Шахматная доска

Спустя три хода Болеславскому все еще казалось, что партию можно спасти, но так только казалось. Уже на следующем ходу венгр поставил мат. Болеславский взялся за фигуру, чтобы перенести ее на другую клетку, но в это время в зале раздались аплодисменты. Венгр протянул руку. «Плохо», — подумал актер.

Болеславский не помнил, как выходил из зала. Не помнил, как шагал по длинным коридорам и большим, широким ступеням.

Александр Сергеевич в самом деле не помнил мостов и улиц Буды, не помнил лифта в гостинице, своего номера и подоконника, сидя на котором, он смотрел на вечерний Будапешт, которого он не помнил.

Уже не актер, но просто человек, не помнил и не хотел помнить, как в комнату заходил Жарков, как он кричал и хватался за голову:

— Что вы наделали? Вы же нас всех похоронили! Что же вы наделали? Как вы могли? Как вы смели?! Вас взяли не для того, чтобы вы выдумывали свои ходы! С чего вы взяли, будто что-то знаете о шахматах? Как вам пришло это в голову? Этот маневр с турой! Кто вас этому научил? Почему вы не поставили ему мат?

— А что, я мог?

— Какого черта вы устроили этот размен? С чего вам вообще это в голову взбрело? Что на вас нашло? Чем вы думали, Александр Сергеевич?

— Что вы так кричите? — безразлично отвечал Болеславский. — Теперь ничего не поправить.

Разглядывая кареты и платья будапештцев, Болеславский вдруг понял, как красиво складывается его смерть.

Девушка пела в церковном хоре. Арлекины затачивали деревянные мечи, и северный ветер срывал выданные фуражки. Гудели паровозы. Мальчишки, чумазые продавцы новостей, весело выкрикивали последние новости.

Взявшись за каштановые подтяжки, директор вокзала смотрел на платформу через большое пыльное окно и весело разговаривал со стариком:

— А?! Видал? Ну, что я тебе говорил! Вот, читай, пожалуйста! Узнав о самоубийстве великого русского шахматиста Лепехина, известный русский актер Болеславский покончил жизнь самоубийством! Вот до чего доводят твои шахматы!

Пешка

Во время полета Гаспаров как всегда читал книгу. Все знали, что гроссмейстера не стоит отвлекать, и лишь назойливый стюард несколько раз беспокоил великого русского шахматиста с одним и тем же предложением:

— Господин Гаспаров, не согласитесь ли сыграть со мной партию?

— Нет, спасибо, я бы хотел немного почитать.

— Я бы обыграл вас!

— Надеюсь, вам еще представится такой шанс.

— Не сомневаюсь, — с улыбкой отвечал стюард и уходил в кабину пилота.

Дождь шел второй день кряду. Словно по расписанию гремел гром, и в считаных сантиметрах от небоскребов сверкали молнии.

Рейс задержался всего на несколько минут. К вечеру погода ухудшилась, и оккупировавшие аэропорт папарацци своими глазами видели, как во время посадки сильный боковой ветер буквально сдувал самолет с полосы. Лишь благодаря хладнокровию и опыту главного пилота удалось усмирить огромную железную птицу.

Журналисты прекрасно знали — Гаспаров боится летать. Каждому хотелось увидеть и, по возможности, лично сфотографировать испуганного гроссмейстера, однако сделать провокационные снимки не удалось. К большому сожалению пишущей братии, Гаспаров не появился. Спустя час стало понятно — звезде удалось увильнуть.

Один за другим (все как один в новых японских майках, в повязанных по последней моде шарфах) акулы пера прыгали в черные редакционные джипы. Колонной большие машины мчались в город. Туда, где в лучшей гостинице Нью-Йорка был зарезервирован президентский номер. Журналисты, молодые и опытные, делали наброски статей прямо в машинах, а в это время, обманув всех, Гаспаров ужинал в обычной американской закусочной. Местная публика, состоявшая в основном из водителей трейлеров и трех официанток, вряд ли могла распознать в человеке скромной наружности великого шахматиста. В самый роскошный номер Нью-Йорка вносили холодные деликатесы, а Гаспаров заказывал чизбургер с красным луком, большую порцию жареного картофеля и стакан самой вкусной на свете холодной колы. Команда покупала то же самое, и через несколько минут шестеро русских с большим удовольствием общались:

— Саша, там, рядом с вами, «Пост» и «Таймс». Не взглянете, что пишут?

— Секундочку. Так-с. Так, посмотрим. Вот нашел, пишут, что уже сегодня величайший шахматист всех времен приземлится в Нью-Йорке и займет лучший его номер, в котором. так, тут дальше описаны прелести номера, в котором всем нам посчастливится жить. так-с. значит, говорится, что сейчас Гаспаров находится в феноменальной игровой форме, что подтвердил прошедший чемпионат мира, на котором русский шахматист буквально уничтожил своих соперников, что. так. дальше не интересно. так. однако замечает автор статьи, машина, которой предстоит сыграть против Гаспарова, не в пример сильней той, которую он с легкостью обыграл в прошлом году. Разработчики настаивают на том, что компьютер, с которым Гаспарову доведется сразиться уже в воскресенье, готов удивить русского гения своим пониманием игры. Некий Стив Паркер, один из программистов, работавших над проектом, уверяет, что машина научилась по-настоящему анализировать и, натурально, непобедима.

— Непобедима! Нет, вы слышали?! Они думают, что какой-то кусок железа может обыграть великого чемпиона! Чепуха! Кстати, у всех такой вкусный соус или только у меня? Что это?

— Это сладкая горчица, Анни.

В тот дождливый вечер, сидя в заштатной американской забегаловке, члены команды Гаспарова в последний раз позволяли себя смеяться. Впереди был матч века. Всего несколько тренировок, бессмысленный перелет в Вашингтон, визит к Президенту, возвращение в Нью-Йорк, участие в знаменитом теле-шоу, и все. Игра. Гаспарова ожидал изнурительный шестиматчевый поединок с самым умным компьютером на планете. Матч который раз и навсегда должен был расставить точки над «і». Какой тут смех? Тренировки и только тренировки.

Уже следующим утром на лицах шестерки не было и следа прошедшего беззаботного вечера. Ровно в десять часов утра, несмотря на разницу во времени и долгий изнурительный перелет, члены команды садились за ноутбуки. Комнату наполнял запах американского крепкого кофе и еще не успевшего выветриться, крепкого, как кофе, сна. Хрустя горячим хлебом, каждый теперь занимался своим и в то же время общим делом.

Уже несколько месяцев Анни и его команда начинали день именно так. Кофе, компьютеры, джем. Сонные глаза, нечищеные зубы. Тренировочные игры и четыреста граммов шоколада. Каждый день, сразу после самого полезного для человеческого воображения утреннего сна, когда мозг наполнен миллионами образов, Гаспаров садился к компьютеру. Без колебаний и раздумий он начинал новую партию, и всякий раз один из членов команды специально отвлекал его:

— Слабак! Что ты мучаешься?! Тебе все равно не победить компьютер! Машина не ошибается! Лучше скажи, что сегодня будешь спрашивать у Президента Америки?

— Не мешай! Спрошу, правда ли, что на платье секретарши остались пятна?!

— Хороший вопрос! Достойный русского чемпиона! Кстати, ход, который вы, господин Гаспаров, собираетесь сделать, вряд ли принесет вам ожидаемые дивиденды. Вы ведь собираетесь ходить конем?

— Совсем нет. Я собираюсь двинуть пешку.

— Пешку? Какой смысл, он все равно ее не станет брать!

— Человек бы не стал, а компьютер станет! Я в этом нисколько не сомневаюсь. Давайте проверим. Я уверен, что в этой позиции в ста случаях из ста машина возьмет фигуру. В ста из ста! Это же не человек! Ему кажется, что в этой ситуации он получит преимущество, но в позиции проиграет.

— Давай-ка проверим.

— Съест, съест! — вдруг слышалось из другого конца гостиной. — Я уже проверял, — добавлял тренер и просил кого-нибудь подлить ему чаю.

Гаспаров дважды щелкал мышкой, и словно по веленью волшебной палочки, фигура двигалась вперед. Компьютер брал время на размышление, начинал гудеть вентилятор, и все возвращалось в привычное русло:

— Я сейчас проиграю партию до этого хода на своем компьютере, но уверен, что мой есть не станет!

— Станет! — вновь заговаривал тренер. — Мы уже и на твоем играли.

Через мгновенье машина действительно брала пешку, и команда, будто

бы единым ртом, облегченно вздыхала. Подобную позицию имитировали еще с десяток раз, и симулятор не изменял себе. Всякий раз машина не отказывалась от предложенного ей лакомства, что, несомненно, вселяло надежду. Ни Гаспаров, ни секунданты не знали силы нового соперника, но в том, что он будет мыслить в духе своих алюминиевых собратьев, сомневаться не приходилось. Именно уверенная игра в позиции и должна была стать залогом успеха русского чемпиона. Пытаться просчитать компьютер означало заранее поставить подпись под собственным самоубийством. В отличие от человека, компьютер не ошибался. Компьютер не хандрил и не волновался. Единственным слабым местом машины была неспособность понимать игру. Симулятор мог просчитать миллионы комбинаций, но, обделенный душой, был не в силах понимать действительную диспозицию игры.

Именно это Гаспаров и пытался донести первому лицу Соединенных Штатов Америки:

— Да, господин Президент, я твердо убежден в том, что компьютер не может думать.

— Значит, вы уверены в том, что сможете обыграть «Нью Кинг»?

— Думаю, да, господин Президент.

— Но как? Машина ведь может просчитать все ходы на доске!

— Просчитать да, но вот до конца понять, что на ней происходит. вряд ли! Позвольте, я приведу Вам один пример, господин Президент. Возможно, он будет не совсем корректным с точки зрения науки, но все же. В статье Тьюринга «Могут ли машины мыслить» есть отличный пример на эту тему. Вы случайно не знакомы с этой статьей?

— К сожалению, нет.

— Ну и не важно. В этой замечательной статье Тьюринг действительно рассуждает о том, может ли машина мыслить. И вот на одной из страниц своей работы он приводит следующий пример. Боюсь, что я вряд ли смогу воспроизвести его в точности, но суть такова: машины всегда, снова и снова выполняют некоторую последовательность операций до тех пор, пока не выполнено определенное условие.

— Как-то это слишком завернуто.

— Не волнуйтесь, сейчас все поймете. Каждое утро мама хочет, чтобы по дороге в школу ее сын заходил к сапожнику для того, чтобы справиться, не готовы ли ее туфли. Она может каждое утро снова и снова просить его об этом, а может однажды раз и навсегда повесить в прихожей записку. Так как ее сын — компьютер, он будет ходить к сапожнику каждый день, и лишь когда он принесет туфли, мать разорвет записку. Понимаете?

— Пока не очень.

— Так вот, в моем случае совершенно бесполезно отговаривать мальчика не ходить в школу. Бесполезно просить не заходить к сапожнику и, в конце концов, не приносить маме туфли. В этом я его не переиграю. Он всегда принесет туфли, даже если случится третья мировая война.

— Тогда как же вы собираетесь его победить?

— Отрубить маме ноги.

— Вот как?!

— Да, хотя и этого может быть недостаточно. Хорошо бы маму вовсе убить.

— Мне кажется, я начинаю вас понимать.

— Надеюсь, господин Президент.

Президент показывал Гаспарову Овальный кабинет, и русский шахматист рассказывал о том, как собирается обыгрывать машину. О том, что «Нью Кинг», как и другие компьютеры, будет мыслить заданными траекториями, и цель Гаспарова привнести немного хаоса и волшебства в мир ячеек, единиц и нулей.

«В общем-то, не случится ничего плохого, если этот русский проиграет Пинтелу», — подумал президент.

«Он вполне приятный человек. Думаю, он несильно расстроится, если я разнесу в пух и прах его американскую мечту», — думал Гаспаров.

Каждый человек, будь то Папа Римский или премьер-министр Великобритании, считал своим долгом сыграть с Гаспаровым хотя бы одну партию. Куда бы ни приезжал шахматист, в очередной королевский дворец или самую убогую на свете тюрьму, перед ним выкладывали доску и расставляли фигуры. Десятки, десятки тысяч партий с самыми посредственными и важными игроками планеты. Послы и депутаты, космонавты и священники, спортсмены и режиссеры — все мечтали поставить лучшему на свете шахматисту мат. Они делали предсказуемые ходы, и, разглядывая их идеально отглаженные воротники, расстроенный Гаспаров отдавал фигуру за фигурой. Он дарил людям надежду, и когда организаторы встречи намекали на то, что пора бы заканчивать, тремя ходами отбирал ее. Анни избегал играть с любителями, но если положение обязывало, никогда не проигрывал. Начал играть — побеждай, повторял он.

Выставочные игры, как правило, не откладывались в его голове. Если быть до конца откровенным, Анни не помнил и пяти процентов людей, с которыми играл. Временами, в том или ином старом журнале, он находил заметку вроде: «Повержен очередной Президент». В таких случаях шахматист обращался за помощью к своим секундантам:

— Миш, я что, правда играл с Президентом Венесуэлы?

— Да, Анни.

— И как сыграли?

— Полтора на полтора, — шутил друг.

Из множества бесполезных партий Гаспаров навсегда запомнил только одну. Это случилось во Франции. По приглашению общины русских эмигрантов Гаспаров приехал в Ниццу. Заканчивалось лето, и морской воздух был особенно ласков. Играли на улице. У воды.

Соперником великого гроссмейстера стал старый русский актер. Ему было около девяноста лет, и поначалу Анни согласился играть исключительно из уважения к пожилому человеку, однако когда игроки сделали с десяток ходов, о всякой вежливости пришлось позабыть. Старик играл блестяще. Он двигал фигуры трясущимися руками, но оттого его ходы не становились слабыми. Вплоть до самого конца партии, когда на доске осталось всего несколько фигур, пожилой соперник прекрасно ориентировался в ситуации и ни в чем не уступал великому шахматисту. Лишь после пятьдесят четвертого хода белые допустили ошибку. Результат был предрешен. Гаспарову оставалось сделать всего несколько ходов. Он просто не мог не воспользоваться таким подарком. Белые просчитались.

Однако за время партии соперник вызвал к себе такое уважение, что Гаспаров впервые в жизни решил свести партию вничью. В этом поступке не было никакой бравады и бахвальства. Нет. Гаспаров просто-напросто искренне посчитал, что для него будет большой честью сыграть вничью с этим пожилым господином. Всю партию он с наслаждением наблюдал за остроумными ходами оппонента и в ее конце был готов первым предложить ничью.

Спустя несколько мгновений Гаспаров специально сделал скрытый от соперника, но в то же время весьма и весьма посредственный ход. Каково же было его удивление, когда через минуту старик оторвал от доски взгляд и недовольно проворчал:

— Это что же вы такое делаете? Ваш ход совершенно нелогичен! Считаете меня дураком? Послушайте, я действительно допустил ошибку. Да, я просчитался, и этот ход погубит меня, однако это не дает вам права придуриваться!

— Что вы имеете в виду?

— Какого черта вы сделали этот дурацкий ход? К чему это лишнее, бесполезное движение? Вы что же думаете, если я ошибся, то вам позволено издеваться надо мной? Немедленно переходите! Я требую!

— Это против правил!

— К черту правила, когда речь идет о чести!

— Успокойтесь! Прошу вас, успокойтесь!

— Экий сопляк! Тоже мне.

— Послушайте! Я виноват, я действительно специально сделал слабый ход. Но в этом нет моей вины. Признаться, ваша игра настолько впечатлила меня, что я бы хотел закончить ее вничью.

— К черту вашу ничью! К черту! Не для того я прожил столько лет, чтобы в конце жизни играть вничью со всякими молокососами!

— Но я ведь выиграю.

— Отлично! Выиграете так выиграете! Никто от этого не умрет! Тоже мне, гусар нашелся! Иногда лучше с гордостью проиграть, чем принять подачку от соперника!

Гаспаров был полностью согласен с пожилым оппонентом и, оттянув финал, сделал поражение старого шахматиста особенно мучительным. Он мог бы просто поставить мат, но раз старик хотел, то Гаспаров просто обязан был напрячься. Спустя полчаса, когда смертельно раненый белый король лег на доску, радостный старик вновь заговорил:

— Голубчик, вы могли бы поставить мат гораздо раньше. Ведь так?

— Так точно.

— Тогда для чего же вы устроили весь этот цирк с разносом бедного старика?

— Мне показалось, что вы хотели умереть с высоко поднятой головой. Ваши слова открыли мне глаза. Вы были так рассержены, и я понял, что напоминающий инфаркт мат вам не подходит. Человек ваших кровей должен остаться с одним королем. Пришлось повременить.

— Вы опозорите меня перед местными девочками. Они уверены, что я играю лучше всех на Лазурном берегу.

— Смею надеяться, что ваши, как вы выразились, девочки завтра и не вспомнят о моем визите.