, что сцена с Браконьером и Бобром в «Охоте на Снарка», когда они вдвоем пытаются сосчитать, сколько раз прокричал Хворобей, основана именно на этом стихотворении:

«Это – легкий пример, – заявил Браконьер, –Принесите перо и чернила;Я решу вам шутя этот легкий пример,Лишь бы только бумаги хватило».Тут Бобер притащил две бутылки чернил,Кипу лучшей бумаги в портфеле…Обитатели гор выползали из норИ на них с любопытством смотрели.

Вордсворт был одним из любимым мишеней Кэрролла-пересмешника. Помните песню про «старичка, сидящего на стене», которую Белый Рыцарь предлагает спеть «в утешение» Алисе?

«А она длинная? – подозрительно спрашивает девочка, уставшая от слышанных за день стихов. «Длинная, – отвечает Рыцарь. – Но очень, очень красивая! Когдая ее пою, все рыдают… или…» «Или что?» – спрашивает Алиса. «Или не рыдают», – заканчивает Белый Рыцарь.

Так до сих происходит с Вордсвортом. Одни рыдают от «Лирических баллад», другие – нет. Но само мгновенное отождествление Вордсворта с Белым Рыцарем, поющим «его песню», происходит – словно два неукротимых чудачества накладываются друг на друга.

Песня про старичка на стене, как можно прочесть в любых комментариях к «Алисе», пародирует стихотворение Вордсворта «Решимость и свобода» („Resolution and Independence“). Как и «Нас – семь», оно представляет серию докучных вопросов автора к совершенно незнакомому человеку. В данном случае встречным оказывается ветхий, согнутый пополам старик, собирающий пиявок в лесном болоте.

Диалогу предшествует длинная экспозиция. Автор бродит по лесу, размышляя о горьких судьбах поэтов, которых в конце пути ожидают нищета, болезни, отчаянье и безумие. Тени Чаттертона и Бернса проходят перед ним; и, когда он говорит со стариком, навязчивые мысли то и дело заглушают речь собеседника. Эту мизансцену блестяще воспроизвел Кэрролл в своей пародии:

Я рассказать тебе бы мог,Как повстречался мне,Какой-то древний старичок,Сидящий на стене.Спросил я: «Старый, старый дед,Чем ты живешь? На что?»Но проскочил его ответКак пыль сквозь решето.– Ловлю я бабочек большихНа берегу реки,Потом я делаю их нихБлины и пирожкиИ продаю их морякам –Три штуки за пятак.И в общем, с горем пополам,Справляюсь кое-как[9].

В конце концов автор (не пародии, а спародированного стихотворения) утверждается в мысли, что старик, выбравший сам свою судьбу и ничего не боящийся, послан ему недаром. «Господи! – восклицает он. – Будь мне подмогой и оплотом. Я никогда не забуду этого Ловца Пиявок на пустынном болоте»[10].

Вот я и спрашиваю: почему Вордсворт в качестве примера для поэта выбрал старика с такой странной профессией – ловца пиявок? Не странно ли? Для русского читателя, знакомого только с одним литературным героем этой профессии – продавцом лечебных пиявок Дуремаром, другом Карабаса Барабаса, – странно вдвойне.

Я не верю в случайность поэтического выбора, хотя и не могу четко объяснить его смысл. Я только чувствую, что в основе этой странности – настоящая лирическая смелость. Что же до связи пиявок и поэзии, может быть, суть в том, что поэзия оттягивает дурную кровь человечества и тем его лечит. Дурная кровь – плотское, варварское, дохристианское. Поэзия способна очищать душу от дурных страстей. Добавлять ничего не нужно, ведь Бог все дал человеку в момент творения, надо лишь убавить, отнять лишнее, зараженное змеем. Может быть, в этом и разгадка?

IX

За свою жизнь Вордсворт написал более пятисот сонетов, среди которых много замечательных. Жанр сонета был полузабыт в эпоху Просвещения, и хотя Вордсворт был не первым в своем поколении, кто вспомнил о нем (первым был, кажется, Уильям Бо-улз), но именно Вордсворту принадлежит заслуга воскрешения сонета в английской поэзии XIX века. В своей лирике он двигался от баллады к сонету; с годами эта форма все больше выходила у него на первый план. Среди сонетов Вордсворта есть политические, пейзажные, «церковные» и прочие; но шедевры в этом трудном жанре зависят не от темы, а от степени воплощения основного принципа сонета: великое в малом.

Развалины Тинтернского аббатства. С картины Джозефа Тернера, 1794 г.

Этот принцип сонета, как мы видим, хорошо сочетается с ранее определившейся установкой поэта: находить необыкновенное – в обыденном, красоту – «в повседневном лице Природы». Для мгновения лирического «отрыва» от житейской суеты Вордсворт находит сравнение, по своей необычности не уступающее самым удивительным кончетти поэтов-метафизиков:

…весь этот вздор банальныйСтирается с меня, как в зале бальнойРазметка мелом в праздничную ночь[11].

Сонет Вордсворта оказывается семимильными башмаками, в которых можно совершать огромные шаги во времени и пространстве. Восхищаясь подснежниками, цветущими под бурей, поэт сравнивает их с воинством древних:

Взгляни на доблестных – и удостойСравненьем их бессмертные знамена.Так македонская фаланга в бойСтеною шла – и так во время оноГерои, обреченные судьбой,Под Фивами стояли непреклонно[12].

В другом сонете он вглядывается в сумрак и видит мир как бы глазами своего пращура – косматого дикаря:

Что мог узреть он в меркнущем простореПред тем, как сном его глаза смежило? –То, что доныне видим мы вдали:Подкову темных гор и это море,Прибой и звезды – все, что есть и былоОт сотворенья неба и земли.

Предвосхищая методы кино, Вордсворт умеет неожиданно изменить оптику и завершить «панораму» – «наездом» и крупным планом:

На мощных крыльях уносясь в зенит,Пируя на заоблачных вершинах,Поэзия с высот своих орлиныхПорой на землю взоры устремит –И, в дол слетев, задумчиво следит,Как манят пчел цветы на луговинах,Как птаха прыгает на ножках длинныхИ паучок на ниточке скользит.

Мне кажется, что ранний сонет Джона Китса «К Одиночеству», с точки зрения его монтажа, есть прямая имитация сонета Вор-дсворта:

«О одиночество! если мне суждено с тобой жить, то пусть это будет не среди бесформенной кучи мрачных зданий; взберемся с тобой на крутизну – в обсерваторию Природы, откуда долина, ее цветущие склоны, кристальное колыханье ручья – покажутся не больше пяди; позволь мне быть твоим стражем под ее раскидистыми кронами, где прыжок оленя спугивает пчелу с наперстянки…»[13]

Здесь у Китса не Поэзия, а ее подруга Одиночество, не заоблачные вершины, а крутая гора (обсерватория Природы), но сама смена планов – от головокружительной высоты до пчел на луговинах, до отдельного цветка или паучка – та же самая.

Это стихотворение Джона Китса, по моему предположению, привлекло внимание Николая Огарева, который в 1856 году написал свое подражание:

О, если бы я мог на час одинОтстать от мелкого брожения людского,Я радостно б ушел туда, за даль равнин,На выси горные, где свежая дуброваЗеленые листы колышет и шумит,Между кустов ручей серебряный бежит,Жужжит пчела, садясь на стебель гибкий,И луч дневной дрожит сквозь чащи зыбкой…(Н. Огарев. «Sehnsucht»)

Увлеченный этим широким размахом поэтического маятника: город – выси горные – пчела на качающейся травинке, Огарев и пошел за Китсом, – который, в свою очередь, шел за Вордсвортом.

В России судьба Вордсворта сложилась не очень удачно. Лорд Байрон оказался ближе русскому сердцу. Даже сентиментальный Жуковский мгновенно зажегся Байроном, а к предложению Пушкина переводить Вордсворта (который, предположительно, должен быть ему «по руке») остался равнодушен – не разглядел.

На родине поэтическая иерархия обратная: Вордсворта помещают значительно выше Байрона. В чем причина этой незыблемой репутации «поэта Природы» на протяжении вот уже двух веков? Наверное, как раз в том, что Уильям Вордсворт – очень английский поэт. Задумчивый, упрямый, мягкосердечный; его поэтический герб выкрашен в зеленый цвет, напоминающий одновременно об английских пастбищах и о том, что «man is but grass»[14]. Господь, сотворивший и тигра, и овечку, решил сразу после Блейка подарить миру Вордсворта.

Уильям Вордсворт (1770–1850)

Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства

Ода

I

Когда-то все ручьи, луга, лесаВеликим дивом представлялись мне;Вода, земля и небесаСияли, как в прекрасном сне,И всюду мне являлись чудеса.Теперь не то – куда ни погляжу,Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,Ни на воде, ни на землеЧудес, что видел встарь, не нахожу.

II

Дождь теплый прошумит –И радуга взойдет;Стемнеет небосвод –И лунный свет на волнах заблестит;И тыщи ярких глазЗажгутся, чтоб сверкатьТам, в головокружительной дали!Но знаю я: какой-то свет погас,Что прежде озарял лицо земли.

III

Я слышу пение лесных пичуг,Гляжу на скачущих ягнят,На пестрый лугИ не могу понять, какою вдругПечалью я объят,И сам себя виню,Что омрачаю праздник, и гонюТень горестную прочь; –Чтоб мне помочь,Гремит веселым эхом водопадИ дует ветерокС высоких гор;Куда ни кину взор,Любая тварь, любой росток –Все славят май.О, крикни громче, крикни и сломайЛед, что плитою мне на сердце лег,Дитя лугов, счастливый пастушок!

IV

Природы твари, баловни весны!Я слышу перекличку голосов;Издалека слышныВ них страстная мольба и нежный зов.Веселый майский шум!Я слышу, чувствую его душой.Зачем же я угрюмИ на всеобщем празднестве – чужой?О горе мне!Все радуются утру и весне,Срывая в долах свежие цветы,Резвяся и шутя;Смеется солнце с высоты,И на коленях прыгает дитя; –Для счастья нет помех!Я вижу всё, я рад за всех…Но дерево одно среди долин,Но возле ног моих цветок одинМне с грустью прежний задают вопрос:Где тот нездешний сон?Куда сокрылся он?Какой отсюда вихрь его унес?

V

Рожденье наше – только лишь забвенье;Душа, что нам дана на срок земной,До своего на свете пробужденьяЖивет в обители иной;Но не в кромешной темноте,Не в первозданной наготе,А в ореоле славы мы идемИз мест святых, где был наш дом!Дитя озарено сияньем Божьим;На мальчике растущем тень тюрьмыСгущается с теченьем лет,Но он умеет видеть среди тьмыСвет радости, небесный свет;Для юноши лишь отблеск остается –Как путеводный лучСреди закатных тучИли как свет звезды со дна колодца;Для взрослого уже погас и он –И мир в потёмки будней погружен.

VI

Земля несет охапками дарыПриемному сыночку своему(И пленнику), чтобы его развлечь,Чтобы он радовался и резвился –И позабыл в пылу игрыТу, ангельскую, речь,Свет, что сиял ему,И дивный край, откуда он явился.

VII

Взгляните на счастливое дитя,На шестилетнего султана –Как подданными правит он шутя –Под ласками восторженной мамаши,Перед глазами гордого отца!У ног его листок, подобье планаСудьбы, что сам он начертал,Вернее, намечталВ своем уме: победы, кубки, чаши;Из боя – под венец, из-под венца –На бал, и где-то там маячитКакой-то поп, какой-то гроб,Но это ничего не значит;Он это все отбрасывает, чтобНачать сначала; маленький актер,Он заново выучивает роли,И всякий фарс, и всякий вздорИграет словно поневоле –Как будто с неких порВсему на свете он постигнул ценуИ изучил «комическую сцену»,Как будто жизнь сегодня, и вчера,И завтра – бесконечная игра.

VIII

О ты, чей вид обманывает взор,Тая души простор;О зрящее среди незрячих око,Мудрец, что свыше тайной награжденБессмертия, – читающий глубокоВ сердцах людей, в дали времен:Пророк благословенный!Могучий ясновидец вдохновенный,Познавший всё, что так стремимся мыПознать, напрасно напрягая силы,В потёмках жизни и во тьме могилы, –Но для тебя ни тайны нет, ни тьмы!Тебя Бессмертье осеняет,И Правда над тобой сияет,Как ясный день; могила для тебя –Лишь одинокая постель, где, лёжаВо мгле, бессонницею мысли множа,Мы ждем, когда рассвет блеснет, слепя;О ты, дитя по сущности природной,Но духом всемогущий и свободный,Зачем так жаждешь тыСтать взрослым и расстаться безвозвратноС тем, что в тебе сошлось так благодатно?Ты не заметишь роковой черты –И взвалишь сам себе ярмо на плечи,Тяжелое, как будни человечьи!

IX

О счастье, что в руине нежилойЕще хранится дух жилого крова,Что память сохраняет под золойЖивые искорки былого!Благословенна память ранних дней –Не потому, что это было времяПростых отрад, бесхитростных затей –И над душой не тяготело бремяСтрастей – и вольно вдаль ее влеклаНадежда, простодушна и светла, –Нет, не затем хвалу моюЯ детской памяти пою –Но ради тех мгновенийДогадок смутных, страхов, озарений,Осколков тайны – тех чудесных крох,Что дарит нам высокая свобода,Пред ней же наша смертная природаДрожит, как вор, застигнутый врасплох; –Но ради той, полузабытой,Той, первой, – как ни назови –Тревоги, нежности, любви,Что стала нашим светом и защитойОт злобы мира, – девственно сокрытойЛампадой наших дней;Храни нас, направляй, лелей,Внушай, что нашей жизни ток бурлящий –Лишь миг пред ликом вечной тишины,Что осеняет наши сны, –Той истины безмолвной, но звучащейС младенчества в людских сердцах,Что нас томит, и будит, и тревожит;Её не заглушат печаль и страх,Ни скука, ни мятеж не уничтожат.И в самый тихий час,И даже вдалеке от океанаМы слышим вещий гласРодной стихии, бьющей неустанноВ скалистый брег,И видим тайным окомДетей, играющих на берегу далеком,И вечных волн скользящий мерный бег.

X

Так звонче щебечи, певец пернатый!Пляшите на лугуРезвей, ягнята!Я с вами мысленно в одном кругу –Со всеми, кто ликует и порхает,Кто из свистульки трели выдувает,Веселый славя май!Пусть то, что встарь сияло и слепило,В моих зрачках померкло и остыло,И тот лазурно-изумрудный райУж не воротишь никакою силой, –Прочь, дух унылый!Мы силу обретемВ том, что осталось, в том прямомБогатстве, что вовек не истощится,В том утешенье, что таитсяВ страдании самом,В той вере, что и смерти не боится.

XI

О вы, Озера, Рощи и Холмы,Пусть никогда не разлучимся мы!Я ваш – и никогда из вашей властиНе выйду; мне дано такое счастьеЛюбить вас вопреки ушедшим дням;Я радуюсь бегущим вскачь ручьямНе меньше, чем когда я вскачь пускалсяС ручьями наравне,И нынешний рассвет не меньше дорог мне,Чем тот, что в детстве мне являлся.Лик солнечный, склоняясь на закат,Окрашивает облака иначе –Задумчивей, спокойней, мягче:Трезвее умудренный жизнью взгляд.Тебе спасибо, сердце человечье,За тот цветок, что ветер вдаль унес,За всё, что в строки не могу облечь я,За то, что дальше слов и глубже слез.

Радуга

Когда я эту радугу-дугуВ отмытой ливнем вижу синеве,Я удержать восторга не могу;Как в детстве, сердце рвется прочь,Трепещет на незримой тетиве!И я хочу, пока не пала ночь,На радугу после дождя,Рождающую столько смелых стрел,Смотреть с таким же счастьем, уходя,Как я на утре жизненном смотрел.Дитя – отец Мужчины. Эту нитьЧтоб не порвать в душе, а сохранить,Я одного себе желаю впредь:Не разучиться бы благоговеть!

Сонеты

«Путь суеты – с него нам не свернуть!..»

Путь суеты – с него нам не свернуть!Проходит жизнь за выгодой в погоне;Наш род Природе – как бы посторонний,Мы от нее свободны, вот в чем жуть.Пусть лунный свет волны ласкает грудь,Пускай ветра зайдутся в диком стонеИли заснут, как спит цветок в бутоне, –Все это нас не может всколыхнуть.О Боже! Для чего в дали блаженнойЯзычником родиться я не мог!Своей наивной верой вдохновенный,Я в мире так бы не был одинок:Протей вставал бы предо мной из пеныИ дул Тритон в свой перевитый рог!

«О Сумрак, предвечерья государь!..»

О Сумрак, предвечерья государь!Халиф на час, ты Тьмы ночной щедрее,Когда стираешь, над землею рея,Все преходящее. – О древний царь!Не так ли за грядой скалистой встарьМерцал залив, когда в ложбине хмуройКосматый бритт, покрытый волчьей шкурой,Устраивал себе ночлег? Дикарь,Что мог узреть он в меркнущем простореПред тем, как сном его глаза смежило? –То, что доныне видим мы вдали:Подкову темных гор, и это море,Прибой и звезды – все, что есть и былоОт сотворенья неба и земли.

Глядя на островок цветущих подснежников в бурю

Когда надежд развеется покровИ рухнет Гордость воином усталым,Тогда величье переходит к малым:В сплоченье братском робость поборов,Они встречают бури грозный рев, –Так хрупкие подснежники под шкваломСтоят, противясь вихрям одичалым,В помятых шлемах белых лепестков.Взгляни на доблестных – и удостойСравненьем их бессмертные знамена.Так македонская фаланга в бойСтеною шла – и так во время оноГерои, обреченные Судьбой,Под Фивами стояли непреклонно.

«На мощных крыльях уносясь в зенит…»

На мощных крыльях уносясь в зенит,Пируя на заоблачных вершинах,Поэзия с высот своих орлиныхПорой на землю взоры устремит –И, в дол слетев, задумчиво следит,Как манят пчел цветы на луговинах,Как птаха прыгает на ножках длинныхИ паучок по ниточке скользит.Ужель тогда ее восторг священныйБеднее смыслом? Или меньше в немГлубинной мудрости? О дерзновенный!Когда ты смог помыслить о таком,Покайся, принося ей дар смиренный,И на колени встань пред алтарем.

Уильям Блейк (1757–1827)

Сын лондонского галантерейщика, Блейк в 10 лет поступил в подмастерья к граверу, и это стало его основной профессией. В 1789 году он опубликовал «Песни невинности», а пятью годами позже – «Песни опыта». Эти и все последующие книги Блейка изданы им самим и иллюстрированы собственными гравюрами.

Уильям Блейк. С картины Томаса Филипса, 1807 г.

Уже в первых сборниках проявился визионерский и пророческий характер поэзии Блейка. Он громко прозвучал в «Книге Тэль», «Бракосочетании Рая и Ада» и других т. н. «пророческих книгах» поэта. Блейк яростно отрицал утилитарный Разум, воспевая поэтический Гений и интуицию свободного человека.

Талант Блейка, художника и поэта, не был оценен при жизни. Он был заново открыт прерафаэлитами в 1850-х годах и впервые полно представлен в трехтомном издании Э. Эллиса и УБ. Йейтса (1893).

Весна (Из «Песен Невинности»)

Пой, свирель!В небе – трельЖаворонкаЛьется звонко;А в ночиХор звучитСоловьиныйНад долиной…Весело, весело, весело весной!Петушок,Наш дружок,День встречает,Величает;ДетвораМчит с утраВ сад и в поле –Смейся вволю!Весело, весело, весело весной!Как я радМеж ягнятВстретить братца,С ним обняться –Шёрстку мять,ЦеловатьЛобик нежный,Белоснежный!Весело, весело, весело весной!

Больная роза (Из «Песен Опыта»)

О роза больная!Кто скрытно проникВ твой сумрак росистый,Пурпурный тайник?То червь бесприютный,Изгнанник высот,Чья чёрная страстьТвою душу сосёт.

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо! (Из Манускрипта Россетти)

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо,Кощунствуйте, входя в азарт!На ветер брошенный песокНесет насмешникам в глаза.И каждая песчинка – свет,Алмазный колкий огонек,Как россыпь звезд в глухой степи,Где путь Израиля пролег.Все атомы, что грек открыл,И Галилеевы миры –Песок на берегу морском,Где спят Израиля шатры.

Хрустальный шкафчик (Из Манускрипта Пикеринга)

Я Девой пойман был в Лесу,Где я плясал в тени густой,В Хрустальный Шкафчик заключен,На Ключик заперт золотой.Тот Шкафчик гранями сиял –Жемчужный, радужный, сквозной,В нем открывался новый МирС волшебной маленькой Луной.Там новый Лондон я узрел –Деревья, шпили, купола;В нем новый Тауэр стоялИ Темза новая текла.И Дева – в точности, как Та, –Мерцала предо мной в лучах;Их было три, одна в другой:О тайный трепет, сладкий страх!И очарованный трикрат,Тройной улыбкой освещен,Я к ней прильнул: мой поцелуйБыл троекратно возвращен.Я руки алчно к ней простер,Палимый лихорадкой уст…Но Шкафчик раскололся вдруг,Рассыпался, как снежный куст;И, безутешное Дитя,Я вновь рыдал в глуши лесной,И Бледная Жена в слезах,Скорбя, склонялась надо мной.

Врагу человеческому, который есть бог этого мира

(Из книги «Ворота Рая» (1818))

Воистину ты, Сатана, дуралей,Что не отличаешь овцы от козла,Ведь каждая шлюха – и Нэнси, и Мэй –Когда-то святою невестой была.Тебя величают Иисусом в миру,Зовут Иеговой, небесным Царем.А ты – сын Зари, что погас поутру,Усталого путника сон под холмом.

Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834)

Родом из Девоншира. Учился в Кембридже, превосходил знаниями большинство товарищей, но скучал университетской рутиной и диплома не получил. В 1794 году планировал вместе с Робертом Саути отправиться в Америку и основать там коммуну. В «Лирических балладах», изданных напополам с Вордсвортом среди других вещей напечатан его шедевр «Сказание о старом мореходе» (1798) – таинственная легенда об убийстве моряком альбатроса и последовавшем возмездии. Два года провел во Франции, где изучал философию, по возвращении поселился рядом с Вордсвортом в Озерном краю. В дальнейшем много путешествовал, писал статьи, читал лекции, был блестящим собеседником (вспомним его «Застольные беседы», которыми увлекался Пушкин!) и одним из законодателей вкуса своего времени. На время пристрастился к опиуму и торжественно утверждал, что стихотворение «Кубла Хан» не сочинено, а явлено ему в наркотическом сне. Свою философию искусства изложил в книге «Biographia Liter-aria» (1817).

Сэмюэл Тейлор Кольридж. С картины Питера Вандей-ка, 1795 г.

О стихах Донна

На кляче рифм увечных скачет Донн,Из кочерги – сердечки вяжет он.Его стихи – фантазии разброд,Давильня смысла, кузница острот.

Труд без надежды

Природа вся в трудах. Жужжат шмели,Щебечут ласточки, хлопочут пчелы –И на лице проснувшейся землиИграет беглый луч весны веселой.Лишь я один мед в улей не тащу,Гнезда не строю, пары не ищу.О, знаю я, где край есть лучезарный,Луг амарантовый, родник нектарный.Как жадно я б к его волнам приник! –Не для меня тот берег и родник.Уныло, праздно обречен блуждать я:Хотите знать суть моего проклятья?Труд без надежды – смех в дому пустом,Батрак, носящий воду решетом.

Имя, написанное на воде (О Джоне Китсе)

Цыганка Слава

Не каждому поэту выпадает проснуться знаменитым – или просто дожить до признания своих трудов. Джона Китса после его смерти скорей жалели, чем ценили, и место ему было отведено где-то во вторых рядах английских поэтов-романтиков. По-настоящему Китса открыли лишь прерафаэлиты, и понадобился еще не один десяток лет прежде, чем он был введен в Пантеон английской литературы. В 1818 году Ричард Вудхаус, преданный друг поэта, писал в частном письме: «При жизни (если Господь благословит его дожить до старости) он сравняется с лучшими из поэтов нынешнего поколения, а после смерти займет среди них первое место». Пророчество сбылось – увы! – лишь в своей второй половине. Жизнь Китса была слишком коротка. Он родился в семье простого конюха, который, женившись на дочке хозяина, возвысился до владельца конного двора – и разбился насмерть, упав с лошади, когда Джону едва исполнилось девять лет. Мать вторично вышла замуж и через шесть лет умерла, оставив четверых детей (из которых Джон был старшим) круглыми сиротами. Юноша окончил школу и был отдан опекуном в ученье к аптекарю, а позднее – на медицинские курсы. Но врачом не стал, хотя и успешно сдал экзамен в 1816 году.

Джон Ките. Миниатюра работы Джозефа Северна, 1819 г.

Его влекла поэзия. Изучение греческой мифологии и английской поэзии эпохи Возрождения отвлекало от медицинских предметов. Он выбрал литературную карьеру, что для человека без средств было довольно отчаянным решением. Всю свою трагически короткую жизнь ему пришлось бороться с бедностью, безвестностью, враждебной критикой. Многие не выдерживали такой борьбы. Полувеком раньше, например, на лондонском чердаке покончил с собой доведенный до отчаяния нуждой и голодом Томас Чаттертон (1752–1770), которому Ките посвятил один из первых своих сонетов:

О Чаттертон! О жертва злых гонений!Дитя нужды и тягостных тревог!Как рано взор сияющий поблек,Где мысль играла, где светился гений!(Перевод В. Левика)

В 1817 году Ките опубликовал свой первый сборник стихов, а на следующий год – большую поэму «Эндимион», в основе которой лежит миф о любви богини Луны Цинтии к смертному – пастуху Эндимиону.

А между тем наследственный недуг, туберкулез, который уже унес в могилу мать и младшего брата, скрыто и неуклонно подтачивал его силы – тем скорей, чем упорней отдавался он своему труду. В раннем стихотворении «Сон и поэзия» Ките восклицает: «О, дайте мне десять лет, чтобы я мог переполниться поэзией и совершить то, что судьба моя велела мне совершить!» Судьба дала ему только три года. Решающий удар болезнь нанесла в начале 1820 года, вскоре после помолвки Китса с Фанни Брон – девушкой, которую он глубоко и мучительно любил. В оставшиеся ему месяцы он уже почти ничего не писал.

Вершинным для творчества Китса остался 1819 год, когда были созданы его знаменитые оды, величаемые теперь английской критикой не иначе как «великими»: «Ода Греческой Вазе», «К Соловью», «Осень» и другие. Были написаны замечательные поэмы, сонеты редкого совершенства и глубины мысли.

В сентябре 1820 года по настоянию врачей Ките едет в Италию – вместе со своим другом художником Северном. Слишком поздно. Болезнь, которую в то время совершенно не умели лечить, не дала отсрочки, и в феврале 1821 года поэт умирает. Страдания его последних недель усугублены разлукой с Фанни и сознанием невыполненного поэтического предназначения. На его могиле в Риме – эпитафия, которую он сам для себя сочинил: «Здесь лежит тот, чье имя было написано на воде».

Золотое и серебряное

Алхимики и мистики Средневековья делили животных на солярных и лунных, то есть подчиняющихся влиянию Солнца или Луны. Долгое время Китса считали поэтом лунным по преимуществу – то есть экзальтированным мечтателем, певцом смутных чувствований. Солярная, рациональная часть его гения не учитывалась. А между тем он обладал необычайно трезвым и самокритичным умом. В некотором смысле он являл собой идеал романтического поэта, как его понимал С. Кольридж: «Здравый смысл – плоть поэтического гения, Фантазия – его одежды, Движение – способ его существования, а Воображение – его душа, которая присутствует везде и во всем и творит из всего разнообразия одно прекрасное и исполненное смысла целое».

Ките скептически относился к традиционным формам религиозности. Он верил в Воображение и Красоту. Главное для поэта – владеть этой магической силой, Воображением, которая не только преображает косные предметы миры, давая им истинную жизнь, но и примиряет противоположности: абстрактное с конкретным, индивидуальное с типическим, чувство с разумом, новизну с повседневностью, сплавляя их в одно гармоническое целое.

В представлении Китса именно Воображение (читай: Поэзия) придавало жизни духовную составляющую и смысл. Впрочем, сия романтическая мысль была выдвинута Филипом Сидни еще в XVI веке: «Природа – бронзовый кумир, лишь поэты покрывают его позолотой». Именно из этой фразы исходит Ките в своем сонете о гармонии поэзии:

Как много славных бардов золотятПространства времени! Мне их твореньяИ пищей были для воображенья,И вечным, чистым кладезем отрад;И часто этих важных теней рядПроходит предо мной в час вдохновенья,Но в мысли ни разброда, ни смятеньяОни не вносят – только мир и лад.

Златокузнецами (goldsmiths) – может быть, с подсознательной оглядкой на Шелли – называет поэтов и Уильям Йейтс в своем «Плавании в Византию», только там эти мастера заняты не золочением «бронзового кумира», а изготовлением Золотой птички на забаву Императору: то же своего рода посрамление Природы – Искусством. Йейтс заканчивает стихотворение прославлением мастеров:

Развоплотясь, я оживу едва лиВ телесной форме, кроме, может быть,Подобной той, что в кованом металлеСумел искусный эллин воплотить,Сплетя узоры скани и эмали, –Дабы владыку сонного будитьИ с древа золотого петь живущимО прошлом, настоящем и грядущем.

Так «солярность» побеждает «лунность», «золотые яблоки» затмевают «серебряные», – что особенно наглядно в оригинале, где трижды повторяется: gold, gold, golden.

Сон и поэзия

Равновесие лунного и солярного начал у Китса ярче всего демонстрируется противостоянием его важнейших поэм – «Эндимион» и «Гиперион». Первая, основанная на греческом мифе, посвящена Луне и влюбленному в нее пастуху Эндимиону; в центре второй стоит титан Гиперион, предшественник Аполлона на посту солнечного божества. В читательском сознании Эндимион долгое время затмевал Гипериона. Популярный на обоих берегах Атлантики Генри Лонгфелло писал в своем сонете, посвященном Китсу:

Бессмертно-юный, спит Эндимион,Все в этом сне – и мука и отрада;Над спящим лесом яркая лампада –Луна, взошедшая на небосклон.

Казалось бы, Ките именно таков. Поэтический дар неотделим у него от вещего сна; Орфей нерасторжимо связан с Морфеем. В незаконченной поэме Китса «Гиперион» Мнемозина говорит юноше Аполлону, воспитанному в одиночестве на острове Делос:

Тебе приснилась я, и, пробудившись,Нашел ты рядом золотую лиру…

Но не только рождение архетипического Поэта – Аполлона – связано у Китса со сном и пробуждением, и не только в эпической поэме мы это находим; сон – почти непременное условие творчества, способ снятия печатей с «запечатленного ключа» поэзии. Почти во всех его «великих одах» 1819 года мотив сна, видения – один из ведущих. «Ужель я грезил…» («Ода Психее»); «Пускай напевы звучные нежны, / Беззвучные – они еще нежней…» («Ода Греческой Вазе»); «Мечтал я? – или грезил наяву? / Проснулся? – или это снова сон?» («Ода Соловью»); «Однажды утром предо мной прошли / Три тени, низко голову клоня…» («Ода Праздности»). Поэзия возникает в момент пробуждения (зарождаясь еще во сне) или засыпания.