«Лишь черный бархат, на котором…»
Лишь черный бархат, на которомЗабыт сияющий алмаз,Сумею я сравнить со взоромЕе почти поющих глаз.Ее фарфоровое телоТомит неясной белизной,Как лепесток сирени белойПод умирающей луной.Пусть руки нежно-восковые,Но кровь в них так же горяча,Как перед образом МарииНеугасимая свеча.И вся она легка, как птицаОсенней ясною порой,Уже готовая проститьсяС печальной северной страной.«Пролетела золотая ночь…»
Пролетела золотая ночьИ на миг замедлила в пути,Мне, как другу, захотев помочь,Ваши письма думала найти.Те, что вы не написали мне…А потом присела на кроватьИ сказала: «Знаешь, в тишинеХорошо бывает помечтать!Та, другая, вероятно, зла,Ей с тобой встречаться даже лень,Полюби меня, ведь я светла,Так светла, что не светлей и день.Много расцветает черных розВ потайных колодцах у меня.Словно крылья пламенных стрекоз,Пляшут искры синего огня.Тот же пламень и в глазах твоихВ миг, когда ты думаешь о ней,Для тебя сдержу я вороныхНеподатливых моих коней».Ночь, молю, не мучь меня! Мой рокСлишком и без этого тяжел,Неужели, если бы я мог,От нее давно б я не ушел?Смертной скорбью я теперь скорблю,Но какой я дам тебе ответ,Прежде чем ей не скажу «люблю»И она мне не ответит «нет». «В этот мой благословенный вечер…»
В этот мой благословенный вечерСобрались ко мне мои друзьяВсе, которых я очеловечил,Выведя их из небытия.Гондла разговаривал с ГафизомО любви Гафиза и своей,И над ним склонялись по карнизамГоловы волков и лебедей.Муза Дальних Странствий обнималаЗою, как сестру свою теперь,И лизал им ноги небывалый,Золотой и шестикрылый зверь.Мик с Луи подсели к капитанам,Чтоб послушать о морских делах,И перед любезным Дон ЖуаномФанни сладкий чувствовала страх.И по стенам начинались танцы,Двигались фигуры на холстах,Обезумели камбоджианцыНа конях и боевых слонах.Заливались вышитые птицы,А дракон плясал уже без сил,Даже Будда начал шевелитьсяИ понюхать розу попросил.И светились звезды золотые,Приглашенные на торжество,Словно апельсины восковые,Те, что подают на рождество.«Тише, крики, смолкните, напевы! —Я вскричал, – и будем все грустны,Потому что с нами нету девы,Для которой все мы рождены».И пошли мы, пара вслед за парой,Словно фантастический эстамп,Через переулки и бульварыК тупику близ улицы Декамп.Неужели мы вам не приснились,Милая с таким печальным ртом,Мы, которые всю ночь толпилисьПеред занавешенным окном. «Еще не раз вы вспомните меня…»
Еще не раз вы вспомните меняИ весь мой мир, волнующий и странный,Нелепый мир из песен и огня,Но меж других единый необманный.Он мог стать вашим тоже, и не стал,Его вам было мало или много,Должно быть, плохо я стихи писалИ вас неправедно просил у бога.Но каждый раз вы склонитесь без силИ скажете: «Я вспоминать не смею,Ведь мир иной меня обворожилПростой и грубой прелестью своею».«Я говорил – ты хочешь, хочешь?..»
Я говорил – ты хочешь, хочешь?Могу я быть тобой любим?Ты счастье странное пророчишьГортанным голосом твоим.А я плачу за счастье много,Мой дом – из звезд и песен дом,И будет сладкая тревогаРасти при имени твоем.И скажут – что он? Только скрипка,Покорно плачущая, он.Ее единая улыбкаРождает этот дивный звон.И скажут – то луна и море,Двояко отраженный свет.И после – о, какое горе,Что женщины такой же нет!Но, не ответив мне ни слова,Она задумчиво пошла,Она не сделала мне злого,И жизнь по-прежнему светла.Ко мне нисходят серафимы,Пою я полночи и дню,Но вместо женщины любимойЦветок засушенный храню. «Ты не могла иль не хотела…»
Ты не могла иль не хотелаМою почувствовать истому,Твое дурманящее телоИ сердце бережешь другому.Зато, когда перед бедоюЯ обессилю, стиснув зубы,Ты не придешь смочить водоюМои запекшиеся губы.В часы последнего усилья,Когда и ангелы заблещут,Твои сияющие крыльяПередо мной не затрепещут.И в встречу радостной победеМое ликующее знамяТы не поднимешь в реве медиСвоими нежными руками.И ты меня забудешь скоро,И я не стану думать, вольный,О милой девочке, с которойМне было нестерпимо больно. «Ты пожалела, ты простила…»
Ты пожалела, ты простила,И даже руку подала мне,Когда в душе, где смерть бродила,И камня не было на камне.Так победитель благородныйПредоставляет без сомненьяТому, что был сейчас свободный,И жизнь, и даже часть именья.Все, что бессонными ночамиИз тьмы души я вызвал к свету,Все, что даровано богамиМне, воину, и мне, поэту,Все, пред твоей склоняясь властью,Все дам и ничего не скроюЗа ослепительное счастьеХоть иногда побыть с тобою.Лишь песен не проси ты милых,Таких, как я слагал когда-то,Ты знаешь, я и петь не в силахСкрипучим голосом кастрата.Не накажи меня за этиСлова, не ввергни снова в бездну,Когда-нибудь при лунном свете,Раб истомленный, я исчезну.Я побегу в пустынном полеЧерез канавы и заборы,Забыв себя и ужас боли,И все условья, договоры.И не узнаешь никогда ты,Чтоб в сердце не вошла тревога,В какой болотине проклятойМоя окончилась дорога. «Неизгладимы, нет, в моей судьбе…»
Неизгладимы, нет, в моей судьбеТвой детский рот и смелый взор девический,Вот почему, мечтая о тебе,Я говорю и думаю ритмически.Я чувствую огромные моря,Колеблемые лунным притяженьем,И сонмы звезд, что движутся, горя,От века предназначенным движеньем.О, если б ты всегда была со мной,Улыбчиво-благая, настоящая,На звезды я бы мог ступить ногойИ солнце б целовал в уста горящие.«На путях зеленых и земных…»
На путях зеленых и земныхГорько счастлив темной я судьбою.А стихи? Ведь ты мне шепчешь их,Тайно наклоняясь надо мною.Ты была безумием моим,Или дивной мудростью моею,Так когда-то грозный серафимГоворил тоскующему змею:«Тьмы тысячелетий протекут,И ты будешь биться в клетке тесной,Прежде чем настанет страшный суд,Сын придет и дух придет небесный.Это выше нас, и лишь когдаПротекут назначенные сроки,Утренняя грешная звезда,Ты придешь к нам, брат печальноокий.Нежный брат мой, вновь крылатый брат,Бывший то властителем, то нищим,За стенами рая новый сад,Лучший сад с тобою мы отыщем.Там, где плещет сладкая вода,Вновь соединим мы наши руки,Утренняя, милая звезда,Мы не вспомним о былой разлуке». «Я в лес бежал из городов…»
Я в лес бежал из городов,В пустыню от людей бежал.Теперь молиться я готов,Рыдать, как прежде не рыдал.Вот я один с самим собой.Пора, пора мне отдохнуть.Свет беспощадный, свет слепойМой выел мозг, мне выжег грудь.Я грешник страшный, я злодей:Мне бог бороться силы дал,Любил я правду и людей,Но растоптал я идеал…Я мог бороться, но, как раб,Позорно струсив, отступилИ, говоря: «Увы, я слаб»,Свои стремленья задавил.Я грешник страшный, я злодей.Прости, господь, прости меня,Душе измученной моейПрости, раскаянье ценя!..Есть люди с пламенной душой,Есть люди с жаждою добра,Ты им вручи свой стяг святой,Их манит и влечет борьба.Меня ж, господь, прости, прости.Прошу я милости одной:Больную душу отпустиНа незаслуженный покой. «Из-за туч, кроваво-красна…»
Из-за туч, кроваво-красна,Светит полная луна,И в волнах потока мутныхОтражается она.И какие-то виденьяВсе встают передо мной,То над волнами потока,То над пропастью глухой.Ближе, ближе подлетают,Наконец, – о страшный вид! —Пред смущенными очамиВереница их стоит.И как вглядываюсь ближе,Боже, в них я узнаюСвои прежние мечтанья,Молодую жизнь свою.И все прошлые желанья,И избыток свежих сил,Все, что с злобой беспощаднойВ нас дух века загубил.Все, что продал я, прельстившисьНа богатство и почет,Все теперь виденьем грознымПредо мною предстает.Полон грусти безотрадной,Я рыдаю, и в горахЭхо громко раздается,Пропадая в небесах. Лето
Лето было слишком знойно,Солнце жгло с небесной кручи, —Тяжело и беспокойно,Словно львы, бродили тучи.В это лето пробегалоВ мыслях, в воздухе, в природеЗолотое покрывалоИз гротесок и пародий:Точно кто-то, нам знакомый,Уходил к пределам рая,А за ним спешили гномы,И кружилась пыль седая.И с тяжелою печальюНаклонилися к бессильюМы, обманутые дальюИ захваченные пылью.«Мне надо мучиться и мучить…»
Мне надо мучиться и мучить,Твердя безумное: люблю,О миг, страшися мне наскучить,Я царь твой, я тебя убью!О миг, не будь бессильно плоским,Но опали, сожги меняИ будь великим отголоскомВеками ждущего огня.«Солнце бросило для нас…»
Солнце бросило для насИ для нашего мученьяВ яркий час, закатный час,Драгоценные каменья.Да, мы дети бытия,Да, мы солнце не обманем.Огнезарная змеяПроползла по нашим граням,Научивши нас любить,Позабыть, что все мы пленны,Нам она соткала нить,Нас связавшую с вселенной.Льется ль песня тишиныИли бурно бьются струи,Жизнь и смерть – ведь это сны.Это только поцелуи.«Зачарованный викинг, я шел по земле…»
Зачарованный викинг, я шел по земле,Я в душе согласил жизнь потока и скал.Я скрывался во мгле на моем корабле,Ничего не просил, ничего не желал.В ярком солнечном свете – надменныйпавлин,В час ненастья – внезапно свирепый орел,Я в тревоге пучин встретил остров Ундин,Я летучее счастье, блуждая, нашел.Да, я знал, оно жило и пело давно.В дикой буре его сохранилась печать.И смеялось оно, опускаясь на дно,Подымаясь к лазури, смеялось опять.Изумрудным покрыло земные пути,Зажигало лиловым морскую волну.Я не смел подойти и не мог отойти,И не в силах был словом порвать тишину.«Я уйду, убегу от тоски…»
Я уйду, убегу от тоски,Я назад ни за что не взгляну,Но руками сжимая виски,Я лицом упаду в тишину.И пойду в голубые садаМежду ласково-серых равнин,И отныне везде и всегдаБуду я так отрадно един.Гибких трав вечереющий шелкИ второе мое бытие.Да, сюда не прокрадется волк,Там вцепившийся в горло мое.Я пойду и присяду, устав,Под уютный задумчивый куст,И не двинется призрачность трав,Горизонт будет нежен и пуст.Пронесутся века, не года,Но и здесь я печаль сохраню,И я буду бояться всегдаВозвращенья к жестокому дню.
Анна Комнена
Тревожный обломок старинных потемок,Дитя позабытых народом царей,С мерцанием взора на зыби БосфораСледит беззаботный полет кораблей.Прекрасны и грубы влекущие губыИ странно-красивый изогнутый нос,Но взоры унылы, как холод могилы,И страшен разбросанный сумрак волос.У ног ее рыцарь надменный, как птица,Как серый орел пиренейских снегов,Он отдал сраженья за стон наслажденья,За женский, доступный для многих альков.Напрасно гремели о нем менестрели,Его отличали в боях короли.Он смотрит, безмолвный, как знойные волны,Дрожа, увлекают его корабли.И долго он будет ласкать эти грудиИ взором ловить ускользающий взгляд.А утром, спокойный, красивый и стройный,Он выпьет коварно предложенный яд.И снова в апреле заплачут свирели,Среди облаков закричат журавли,И в сад кипарисов от западных мысовЗа сладким позором придут корабли.И снова царица замрет, как блудница,Дразнящее тело свое обнажив.Лишь будет печальней, дрожа в своей спальне,В душе ее мертвый останется жив.Так сердце Комнены не знает измены,Но знает безумную жажду игрыИ темные муки томительной скуки,Сковавшей забытые смертью миры. «Вы пленены игрой цветов и линий…»
Вы пленены игрой цветов и линий,У вас в душе и радость, и тоска,Когда весной торжественной и синейТак четко в небе стынут облака.И рады вы, когда ударом кистиВам удается их сплести в одно,Еще светлей, нежней и золотистейПеренести на ваше полотно.И грустно вам, что мир неисчерпаем,Что до конца нельзя его пройти,Что из того, что было прежде раем,Теперь идут все новые пути.Но рок творцов не требует участья,Им незнакома горечь слова – «таль»,И если все слепительнее счастье,Пусть будет все томительней печаль.О признаньях
Никому мечты не поверяйте,Ах, ее не скажешь, не сгубя!Что вы знаете, то знайтеДля себя.Даже, если он вас спросит,Тот, кем ваша мысль согрета,Скажет, жизнь его зависитОт ответа.Промолчите! Пусть отравитОн мечтанье навсегда,Он зато вас не оставитНикогда.Ева или Лилит
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,С кем был счастлив в раю первозданномАдам,Но ты все ж из немногих, чье сердце болитПо душе окрыленной и вольным садам.Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,О праматери Еве, хранящей очаг,Но с какой-то тревогой… И этот рассказДля тебя был смешное безумье и мрак.У Лилит – недоступных созвездий венец,В ее странах алмазные солнца цветут:А у Евы – и дети, и стадо овец,В огороде картофель, и в доме уют.Ты еще не узнала себя самое.Ева ты иль Лилит? О, когда он придет,Тот, кто робкое, жадное сердце твоеБез дорог унесет в зачарованный грот?!Он умеет блуждать под уступами горИ умеет спускаться на дно пропастей,Не цветок – его сердце, оно – метеор,И в душе его звездно от дум и страстей.Если надо, он царство тебе покорит,Если надо, пойдет с воровскою сумой,Но всегда и повсюду – от Евы Лилит —Он тебя сохранит от тебя же самой. Остров любви
Вы, что поплыветеК острову Любви,Я для вас в заботе,Вам стихи мои.От Европы ль умной,Джентльмена снов;Африки ль безумной,Страстной, но без слов;Иль от двух Америк,Знавших в жизни толк;Азии ль, где берег —Золото и шелк;Азии, иль далеОт лесов густыхДевственных Австралий,Диких и простых;Все вы в лад ударьтеВеслами струи,Следуя по картеК острову Любви.Вот и челн ваш генийК берегу прибил,Где соображенийВстретите вы ил.Вы, едва на сушу,Книга встретит вас,И расскажет душуВ триста первый раз.Чтоб пройти болотаСкучной болтовни,Вам нужна работа,Нужны дни и дни.Скромности пустыня.– Место палачу! —Все твердит богиня,Как лягушка в тине:«Нет» и «Не хочу».Но стыдливость чащейУспокоит вас,Вам звучит все слаще:«Милый, не сейчас!»Озеро томлений —Счастье и богам:Все открыты тениВзорам и губам.Но на остров Неги,Тот, что впереди,Дерзкие набегиНе производи!Берегись истерик,Серной кислоты,Если у АмерикНе скитался ты.Если ж знаешь ценуТы любви своей —Эросу в заменуВыйдет Гименей.Четыре лошади
Не четыре! О, нет, не четыре!Две и две, и «мгновенье лови», —Так всегда совершается в мире,В этом мире веселой любви.Но не всем вечеровая чараИ любовью рождаемый стих!Пусть скакала передняя пара,Говорила она о других.О чужом… и, словами играя,Так ненужно была весела…Тихо ехала пара вторая,Но наверно счастливей была.Было поздно; ночные дриадыТанцевали средь дымных равнин,И терялись смущенные взглядыВ темноте неизвестных лощин.Проезжали какие-то реки.Впереди говорились слова,Сзади клялись быть верным навеки,Поцелуй доносился едва.Только поздно, у самого дома(Словно кто-то воскликнул: «Не жди!»),Захватила передних истома,Что весь вечер цвела позади.Захотело сказаться без смеха,Слово жизни святой и большой,Но сказалось, как слабое эхо,Повторенное чуткой душой.И в чаду не страстей, а угараПовторить его было невмочь.Видно, выпила задняя параВсе мечтанья любви в эту ночь. Рисунок акварелью
Пальмы, три слона и два жирафа,Страус, носорог и леопард:Дальняя, загадочная Каффа,Я опять, опять твой гость и бард!Пусть же та, что в голубой одежде,Строгая, уходит на закат!Пусть не оборотится назад!Светлый рай, ты будешь ждать, как прежде.«Огромный мир открыт и манит…»
Огромный мир открыт и манит,Бьет конь копытом, я готов,Я знаю, сердце не устанетСледить за бегом облаков.Но вслед бежит воспоминанье,И странно выстраданный стих,И недопетое признаньеПоследних радостей моих.Рвись, конь, но помни, что печалиОт века гнать не уставалиСвободных… гонят и досель,Тогда поможет нам едва лиИ звонкая моя свирель.Флоренция
О сердце, ты неблагодарно!Тебе – и розовый миндаль,И горы, вставшие над Арно,И запах трав, и в блеске даль.Но, тайновидец дней минувших,Твой взор мучительно следитРяды в бездонном потонувших,Тебе завещанных обид.Тебе нужны слова иные,Иная, страшная пора.…Вот грозно стала СиньорияИ перед нею два костра.Один, как шкура леопарда,Разнообразен, вечно нов.Там гибнет «Леда» ЛеонардоСредь благовоний и шелков.Другой, зловещий и тяжелый,Как подобравшийся дракон,Шипит: «Вотще СавонаролойМой дом державный потрясен».Они ликуют, эти звери,А между них, потупя взгляд,Изгнанник бедный, Алигьери,Стопой неспешной сходит в ад. Дездемона
Когда вступила в спальню Дездемона,Там было тихо, душно и темно,Лишь месяц любопытный к ней в окноЗаглядывал с чужого небосклона.И страшный мавр со взорами дракона,Весь вечер пивший кипрское вино,К ней подошел, – он ждал ее давно, —Он не оценит девичьего стона.Напрасно с безысходною тоскойОна ловила тонкою рукойЕго стальные руки – было поздно.И, задыхаясь, думала она:«О, верно, в день, когда шумит война,Такой же он загадочный и грозный!»Любовь
1Она не однажды всплывалаВ грязи городского канала,Где светят, длинны и тонки,Фонарные огоньки.Ее видали и в роще,Висящей на иве тощей,На иве, еще ДездемонойОплаканной и прощенной.В каком-нибудь старом доме,На липкой красной соломеЕе находили людиС насквозь простреленной грудью.Но от этих ли превращений,Из-за рук, на которых кровь(Бедной жизни, бедных смущений),Мы разлюбим ее, Любовь?2Я помню, я помню, носились тучиПо небу желтому, как новая медь,И ты мне сказала: «Да, было бы лучше,Было бы лучше мне умереть».«Неправда, – сказал я, – и этот ветер,И все, что было, рассеется сном,Помолимся богу, чтоб прожить этот вечер,А завтра наутро мы все поймем».И ты повторяла: «Боже, боже!..»Шептала: «Скорее… одна лишь ночь…»И вдруг задохнулась: «Нет, он не может,Нет, он не может уже помочь!» «Священные плывут и тают ночи…»
Священные плывут и тают ночи,Проносятся эпические дни,И смерти я заглядываю в очи,В зеленые, болотные огни.Она везде – и в зареве пожара,И в темноте, нежданна и близка,То на коне венгерского гусара,А то с ружьем тирольского стрелка.Но прелесть ясная живет в сознанье,Что хрупки так оковы бытия,Как будто женственно все мирозданье,И управляю им всецело я.Когда промчится вихрь, заплещут воды,Зальются птицы в таянье зари,То слышится в гармонии природыМне музыка Ирины Энери.Весь день томясь от непонятной жаждыИ облаков следя крылатый рой,Я думаю: Карсавина однажды,Как облако, плясала предо мной.А ночью в небе древнем и высокомЯ вижу записи судеб моихИ ведаю, что обо мне, далеком,Звенит Ахматовой сиренный стих.Так не умею думать я о смерти,И все мне грезятся, как бы во сне,Те женщины, которые бессмертьеМоей души доказывают мне. Два сна
(Китайская поэма)
Весь двор усыпан был песком,Цветами редкостными вышит,За ним сиял высокий домСвоей эмалевою крышей.А за стеной из тростникаРаботы тщательной и тонкойШумела желтая река,И пели лодочники звонко.Лайце ступила на песок,Обвороженная сияньем,В лицо ей веял ветерокНеведомым благоуханьем.Как будто первый раз на светОна взглянула, веял ветер, —Хотя уж целых десять летОна жила на этом свете.И благонравное дитяСтупало тихо, как во храме,Совсем неслышно шелестяСвоими красными шелками.Когда, как будто донесенИз-под земли, раздался рокот,Старинный бронзовый драконВорчал на каменных воротах:«Я пять столетий здесь стою,А простою еще и десять.Судьбу тревожную моюКак следует мне надо взвесить.Одни и те же на крыльцеКитаечки и китайчонки,Я помню бабушку Лайце,Когда она была девчонкой.Одной приснится страшный сон,Другая влюбится в поэта,А я, семейный их дракон,Я должен отвечать за это».Его огромные усыТорчали, тучу разрезая,Две голубые стрекозыНа них сидели, отдыхая.Он смолк, заслыша тихий зов,Послушной девочки моленья:«Из персиковых лепестковПусть нынче мне дадут варенья.Пусть в куче брошенных камнейЯ камень с дырочкой открою.И пусть придет ко мне ТенвейИграть до ужина со мною».При посторонних не любилПроизносить дракон ни слова,А в это время подходилК ним мальчуган большеголовый.С Лайце играл он, их дворцыСтояли средь одной долины,И были дружны их отцы,Ученейшие мандарины.«Бежим скорей, – кричал Тенвей, —За садом, в подземелье хмуромВчера посажен был злодей,За злобу прозванный манджуром.Китай хотел он разорить,Но оказался между пленных,Я с ним хочу поговоритьО приключениях военных».Дракон немедленно забыт,Лайце помчалась за ТенвеемТуда, где жук в траве блестит,Павлины бродят по аллеям.И в павильонах из стекла,Кругом обсаженных кустами,Собачек жирных для столаОткармливают пирожками.Пред ними старый водоем,А из него, как два алмаза,Сияют сумрачным огнемДва кровью налитые глаза.В огромной рыжей бородеШнурками пряди перевиты.По пояс погружен в воде,Сидел разбойник знаменитый.Он крикнул: «Горе, горе всем!Не посадить меня им на кол,А эту девочку я съем,Чтобы отец ее поплакал».Тенвей, стоявший впереди,Высоко поднял меч картонный:«А если так, то выходиКо мне, грабитель потаенный.Берись со мною грудь на грудь,Увидишь, как тебя я кину…»И дверь он хочет отомкнуть,Задвижку хочет отодвинуть.На отвратительном лицеМанджура радость засияла,Оцепенелая ЛайцеМолчит, лишь миг, и все пропало.Как вдруг испуганный ТенвейСхватился за уши руками.Кто дернул их. Его ушейНе драть так больно даже маме.А две большие полосыДрожали на песке газона,То тень отбросили усыЛетящего назад дракона.А в этот самый миг за столСадятся оба мандарина.И между них сидит посолИз отдаленного Тонкина.Из ста семидесяти блюдОбед окончен, и беседуИзящную друзья ведут,Как добавление к обеду.Слуга приводит к ним детей,Лайце с поклоном исчезает,А успокоенный ТенвейСтихи старинные читает.И гости посреди столаИх такт отстукивают самиБлестящими, как зеркала,Полуаршинными ногтями.Тенвей окончил, и посолУж рот раскрыл, готов к вопросу,Как вдруг ударился о столЦветок, в его вплетенный косу.С недоуменьем на лицеОн обернулся, и, краснея,Смеется перед ним Лайце,В руках вторая орхидея.Отец молчит, смущен и зол,На шалость дочки чернокудрой,Но улыбается посолУлыбкой кроткою и мудрой.«Здесь, в мире горестей и бед,В наш век и войн и революций,Забавы детства – весь наш свет,Все благо, – так сказал Конфуций».«После стольких лет…»
После стольких летЯ пришел назад,Но изгнанник я,И за мной следят.– Я ждала тебяСтолько долгих дней!Для любви моейРасстоянья нет.– В стороне чужойЖизнь прошла моя,Как умчалась жизнь,Не заметил я.– Жизнь моя былаСладостною мне,Я ждала тебя,Видела во сне.Смерть в дому моемИ в дому твоем, —Ничего, что смерть,Если мы вдвоем.
