Восставшие миры. Зима мира. Сломанный меч [Авт. сборник]

— Ты сказала «группы»?

— Мне это слово кажется более точным, чем «община».

— Но каким образом каждому известно, что умеет другой?

— Видишь ли, процесс запоминания, нашей расы кажется легким, но он несовершенен: для того, чтобы информация не затерялась, нужно освежать ее в памяти, и искусство это приобретается практикой. Клетки памяти сохраняют информацию до тех пор, пока живо умение ее поддерживать. А у дидониан ногасы сохраняют знания по ботанике, потому, что имеют дело с землей; рукасы, действительно имеющие руки, помнят ремесла; крилло хранят знания по метеорологии и географии. На самом деле все еще сложнее: каждый вид хранит информацию каждого рода… особенно ту, что касается языка. Но ты, я думаю, и так это понял.

— Но все равно…

— Позволь мне продолжить, Доминик. — Катрин пылала таким энтузиазмом, какого Фландри никогда не наблюдал ни у одной женщины. — Вопрос культуры. Дидонианские культуры столь же разнообразны, сколь были когда-то земные. Результатом этого является то, что единства узнают друг от друга меньше, чем могли бы, из-за отсутствия концентрации внимания; эмоциональные и интеллектуальные контакты редки; сами группы находятся на первобытном уровне развития. Некоторые культуры в высшей степени ограничены в вопросах связей. Скажем, их составляющие должны принадлежать одному единству до тех пор, пока смерть не нарушит его, если не считать неохотно заключаемых временных единств с целью получения каких-нибудь сведений. Эти культуры тяготеют к более высокой ступени развития, которая, впрочем, нисколько не выше уровня каменного века, и совершенно истощены в эстетическом смысле. И во всех случаях дидониане не осознают полностью своих потенциальных возможностей.

— Понятно, — протянул Фландри. — Повесы против пуритан.

Она мигнула, потом усмехнулась.

— Это как тебе угодно. Во всяком случае, большая часть культур, подобно этой, поступает в данном вопросе оптимально. Их единства являют собой настоящие индивидуальности. Они очень подвижны в своих составляющих, зато каждое обладает максимумом талантов в своей специальности. Кроме того, менее развитые партнерства более скромны в своих потребностях. — Она посмотрела в небо. — Думаю, скоро для нас создадут Открывателя Пещер, — сказала она.

Двое крилло направлялись вниз. Очевидно, один принадлежал Хозяину Песен, а другой — Открывателю Пещер, хотя Фландри не мог отличить одного от другого. Вероятно, ногас и рукас были общими и для Хозяина Песен, и для Открывателя Пещер.

Еще несколько крилло появились над деревьями, новые рукасы появились то ли из леса, то ли из дома.

«Через некоторое время нам предстоит присутствовать на настоящем, собрании», — подумал Фландри.

Он перенес внимание на Катрин и вновь созданного Открывателя Пещер. Между ними начался диалог. Первое время разговор шел с перебоями, поскольку оба собеседника несколько лет не практиковались в жаргоне и он отличался от того, на котором говорили в окрестностях Порт-Фридериксена. Но через некоторое время беседа оживилась.

Остальная часть группы, приблизившись, наблюдала и слушала, обмениваясь замечаниями. Здесь были все, кроме тех, кто, как Фландри узнал позже, были заняты охотой или сбором растений. Рукас подошел поближе, таща на плече толстую «пуповину» ногаса. Синие пальцы ощупали одежду человека и попытались расстегнуть кобуру бластера. Фландри не хотелось позволять этого, хотя оружие было на предохранителе, но Катрин могла не одобрить отказ. Сняв свой рюкзак, он разложил его содержимое на земле. Это дало занятие рукасам сразу из нескольких единств. Увидев, что они не крадут и не портят вещи, Фландри сел и предоставил своим мыслям возможность блуждать, пока они не наткнулись на Катрин. Там они и остались.

Прошел час-другой, короткий день уже клонился к закату, когда она позвала его движением руки.

— Они рады встрече с нами и готовы оказать нам гостеприимство, — сказала она, — но вряд ли они смогут провести нас через горы. Тамошние жители очень опасны. Кроме того, в это время года много работы в лесу и в поле. В то же время, общине наверняка понравится плата, которую я предложила: огнестрельное оружие и стальные инструменты. Они создадут того, кого называют Много Мыслей, и он обдумает вопрос. А нам пока предлагают остаться здесь.

Лейтенант Капунан был особенно доволен этим обстоятельством: те лекарства, которые были в его распоряжении, не давали состоянию его пациентов ухудшиться, но напряжение, вызванное путешествием, не способствовало выздоровлению. Если бы он мог остаться здесь с ранеными, когда остальные пойдут за помощью, Фландри бы это вполне устроило. Сам по себе переход мог стать причиной возникновения трудностей, но в таком случае их было бы меньше.

Люди направились к дому. Все чувствовали себя карликами среди громыхающих огромных существ. Все, кроме Катрин; она все время смялась и болтала.

— Для меня все это что-то вроде дома, — сказала она своим спутникам. — Я стала уже забывать, до чего увлекательно было работать на Дидоне, и как я любила эту работу.

«В тебе настоящий талант к любви», — подумал Фландри. Эта мысль сделала бы его предприимчивее в отношении любой другой девушки; но эта вызывала в нем небывалую робость.

Поднявшись на гряду, они увидели дальний склон. Он опускался, потом снова поднимался, образуя природное укрытие. Искусственные каналы, отходящие от реки, должны были препятствовать наводнению. В отдалении возносился к облакам утес. Оттуда доносилось ворчание водопада. Катрин указала туда рукой.

— Они называют этот район Громовым Камнем, — сказала она. — Названия мест у них гораздо точнее, чем имена единств.

Участок состоял из бревенчатых зданий с торфяными крышами и примитивного загона. Двор был крытым — для защиты от частых и сильных дождей. Большинство сооружений было сараями или яслями. Их занимал молодняк всех трех видов вкупе с четырьмя взрослыми каждого вида. Взрослые образовывали пары в различных комбинациях. Третьим в каждую из них становился подросток. Оставшийся незанятым молодняк расхаживал вокруг, дремал или ел. Маленькие ногасы питались молоком — из взрослых две особи женского пола были кормящими.

— Что это, школа? — спросил Фландри.

— Можно сказать и так, — ответила Катрин. — Первоначальные стадии обучения и развития. Они слишком важные, мы не должны их прерывать. Впрочем, этим частичным единствам все равно. По мере того, как дети растут, среди них появляются более юные партнеры. Но в конце концов они займут в уже установившихся единствах места умерших особей.

— Ого! «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Похоже, дидониане разрешили эту проблему.

— И некоторым образом одержали победу над смертью. Потому что поколение за поколением личности как бы вливаются друг в друга, не теряя ранее приобретенного. Преемственность… Теперь тебе понятно, почему мы так интересуемся ими?

— Конечно. Я не обладаю темпераментом настоящего ученого, но вы заставили меня пожалеть об этом.

Она внимательно изучала его.

— Знаешь, Доминик, а ты на свой лад больше философ, чем большинство из тех, кого я знала.

«У меня прекрасная команда», — подумал он. — «Мои люди достойны и хорошего отношения, и хорошего командира, но бывают моменты, когда я с радостью оказался бы за десять парсеков от их больших ушей».

Двери и окна дома были открыты, и внутри было светлее и прохладнее, чем можно было ожидать. Пол был глиняный, и по нему были рассыпаны свежие прутья. Крышу поддерживали столбы и балки, украшенные фантастической резьбой. Стены были завешаны шкурами, примитивно выделанными коврами, инструментами, оружием и предметами, которые, как догадалась Катрин, были священными реликвиями. Вдоль них располагались стойла для ногасов, насесты для крилло, скамьи для рукасов. Выше были укреплены факелы, их зажигали с наступлением темноты. В очаге пылал огонь; кожаные колпаки, натянутые на деревянный каркас, помогали вытягивать дым в вентиляционные отверстия. Младенцы все трех пород, слишком маленькие для обучения, ковыляли повсюду, как ручные животные, каковыми, собственно, и были. Старые или больные особи, которые не могли работать, спокойно ждали в центре дома. Он представлял собой огромную комнату. Уединение было явно неведомо дидонианам. Но сколько же их понятий навсегда останутся за пределами человеческой психики?

Фландри указал на шкуру.

— Если они травоядны — я имею в виду тех крупных ребят — то для чего же они охотятся?

— Из-за тех продуктов, которые дают животные, — ответила Катрин. — Кожа, кости, жир, сухожилия… Ш-ш-ш!

Процессия приблизилась к насесту, на котором сидел старый крилло. Хромой, с покалеченным крылом, он все же напоминал Фландри орла. Каждый ногас наклонял перед ним свой рог. Летающее существо, что составляло Открывателя Пещер, поднялось вверх и опустилось на свой насест. Ногас протянул свои щупальца. Старик совершил соединение. Его глаза обратились в сторону людей и засияли ярким светом.

— Много Мыслей, — прошептала Катрин. — Их мудрейший. Хишу понадобится несколько минут на то, чтобы воспринять сообщение этого существа.

— Принадлежат ли партнеры этой птицы всем выдающимся членам группы?

— Ш-ш-ш, не так громко. Я не знаю местных обычаев, но здесь, кажется, Много Мыслей пользуется особым уважением… Ты имеешь в виду, что особи с лучшей генетической наследственностью должны входить в состав лучших единств, не так ли? Насколько я понимаю, Открыватель Пещер — исследователь и путешественник. Этот хиш первым встретился с людьми, разыскав ксенологический лагерь, находящийся в двухстах километрах отсюда. Много Мыслей получает смелость и силу от тех же ногаса и рукаса, но путешествия этого хиша совершаются мысленно… Ага, кажется, хиш уже готов. Мне придется повторить все, что я уже говорила — полученная ранее информация ушла вместе с первым крилло.

Разговор затянулся до ночи. Факелы были зажжены, огонь в очаге пылал, в каменных горшках готовилась еда. Ногасы, хотя и могли питаться сырыми овощами, предпочитали более густую и вкусную еду, когда могли ее получить. Из леса вернулись другие дидониане. Они освещали себе путь фосфоресцирующими губками. Каждый нес корзину со съедобными кореньями. Без сомнения эти охотники и фуражиры отсутствовали несколько дней. Дом наполнился гудением, пением, кашляющими звуками. Фландри и его спутникам стоило немалых трудов оградить раненых от назойливого любопытства хозяев так, чтобы не обидеть их при этом.

Наконец Катрин, сделав последний жест, выражающий почтение, так хорошо, как только смогла, подошла к своим спутникам. В отблесках красноватого света ее глаза и локоны ярко сверкали.

— Мне нелегко было его убедить, — возбужденно проговорила она, — но все же удалось. У нас будет эскорт — очень небольшой, но все же эскорт — проводники и носильщики. Думаю, часа через сорок четыре мы сможем двинуться в путь… к дому!

— К вашему дому, — проворчал один из людей.

— Попридержите язык! — велел ему Фландри.

10

Давным-давно неподалеку от Беты Круцис прошла планета-бродяга. Блуждающие миры не являются чем-то необычным, но встреча одного из них со звездой — явление очень редкое даже для необъятной вселенной. Повращавшись некоторое время вокруг Беты Круцис, планета ушла на гиперболическую орбиту. Мир, размером приблизительно с Землю, был окружен оболочкой из горячих газов и паров. Потом, по мере отдачи внутреннего жара, атмосфера охладилась. Огромное голубое солнце вновь растопило океан, и вскипятило воздух, вернув его в газообразное состояние. На несколько лет на планете воцарилась ужасающая жара.

Межзвездный холод неизбежно должен был вновь овладеть планетой, так что случившееся не оставило бы на ней никаких следов. Но по воле случая инцидент этот совпал с давними отчаянными временами Политехнической Лиги, и кое-кто увидел в беглянке несметное сокровище. Доведенный до высшей ступени развития изотопный синтез, что так необходим пожирающим звезды цивилизациям, был самым слабым звеном промышленности. В качестве охлаждающей среды нужны были целые моря и океаны, в качестве свалки для радиоактивных отбросов — континенты. Каждый из известных безжизненных миров был или слишком холодным или слишком жарким, или же обладал еще каким-нибудь недостатком. И вот появился Сатан, теплый до той идеальной температуры, которую могла бы поддерживать жара ядерного производства. Едва ослабли штормы и землетрясения, как на планету хлынули предприниматели. Периоды беспорядков, частного владения, государственного владения, скачки потребления энергии и пропускная способность космопортов — все это оказывало на Сатан такое же влияние, как и на любую другую планету. На некоторое время планета была забыта. Но на ней, собственно, никто по-настоящему и не жил. Ни одно живой существо не могло вынести отравленного воздуха и радиоактивной почвы, если только речь не шла о коротком пребывании на планете при самой мощной защите. Роботы, компьютеры и различные приборы — вот кто были ее настоящими жителями. Они продолжали работу, пока цивилизация дробилась на части, боролась и каким-то образом восстанавливалась. Когда имперская аристократия послала, наконец, на планету самоуправляемый фрахтер, тот принял на борт полный груз.

Защита Сатана стала главной причиной колонизации сектора Альфа Круцис и назначения туда сильного гарнизона.

Диск ее темным сердцем повис среди звезд на видеоэкране командной рубки Хьюга Мак-Кормака. Изображение планеты казалось несколько размытым из-за окружавшей ее дрожащей газовой оболочки, сквозь которую неясно виднелись светлые облака и океаны и темные континенты. Зрелище было скорбным, особенно если наблюдатель вызывал в воображении поверхность планеты — обглоданные, как кости, горы, долины в глубоких трещинах, голые каменные равнины, холодные застывшие моря — и все это погружено во тьму, прорезаемую лишь светом случайного прожектора или дьявольским голубым бликом флюоресценции, объято тишиной, нарушаемой лишь умирающим вздохом ветра или плеском навсегда стерилизованных вод, не посещаемо никем, кроме бездушных, безразличных роботов и машин.

Но для Хьюга Мак-Кормака Сатан означал победу.

Он отвел взгляд от планеты и устремил его в противоположном направлении, в открытый космос. Там, где сверкали созвездия, сейчас умирали люди.

— Мне следовало бы быть там, — сказал он, — я должен был настоять на своем.

— Вы ничего бы не смогли изменить, сэр, — сказал ему Эдгар Олифант. — Когда тактика разработана, игра идет сама по себе. И там вас могли бы убить.

— И было бы лучше. — Мак-Кормак хрустнул пальцами.

— Мы болтаемся тут на безопасной орбите, а там идет битва — битва за то, чтобы сделать меня Императором!

— Но вы еще и Верховный адмирал, сэр. — Пока Олифант говорил, сигара в его зубах дергалась, и с нее падал пепел. — Когда начнут поступать данные, вы должны будете принять срочное решение, если возникнут непредвиденные обстоятельства.

— Знаю, знаю!

Мак-Кормак расхаживал взад-вперед по балкону. Внизу тянулись ряды компьютеров, люди сидели за столами или стояли у консолей, неслышно входили и выходили посыльные. Никто, начиная с него самого, уже не заботился о том, чтобы соблюдать устав. Все были слишком заняты, координируя битву с флотом Пикенса. Кое-какие подробности они узнали у захваченных герцогских охранников. Ни один человеческий разум не мог в полной мере охватить масштаб битвы.

Мак-Кормаку страшно не хотелось уводить «Персей» теперь, когда каждое орудие означало жизнь для энного количества его людей: корабль относился к числу дредноутов класса «нова», но ни одно другое судно просто не смогло бы вместить такую прорву оборудования.

— Мы еще можем успеть к битве, явившись к развязке свежей силой, — сказал он. — В прошлом мне уже приходилось действовать подобным образом.

— Но это было до того, как вы стали Императором, — ответил Олифант.

Мак-Кормак остановился и посмотрел на него. Тот продолжал, жуя свою сигару.

— Сэр, у нас не так уж много активных сторонников. Большинство лишь сидит и молится, чтобы им не пришлось участвовать в битве ни на чьей стороне. Зачем кому-то приносить все, что он имеет, на алтарь революции, если у него нет веры в то, что вы сможете принести ему лучшую долю? Мы, конечно, смогли бы рискнуть своим штабным кораблем, но мы не можем рисковать вами. Без вас революция захлебнется даже раньше, чем земные силы сумеют подавить ее.

Сжав кулаки, Мак-Кормак снова посмотрел на Сатан.

— Извините, — пробормотал он. — Я вел себя как ребенок.

— Это понятно, — ответил Олифант. — Два ваших сына сражаются там…

— А сколько там чужих сыновей? Гуманоиды ли, ксено ли, они умирают, их калечат… Ладно.

Наклонившись над перилами балкона, Мак-Кормак изучал большое табло внизу. Разноцветные его огни давали самую общую информацию — неполную и, зачастую, неточную, но позволяли представить трехмерную картину битвы.

Похоже, он выбрал верную тактику, решив, что Дэйв Пикенс не станет рисковать разрушением производственных комплексов Сатана. Таким образом, силы Мак-Кормака получали неприступную, точнее неприкасаемую цитадель. Это развязывало руки, позволяло рисковать. Конечно, Пикенс в самом крайнем случае может ударить; это обстоятельство следовало учитывать. Но тогда Мак-Кормак безо всяких угрызений совести может смешать с землей всю здешнюю машинерию. Будет ли планета разрушена или лишь удержана его флотом, продукция ее в любом случае окажется потерянной для врага, а это неминуемо его ослабит.

Но, Пикенс, казалось, предпочитал не рисковать — и проигрывал в результате.

— Предположим, мы победим, — сказал Олифант. — Что потом?

Это и раньше обсуждалось часами, но Мак-Кормак оставил вопрос открытым до окончания битвы.

— Это зависит от того, какие силы останутся у противника. Нам нужно захватить как можно больший объем пространства, не распыляя при этом свои силы. Собственно, вопрос снабжения для нас важнее, чем сама битва. Мы не сумели еще восполнить потери; мы не можем даже досыта накормить своих людей.

— Следует ли нам атаковать Ифри?

— Нет. Это слишком сложный путь. Если бы нам удалось отрезать его от внешнего мира, это было бы куда лучше. Кроме того, база неизбежно понадобится нам самим.

— Значит, Катарайнис? Я хочу сказать… но мы ведь получили информацию о том, что госпожу освободил какой-то правительственный агент… — Олифант замолчал, увидев что его фраза попала в цель. Мак-Кормак казался таким одиноким, как будто его забросили на Сатан. Наконец он смог проговорить:

— Нет. Они бы стали защищать его до последней возможности. Катарайнис был бы стерт с лица земли. Речь даже не о Катрин. Там слишком много других Катрин.

«Неужели император может быть способен на такие мысли?»

Видеоэкран мигнул и засветился. На нем возникло радостное взволнованное лицо.

— Сэр… Ваше величество… Мы победили!

— Что? — Мак-Кормаку понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать услышанное.

— Совершенно определенно, ваше величество. Рапорты поступают один за другим. Итог еще не подведен, но сомнений больше нет.

Какая-то часть вдруг раздвоившегося сознания Мак-Кормака представила такую возможность.

Речь шла о связи не «из уст в уста», но «от машины к машине». Код был более, чем изменен — ключевые компьютеры получили инструкции выработать совершенно новый язык, с тем, чтобы остальные могли выучить его и использовать. Ибо даже незначительная несогласованность базовых языковых элементов делали расшифровку если не полностью невозможной, то всячески затрудняли ее. Следовательно, беседа роботов, сплетавших корабли в единую ткань флота, не могла фактически быть нарушена извне; нельзя было подсунуть ложную информацию, спутать друга с врагом. Но история сохранила сведения о многочисленных попытках подделать сообщения, закодированные таким образом, хотя лишь очень немногие из них увенчались успехом, а коды в таких случаях немедленно менялись. Если бы можно было изучить язык вражеских машин и вмешаться, пока…

Нет. Все это пустые мечты. Мак-Кормак силой переключил внимание на экран.

— Потеря «Зеты Орионис» явилась решающей. Они повсюду выходят из боя.

«Нужно заняться делом. Нужно организовать преследование, но не сопровождать их слишком далеко. Необходимы тактические импровизации».

— Мы получили подтверждение, что «Виксен» невредим.

«Корабль Джона».

— От «Нью-Пропуса» сообщений нет, но оснований для тревоги тоже нет.

«Корабль Колина. Боб со мной».

— Еще минутку… Важное сообщение… Сэр, получено подтверждение! У «Акваилии» тяжелые повреждения. А ведь это судно почти наверняка флагманское. Они попались! Мы можем прихлопнуть их в любое время!

«Дейв, жив ли ты?»

— Отлично, капитан, — проговорил Мак-Кормак. — Ждите меня на мостике.

Аарон Снелунд, оставив стоять несчастного адмирала, облаченного в синий с золотом мундир, выбрал сигарету из драгоценного портсигара, покатал ее в пальцах, втянул в себя запах земной «короны» с марихуаной, закурил, с комфортом устроился в кресле и принялся смаковать сигару. В комнате не было больше никого, если не считать застывшего в неподвижности горзунианина. Диаскульптуры были выключены. Но музыка звучала — музыка, под которую танцевали господа и леди в масках в двухстах световых годах и половине столетия отсюда.

— Превосходно, — пробормотал Снелунд. Он кивнул крупному седовласому человеку, ожидавшему его внимания.

— Не нервничайте.

Пикенс оставался все таким же напряженным.

— Сэр… — Голос его сорвался на фальцет. За одну ночь он очень постарел.

Снелунд прервал его взмахом руки.