Помоги проекту - поделись книгой:
Запершись, они с плановиком долго ломали голову, какие бы найти убедительные доводы, чтобы опротестовать увеличение плана. Дело осложнялось еще тем, что в министерстве хорошо знали о резервах и неиспользованных производственных мощностях руководимого Василием Петровичем главка. Оставался единственный якорь спасения — нехватка сырья. Подбирая формулировки поосторожнее, они написали письмо на имя министра.
Часов в семь Василий Петрович собрался было на дачу, но в это время позвонили из секретариата заместителя министра и пригласили на срочное совещание по вопросам капитального строительства. Делать было нечего, пришлось собрать- на скорую руку необходимый материал, пробежать цифры и спуститься вниз.
На совещании говорили много и нудно. Как и следовало ожидать, ничего срочного не оказалось,— речь шла о том, чтобы любой ценой освоить до конца года ассигнования по капитальному строительству. У Василия Петровича разболелась голова, он плохо слушал, о чем говорилось, стараясь скрыть зевоту.
По дороге домой, утомленный и как-то внутренне опустошенный, Василий Петрович подумал: «Хорошо бы
сейчас лечь, закрыть глаза, обо всем забыть...» Но вспомнил о дне рождения падчерицы, досадливо поморщился и махнул рукой.
В спальне, сбросив пальто на диван, он надел пижаму и пошел умываться. Холодная вода несколько успокоила его, головная боль стала стихать, но что-то по-прежнему тяжело давило на сердце. Он распахнул окно. Вместе с потоком сырого воздуха в комнату влетел желтый лист, сорванный ветром. «Да, лето прошло», — подумал Василий Петрович, облокотившись на подоконник и вслушиваясь в бормотание дождя.
Соседи уже давно переехали в город, пустые дачи сиротливо чернели среди деревьев — нигде ни огонька. Василий Петрович не раз предлагал жене перебраться на московскую квартиру, но Лариса Михайловна, внушив себе, что дачный воздух даже поздней осенью благотворно влияет на ее здоровье, упрямо оттягивала переезд.
Любаша принесла пирожки и крепко заваренный чай. Василий Петрович, страдавший изжогой, только с завистью посмотрел на аппетитные, тепленькие пирожки. Выпив пустой чай, он зажег свет у изголовья кровати, взял газету и лег в постель.
Внизу опять начались танцы, и от топота ног дрожал весь дом. Шум мешал Василию Петровичу сосредоточиться и вникнуть в смысл статьи о причинах очередного падения французского кабинета. Начав статью в третий раз и убедившись, что ему все равно не удастся прочесть ее, он отложил газету, потушил свет, натянул на голову одеяло и попытался уснуть, но напрасно — чувство какой-то затерянности, одиночества и тревожные мысли не давали покоя.
Снова осень, еще год вычеркнут из жизни. Молодость давно прошла, он ожирел, тело стало тяжелым, дряблым. В прошлом году, седьмой раз, он ездил в Кисловодск и за месяц, ценой строгой диеты, похудел всего лишь на килограмм. Ко всем бедам прибавились проклятые головные боли... Жизнь показалась вдруг Василию Петровичу пустой, бесцельной. Зачем, во имя чего столько забот, столько суеты? Ну, допустим, достиг он определенного положения, живет с некоторым комфортом. По правде говоря, далось все это ему нелегко. То, что другие получали запросто и, как ему казалось, без особых хлопот, Ва9илию Петровичу приходилось завоевывать с боем, ценой неимоверных усилий. Личная жизнь тоже не удалась. В юности — вынужденная женитьба на Дарье, женщине, лишенной всякого вкуса, эмоций, а главное — без стремления к чему-то лучшему. Наседка с узким мирком, муж, сын и дом — вот весь круг ее интересов. Потом холеная Лариса, пустышка с претензиями, эгоистка до мозга костей. Разве о такой женщине он мечтал?
Говорят, каждый человек — кузнец собственного счастья. Справедливо. Всего, чего он достиг, достиг сам, без чужой помощи. Но, вечно занятый работой, он не имел возможности заниматься личными делами. И вот результаты. Нет у него семьи, он чужой здесь, в своем доме...
Топот ног внизу прекратился. Теперь пела какая-то девушка,— тоненьким, дребезжащим голоском приглашала она друга «в шатры к цыганам». Головная боль усилилась. Василий Петрович вынужден был встать и принять таблетку тройчатки.
«...Завоевывать с боем, ценой неимоверных усилий!» Слова! Да, много, очень много потрудился он на своем веку, но кто оценил его труды? Никто. Вот министр обошелся с ним как с мальчишкой — взял и назначил этого Власова директором. А как он, Василий Петрович, просил не делать этого, какие приводил убедительные доводы... Теперь иди возись с Власовым...
В столовой наступила тишина,— по-видимому, гости расходились. Под окном кто-то громко сказал: «Тащись теперь пешком до станции, а там целый час трясись в проклятой электричке. Знай я это, вызвал бы свою машину. Обещала ведь, что подвезут...» Василий Петрович узнал голос Бориса. «Действительно, получилось неудобно! Чего доброго, пожалуется отцу»,— подумал Василий Петрович и закрыл глаза. Ему еще предстояло объяснение с женой...
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Сережа жил с матерью в одном из многочисленных, похожих друг на друга проездов в Сокольниках. Дом Полетовых был старый, маленький, всего в две комнаты, с кухонькой и холодными сенями. Перед окнами палисадник с пышно разросшимися кустами сирени.
Дом этот имел свою историю. Полвека назад дед Сергея, ткач Назар Полетов, уже немолодой человек, полюбил круглую сироту крутильщицу и тайком обвенчался с нею. Администрация фабрики узнала об этом. Женатым жить в казарме не разрешалось, и Назара с молодой женой вышвырнули на улицу. На помощь пришла рабочая касса, о существовании которой Полетов и не знал. Ему выдали ссуду, и Назар приступил к постройке дома. Отец Сергея, Трофим Назарович, частенько говаривал: «Наш дом беречь надо, он на рабочие копейки построен». Самая большая комната, так называемая столовая, была разделена ширмой на две половины — в одной обедали, в другой стояли кровать Сергея, его маленький письменный стол, купленный еще тогда, когда он учился в школе, и этажерка с книгами. Во второй, опрятно убранной комнатке, оклеенной голубыми обоями, с геранями и столетниками на окне, спала мать, Аграфена Ивановна.
Дойдя до своего дома, Сергей машинально постучал в окошко, но тут же вспомнил, что мать работает в ночной смене. Нагнувшись, он пошарил рукой под ступеньками, нашел ключи. В сенях снял мокрые ботинки, надел тапочки. Пройдя к себе, зажег свет, переоделся и сел за письменный стол. Устало подперев голову руками, он долго сидел неподвижно. Не хотелось ни думать, ни вспоминать, но мысли невольно возвращались к вечеринке, заставляя переживать все вновь. И он снова видел смущенное лицо Милочки, видел, как она потупила глаза. «Не знаю, сумею ли освободиться в среду...» И это сказала доверчивая, всегда такая ласковая Милочка, которая когда-то клялась ему в вечной дружбе и лишь недавно сетовала на то, что они редко встречаются...
За ширмой мирно тикали стенные часы. Пробило три. Сергей встал, подошел к кровати, но не лег, а снова вернулся к столу. Он достал из ящика заветную тетрадь, которой доверял сокровенные свои мысли, раскрыл ее на чистой странице и четким почерком вывел:
Сегодня я впервые познал горечь разочарования...»
Нет, очень уж высокопарно получается: познал горечь разочарования! Так не годится, нужно писать проще...
А нужно ли вообще писать? Он отложил ручку и начал перелистывать дневник. Пожелтевшие страницы, разные чернила, даже почерк неодинаковый — то неуверенный, детский, то размашистый, с четкими буквами.
Вот первые записи:
Решил стать летчиком. Мое решение окончательное и бесповоротное».
От этих двух строк, написанных корявым мальчишеским почерком, вдруг так сильно повеяло полузабытым детством — шумным, озорным, наивно-романтическим,— что Сергей невольно улыбнулся.
Сегодня с Вовкой пускали на улице планеры. Мой планер залетел к нам в садик и разбил стекла парника, где папа выращивает в горшках рассаду. Папа рассердился и отругал меня. «Постыдился бы, — сказал он, — вон какой дылда вырос, в летчики метишь, а балуешься, стекла бьешь». Большое дело — одно стекло, подумаешь, будто летчики не ошибаются... Взять того же Валерия Чкалова — какой он был герой и то налетел на проволоку.
...Вообще-то, если хорошенько разобраться, невезучий я,— вечно со мной что-нибудь приключается. Если я с ребятами гоняю мяч по нашей улице, то обязательно попаду в чье-нибудь окно или собью с ног девчонку. Драться тоже часто приходится. Не виноват я, что ребята у нас такие, слов не понимают, вот и приходится пускать в ход кулаки. Мать часто плачет из-за меня, говорит, что у всех дети как дети, а я хулиганом расту. Не пойму — характер, что ли, у меня такой? Иногда самому тоже достается,— ну и что ж, не бегать же из-за каждого пустяка к матери жаловаться,- как делает рыжий Колька? Летчик должен быть отважным, нужно характер вырабатывать...»
Сергей перевернул страницу.
У нас большой праздник, папу наградили орденом Трудового Красного Знамени. Во дворе комбината был митинг, народу собралось так много, что я с трудом пробился вперед, поближе к трибуне. Директор комбината, Василий Петрович, произнес’речь. Он сказал, что Трофим Назарович лучший помощник мастера и гордость всего коллектива. А сегодня в школе меня поздравила учительница, Софья Павловна. Ребята глядели на меня с завистью. Молодец папка! Если бы я не решил твердо стать летчиком, то пошел бы учиться на красильного поммастера.
Все обошлось бы хорошо, если бы не Лешка. Он трус и зазнайка, это все знают. На большой перемене Лешка подошел ко мне и говорит: «Подумаешь, орден Трудового Красного Знамени! Вот мой папа настоящий пролетарий, машинист паровоза, он тяжелые составы водит, имеет орден Ленина и скоро еще получит. А твой отец? Тряпки красит». Как тут стерпеть? «Это мой-то папка тряпки красит?»— спросил я и так поддал Лешке, что у него из носа кровь потекла. Получился скандал, и Софья Павловна опять велела позвать маму в школу. А с Лешкой я все равно посчитаюсь!..»
Сергей вздохнул и поднял голову. Перед его глазами возник живой образ отца.
Большой, кряжистый, с длинными усищами, Трофим Назарович глядел на людей ласково, словно хотел сказать: «Вы все мои друзья». Любил он пофилософствовать. Зимними вечерами, когда отец, покуривая самокрутку, рисовал матери необыкновенные картины недалекого будущего, Сергей откладывал учебник и прислушивался.
— А самое главное,— говорил отец,— тогда, при коммунизме-то, наша профессия, текстильщиков то есть, е особом почете будет. Все будут хорошо жить, ну и захочется каждому принарядиться, красивое платье надеть, а кто, спрашивается, производит шерсть, шелк, бархат? Ясное дело — мы, текстильщики!
— Опять залетел в облака,— замечала, не отрываясь от шитья, мать. — Послушать тебя — лучше нас на свете и людей не найдешь!
—- Почему? Каждый человек хорош на своем месте, а все же при коммунизме мы будем в особом почете.
Иной раз Трофим Назарович вспоминал о прошлом и рассказывал о жизни текстильщиков до революции, о рабочих казармах, артельных харчах, забастовках. Сергею это было не так интересно, ему больше нравились рассказы отца про гражданскую войну. До сих пор над комодом в комнате матери висит фотография: отец в буденовке, в длинной шинели с тремя полосками «а груди...
Сергей помнил отца всегда чем-то занятым. То он мастерил табуретку, то чинил крышу, точил матери ножницы. А летом, после работы, часами копался в палисаднике — разводил цветы.
Сергей бережно, с каким-то странным чувством переворачивал одну пожелтевшую страницу дневника за другой, будто все, что там было написано, касалось не его самого, а кого-то другого, будто он заглядывает в чью-то чужую жизнь...
Завтра уезжаю в наш фабричный пионерлагерь. Со мной едут многие ребята из нашего класса—Вовка, Милка и Славка...
Вот если бы я уже был летчиком, то показал бы белофиннам, что значит нападать на Советский Союз. Танкистом быть тоже неплохо. Натянешь шлем, закроешь люки — и на полном ходу на врага. Стальными гусеницами давить его огневые точки, из пушек и пулеметов расстреливать разбегающихся солдат. Потом на доклад к командиру.
«Товарищ командир! Рапортует танкист Сергей Полетов. Ваш приказ выполнен, путь для пехоты открыт».
А он:
«Молодец, товарищ Полетов! Объявляю вам от имени службы благодарность».
«Служу Советскому Союзу!»
Обидно, что в армию не возьмут. Когда еще подвернется такой случай...
Папа говорит, что белофинны воюют с нами потому, что буржуям не хочется, чтобы мы жили мирно и строили социализм. Ерунда, ничего у них не получится...
Учусь играть в шахматы. Замечательная игра. Вчера с папкой сыграли две партии, последнюю чуть было не выиграл — не рассчитал только одного хода. «У тебя складная -голова, Серега, быть тебе шахматистом»,— сказал отец. Мама почему-то рассердилась: «Хвали, хвали! Он и так от рук отбился, дерется, хулиганит. Ему все нипочем, так зазнался, что даже уроки стал готовить лежа «а диване. А характер?.. Не дай бог, упрется — с места не сдвинешь. Еще новую моду завел — спать на голом полу без подушек». Папа улыбнулся, покрутил усы. Это первый признак, что у него хорошее настроение.
Мама не понимает, что будущему летчику нужно быть бесстрашным, нужно закаляться. Потом — какая разница, где я готовлю уроки? Я же учусь «на отлично».
Организовали футбольную команду, ребята избрали меня капитаном. Я играю левого крайнего. Пока тренируемся, обязательно будем участвовать в соревнованиях юношеских команд нашего района, а там... Не буду забегать вперед. Как говорит папа, поживем — увидим.
20 мая 1941 года
С Милкой готовили уроки. По математике у нее тройка. Не пойму — почему девчонкам не дается математика?..
Вчера забежала к нам Колькина мама и устроила целый скандал. «Уймите, говорит, вашего Сережку: от него всей округе житья не стало, иначе я пойду к участковому. Он моему таких синяков насадил, что у парня глаза вовсе закрылись. Пришлось в аптеку бегать за примочкой».
Хорошо, что папки не было дома, иначе досталось бы мне «а орехи. Мама опять расплакалась и давай ругаться: «Из-за тебя стыдно стало соседям в глаза смотреть. Не пойму — в кого ты вышел таким сорванцом?»
Конечно, мамку немного жалко, она у нас хорошая, добрая, но любит вмешиваться в мужские дела, и, как говорит папа, глаза у нее на мокром месте, чуть что — в. слезовую. Колька просто слюнтяй и трус, сам лезет, а чуть что — к матери жаловаться. Был бой с ребятами с соседней улицы. Все было готово, я выстроил наш отряд, разделил ребят «а роты, по пять человек, назначил командиров и послал вперед разведчиков. Тут Колька предлагает обойти врага и напасть с тыла. «Что мы, по-твоему, разбойники, чтобы нападать из-за угла?»— спрашиваю. Он настаивает на своем и еще орет: «Важна победа, а как она достигается, не важно. Времена кулачных боев прошли, у тебя, Сережка, шкура толстая, потому ты любишь лезть вперед и красоваться». Смотрю, кое-кто из ребят соглашается с Колькой. Тут я крикнул на них: «Разговорчики в строю!» — подошел к Кольке и поддал ему, чтобы не забывался и знал свое место. Что тут такого?»
...В то памятное воскресенье отец и мать пришли на стадион посмотреть игру. Вся школа сидела на первых скамьях. Когда он на тридцатой минуте забил первый гол, Милочка вскочила и, хлопая в ладоши, громко закричала:
— Сережка! Сережка!..
Они одержали победу над командой 370-й школы с внушительным счетом 4 : 1 и завоевали право участвовать в финальных играх.
Дома отец, щуря глаза и хитро улыбаясь, сказал:
— Оказывается, ты не только головой, но и ногами умеешь работать! Только смотри, Серега, чтобы весь твой ум в ноги не ушел,— тогда плохо тебе, брат, придется: одними ногами не проживешь.
По всему было видно, что и мать была довольна, хотя и молчала...
После обеда пришла Милочка. Вдвоем отправились в парк. Сергей хорошо помнил, с каким жаром доказывала Милочка, что для человека важнее всего дружба.
— Вот мы с тобой кончим школу, у каждого будет свое дело, а разве мы сможем быть друг без друга? Да никогда!— говорила она горячо и убежденно.
Наступил вечер, свежий, прохладный вечер весны. Говорить больше не хотелось/ Мыслей тоже не было,— какое-то непонятное, но прекрасное оцепенение овладело ими. Долго сидели онища скамейке молча, чувствуя себя необыкновенно, по-новому близкими друг другу...
Хорошее было время!..
2
А вот еще запись:
Утром по радио передавали, что немецкие фашисты без объявления войны напали на нас, бомбили мирные города. Мама заплакала, а папа быстро оделся и пошел на фабрику.
Красноармейцы целый день разносили повестки, многие наши соседи уже пошли с вещами на сборный пункт. Мы с Вовкой решили пойти завтра в военкомат и записаться добровольцами. Интересно, пятнадцатилетних примут или нет? Мне еще нет полных пятнадцати, но это не важно, не будут же придираться из-за нескольких месяцев, когда человек идет защищать родину! Сперва хотели уговорить Милку, чтобы и она пошла с нами, а потом передумали. Как-никак она девчонка, к тому же слабенькая, ей трудно будет на войне...
Папа получил повестку, он командир запаса, Завтра ему являться на сборный пункт...»
За окном, в ветках облетевших берез, шумел холодный осенний ветер, занавески вздувало, словно паруса, через открытую форточку в комнату влетали капли косого дождя. Сергей, погруженный в воспоминания, ничего не замечал. Мысленно он перенесся в тот далекий знойный июньский день, когда, сидя у открытого окна, он ждал возвращения отца. С той поры прошло восемь лет, за это время над миром пронеслись неслыханные события. Ему тоже пришлось много пережить — и плохого и хорошего. Подробности событий тех дней, даже самые незначительные, так глубоко врезались в память, что иногда кажется, будто все это произошло вчера.
...Заскрипела калитка, вошел отец и усталой походкой направился к цветочной клумбе. Опустившись на скамейку, он снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб и долго сидел неподвижно. Сергею хотелось подбежать к нему, расспросить, он даже приподнялся с места, но, заметив сосредоточенное лицо отца и его суровые глаза, передумал. Спустя некоторое время отец сам позвал его, посадил рядом и, обняв за плечи, заговорил с ним, как со взрослым:
— Придется мне, видно, опять воевать. Мать оставляю на тебя, смотри не обижай ее. Ты уж большой, должен понимать — на войне всякое может случиться. И что бы ни случилось, держись крепко, будь мужчиной...
После некоторого раздумья отец добавил:
— Сад не запускай, последи, чтобы розовые кусты не замерзли зимой, укрой рогожей.
— Разве ты к зиме не вернешься?— спросил Сергей упавшим голосом.
— Вряд ли. Эта война, брат, будет похуже нашествия Антанты. И прежде чем одолеть фашистов, всем придется попотеть... Ну, ничего, одолеем, нам не привыкать!
Через неделю они с матерью провожали отца с Киевского вокзала. Они ехали мимо заколоченных витрин магазинов, заклеенных крест-накрест окон домов. На улицах — ящики с песком, щитки с противопожарным инвентарем, окрашенные в красный цвет ведра. На бульварах — огромные аэростаты воздушного заграждения, зенитные батареи. На каждом шагу военные в новеньких пилотках со звездочкой. Лозунги, плакаты, транспаранты «Все для фронта, все для победы»...
Мать была на себя не похожа: глаза потускнели, за один день она осунулась, словно почернела, но старалась держать себя в руках и ни разу не заплакала. Она не изменила себе и тогда, когда поезд тронулся и отец, вскочив на ходу в теплушку, помахал им рукой. И только вернувшись домой, она дала волю слезам. Долго разбиралась в отцовских вещах, словно искала себе занятие, и тихо плакала... А утром, как обычно, собралась на работу. Сергей, взглянув на ее усталое лицо, уговаривал ее остаться дома, отдохнуть. Она отрицательно покачала головой:
— Нет, сынок, теперь не время' отдыхать, работать надо, помогать нашим одолеть врага.
И ушла.
Потянулись тревожные дни...
Первый раз фашистские самолеты появились над Москвой двадцать второго июля. Начались воздушные налеты; в темноте рыскали лучи мощных прожекторов, стреляли зенитки, осколки снарядов дождем сыпались на землю, барабанили по крышам. Многие ребята эвакуировались с родителями. Уехала Милочка, и Сережа остался один. Мать работала по двенадцати часов в сутки, без выходных дней и приходила с фабрики без сил. Поев на скорую руку, она ложилась спать. Все заботы по дому легли на плечи Сергея: нужно было бегать по магазинам отоваривать карточки, убирать дом, собирать в парке хворост и даже готовить обед.
Беззаботное детство кончилось, он как-то сразу повзрослел. В районе организовали квартальные отряды противовоздушной обороны, и Сергей вступил в один из них. Натянув на руки брезентовые рукавицы, вооружившись длинными щипцами, он дежурил на крыше, гасил «зажигалки». Иногда ему удавалось пробраться на крышу соседнего семиэтажного дома, — там было жутко; но зато интересно: далеко было видно. В часы воздушных тревог с гулом проносились фашистские самолеты, за ними ленточкой тянулись трассирующие пули, где-то высоко-высоко разрывались снаряды зениток, а когда лучи прожекторов, уловив вражеский самолет, мгновенно скрещивались на нем, Сергей неистово кричал: «Что, гад, попался?!» И действительно, не проходило двух-трех минут, как фашист, задымив, камнем падал вниз...
В отряде противовоздушной обороны Сергей познакомился с Мишкой по прозвищу Гвоздь, задирой и озорником. В те дни во всем квартале не было мальчишки, который не позавидовал бы его ловкости и бесстрашию. Одевался Мишка с форсом: на ногах высокие, болотные сапоги отца, поверх потрепанной гимнастерки военного образца новенькая портупея; из-под выцветшей фуражки со звездочкой торчал чуб, точь-в-точь как у лихих кавалеристов времен гражданской войны. Накинув на плечи ватник, заложив руки в карманы брюк, с дымящейся папироской в тонких губах, он прохаживался по улице медленно, вразвалочку. В темные осенние «очи, когда «а ветхие деревянные дома Сокольников сыпались зажигательные бомбы, Мишка с ловкостью акробата карабкался на чердаки и крыши, хватал длинными щипцами «зажигалки», швырял их на землю.
Однажды в одном из домов задымил чердак. Мишка не задумываясь бросился туда, не найдя щипцов, схватил горящую «зажигалку» брезентовой рукавицей и бросил в бочку с водой, причем сильно обжег пальцы. Затоптав огонь, он спустился как ни в чем не бывало. Девушки из санитарного отряда предложили ему сделать перевязку. Мишка Гвоздь небрежно бросил: «Ерунда»,— подул на пальцы и зашагал дальше.
Как-то ночью, во время очередного дежурства, Мишка спросил у Сергея:
— Хочешь пострелять из настоящего пистолета?
Поделиться книгой: