Дети лагерей смерти. Рожденные выжить

Эта новость практически сломила Анку даже после всего того, что ей пришлось пережить ранее. Сердце окаменело, но времени впадать в отчаяние не было. Она оплакивала многих, но важней всего была Ева. С огромным трудом ей удалось встать на ноги и идти дальше: «У меня не было времени страдать. Меня спрашивали, как я это пережила, но я неизменно отвечаю, что времени переживать у меня не было, я строила жизнь заново. Этого было более чем достаточно, потому что каждый день я не знала, где взять денег». Были и другие печальные новости. Горничная, которой Анка отдала перед заключением ценные вещи на хранение, призналась, что продала зеленые шелковые занавески, а фотографии Бернда сожгла, потому что боялась расправы в случае их обнаружения. «Я думала, что не сдержусь и убью ее, – вспоминает Анка. – Именно эти вещи нужны были мне по-настоящему». Для всех, кто вернулся из лагерей, материальные блага практически ничего не значили, но важна была именно память. Личные воспоминания о своих любимых и близких стали важнее всего остального на свете, а горничная сообщает Анке, что эти воспоминания навсегда утеряны. Но девушка была настойчива и отправилась в ателье к их свадебному фотографу-еврею. Сам фотограф погиб, но его архивы остались нетронутыми; Анка смогла получить негативы и снова отпечатать снимки.

Но важнее всего по-прежнему оставалась Ева. «Я думала о дочери и только этим и продолжала жить… Лишь она всегда оставалась моей и со мной. Каждая мать любит свое чадо, но у нас с дочерью будто сохранилась пуповина… Если я хотела для нее лучшей жизни, то должна была постараться. Нужно было обеспечить девочку всем необходимым, морально и физически».

Летом после окончания войны Ольга с семьей отправилась в отпуск, а Анка решила навестить Тржебеховице-под-Оребем, посмотреть, что осталось от семейного дома и предприятия. Она знала, что имущество реквизировали. С дочерью на руках она отправилась на вокзал Вильсона и села на первый же поезд до города, в котором прошли лучшие годы ее жизни. «Денег у меня не было, работать я не могла – маленькая дочь постоянно нуждалась во мне. Я решила, что раз уж я последняя из своей семьи, если фабрика еще работает, пусть и под управлением коммунистов, я объясню, что у меня маленький ребенок, а они чем-нибудь помогут».

Анка приближалась к фабрике, и ее охватывали горькие воспоминания о солнечном детстве, когда они всей семьей обедали на террасе, как она могла часами лежать в саду и читать книги. Высокая кирпичная труба, которая, как всегда боялась Анка, может упасть на них и убить, теперь напоминала о других зловещих печах. Девушка с трудом передвигала ноги, проходя мимо.

Анка поговорила с коммунистическим руководством компании, и, к ее удивлению, они пообещали начислять ей ежемесячно небольшую пенсию. «Сумма была ничтожная, но уже лучше, чем ничего». Вилла ее сестры также была реквизирована, ее занимал один из рабочих – убежденный коммунист, – но Анке с дочерью выделили небольшую комнату, без доступа к ванной и кухне и почти без мебели. «Со мной обошлись, как с собакой».

Впервые за долгое время Анка смогла насладиться отсутствием людей и чистым воздухом, но в скором времени ее начало угнетать одиночество. Ее то и дело настигали голоса погибших родственников. Ее мечта о возвращении в отчий дом, исполненный смехом, теплом, красотой и объятиями родных рук, навсегда превратилась в кошмар, от которого негде скрыться. Она поняла, что попала в очередной лагерь, практически такой же жестокий, как и предыдущие.

Находясь в своей маленькой тюрьме, она не имела права сорвать ни одного крошечного помидора, растущего в их огромном огороде, где в детстве она часто резвилась. Хуже того, однажды она взяла с собой Еву на прогулку в коляске, которую ей пожертвовали, и при виде нее одна из чешских старух грубо гаркнула: «Ребенок-то от нациста, должно быть». После этих слов Анка расплакалась и убежала. «Чехи очень плохо относились ко мне, это задевало. Я же росла среди этих людей. От немцев я ничего другого не ждала, но чехи и эта шайка коммунистов заставили меня думать, что лучше было умереть еще в лагере. Это просто отвратительно».

Но были и неожиданные проявления доброты. Когда друзья семьи услышали, что Анка выжила, то стали один за другим приходить, чтобы выразить свои соболезнования. Анка не знала, что Станислав и Ида отдали свое лучшее серебро и фарфор, ковры и украшения на хранение этим людям, а они, в свою очередь, мужественно берегли их всю войну. Анка была невероятно тронута вернувшимися к ней вещами и воспоминаниями и от всего сердца благодарила людей за их честность. Вернули практически все. Однако, несмотря на эти моменты радости, «дом» уже не был прежним. Когда Ольга узнала, где и в каких условиях живет Анка, то настояла, чтобы они с дочерью возвращались в Прагу. Вскоре их навестил друг зятя, Тома Маутнера, и привез продукты и одежду из Англии. Друга звали Карель Бергман, на родине он делал парики и сеточки для волос. Анка знала Кареля еще до войны, но они вместе с Томом отправились в Англию, где Карель работал переводчиком при командовании авиации.

Анка находилась в невыносимой ситуации, у нее не было ни собственного жилья, ни денег. Она понимала, что не может вечно оставаться на попечении Ольги и должна начинать строить свою жизнь. Карель проявлял к ней некоторый интерес, но на то, чтобы оформить отношения, ушло три года. «Я отдавала себе отчет в том, что он – человек, который в первую очередь станет хорошим отцом для Евы. И если я когда-либо была в чем-то права, то именно в этом». Пара обвенчалась, но жениться не позволяло ее затянувшееся ожидание восстановления чешского гражданства.

Почти каждый день Анка приходила с Евой на руках в муниципалитет и просила рассмотреть ее дело. Она оставляла коляску с ребенком снаружи, а когда возвращалась – обнаруживала столпившихся взрослых, сюсюкающих с ее прекрасной дочерью. Вскоре Анка поняла, что руководству будет выгодно отказать ей документах, потому что если она не является гражданкой Чехии, то и делиться унаследованной фабрикой с ней не нужно. Один из председателей, с которым она общалась практически постоянно, спустя три года тяжб спросил ее: «Да ты по-чешски вообще говоришь?», хотя все это время именно на чешском языке они и общались.

Как только Анка убедила местное руководство, что она чешка по праву, 20 февраля 1948 года, в возрасте 30 лет, она стала госпожой Карель Бергмановой. Новый муж был на 15 лет старше нее. В 1939 году он покинул Протекторат и отправился в Великобританию, чтобы присоединиться к британским ВВС, но был слишком стар, чтобы стать пилотом, и вместо этого устроился переводчиком. Свадьба их состоялась в день коммунистического путча, после которого в Чехословакии установился новый политический строй.

Как только молодожены получили официальное разрешение покинуть страну, они собрали свои немногочисленные пожитки и сели на поезд, проходящий через Германию в Голландию. В их планах было присоединиться к чешским беженцам в Монреале, в Канаде. Прибыв в Голландию, они коротко пообщались со слепым отцом Бернда, Луисом, пережившим войну, и были направлены в Уэльс, где Кареля ждала работа на фабрике кожгалантереи. Спустя пять лет он купил фабрику, и пара осталась жить в этой местности. С первых же дней Анка полюбила свою новую жизнь в квартирке на Кафедральной улице в Кардиффе, где ее обволакивало ощущение спокойствия и свободы. «Условия были хуже среднего уровня, комнаты грязные и обшарпанные, но я никогда в жизни не была так счастлива. В кармане не было ни пенни, даже не помню, как я справлялась. Меня подбадривала мысль о матери, которая была бы рада узнать, что дела мои налаживаются».

В особенности Анку радовала возможность снова окунуться в мир кино. Каждый раз, когда Ева была в детском саду или школе, ее мать отправлялась в кино. «Меня не волновало, что именно идет. Хорош был сам факт того, что я могу туда пойти».

Ева росла слабым недокормленным ребенком и в 22 месяца все еще не могла ходить. Анка ходила от одного педиатра к другому и в глубине души боялась, что дочь страдает от серьезного заболевания. Не давал покоя прогресс дочери одной из подруг: девочка опережала Еву в развитии месяцев на шесть. Вскоре, однако, Ева начала набирать силу и быстро «наверстала упущенное». В школу она пошла, не зная ни единого слова на местном языке, но к пятому классу говорила свободно и начала получать награды и побеждать на олимпиадах.

Здоровье ее поправилось, аппетит был нормальным; особенно девочке нравились чешские блюда, которые с удовольствием готовила ее мать – многие из рецептов Анка почерпнула во время разговоров в бараках.

Главным утробным страхом Евы стал звук пневматической дрели. Анка была вынуждена просить рабочих, чтобы они прекратили сверлить, или закрывать уши дочери, чтобы та успокоилась. Мать сделала вывод, что эти звуки напугали Еву, еще когда Анка работала на заводе Фрайберга.

Еве рассказывали историю ее семьи с младенчества, но только в возрасте четырех лет она узнала, что Карель – не ее биологический отец. На кухонной двери висела сумка с продуктами, которую подарили ее матери в Праге, с инициалами АН – Анка Натанова.

Из воспоминаний Анки: «Мы сидели на кухне, когда она спросила: “Мама, что значит А.Н., если ты – А.Б.?” Я поняла, что настало время рассказать правду. “ Ты помнишь, что я рассказывала о войне?” Дочь кивнула. “Так вот, твой отец погиб на этой войне, Натан – это его фамилия. Потом я вышла замуж за твоего папочку, и с тех пор я Бергман. У тебя два папы!”» Ева отправилась играть с детьми в саду, и через некоторое время я услышала ее голос: “У меня два папочки, а у вас – один!” В этот момент я поняла, что ее никто не обидит».

Позже Ева узнала и многое другое. Она не скрывала от людей, что родилась в концлагере, но не придавала этому большого значения. Некоторое время спустя она прочла «Дневник Анны Франк» и осознала ужас того, о чем она говорила все эти годы. Иногда она мечтала о том, что ее первый папа выжил и однажды вернется к ним, но такие фантазии были редкостью, потому что второго папу она любила всей душой.

Анка предложила Карелю завести еще одного ребенка, но он отказался, и вместо этого оформил документы на удочерение Евы. «Мама всю свою жизнь посвятила тому, чтобы я чувствовала себя любимой. Карель рано меня удочерил, и никогда в жизни я не хотела другого отца», – говорит Ева.

Карель редко говорил (если вообще говорил) о своих погибших родных, хотя война лишила его матери, сестры-близнеца и ее сына, наряду с множеством других родственников. Анка, напротив, стала одержима войной, прочла все книги и просмотрела все фильмы про Холокост. После премьеры «Списка Шиндлера» она говорила, что сцены лагеря сняты «практически безупречно». Особенно ее тронула сцена, в которой евреи толпятся в закрытых грузовых вагонах. Вокруг поезда стояли нацисты и смеялись над протянутыми к ним руками и мольбами заключенных. Шиндлер начал поливать вагоны из шланга, что казалось очередным актом жестокости, но на самом деле – проявлением милосердия.

Ее полки были заставлены книгами о Холокосте, хранились фотографии доктора Менгеле. Она, как Приска и Рахель, описывала доктора, который проводил селекции в те последние недели 1944 года, как нехарактерно вежливого, улыбчивого, в перчатках и со щелью между резцами. Среди книг на полках встречалось много биографий различных высокопоставленных нацистов, что искренне удивляло окружающих. Когда знакомые спрашивали, зачем ей это, Анна неизменно отвечала: «Я все еще пытаюсь понять – почему?» Она тщательно изучала списки погибших в Терезине и Аушвице, чтобы выяснить, как и когда погибли ее знакомые.

По окончании правления коммунистической партии в 1989 году Анке вернули права собственности на семейную фабрику в Тржебеховице. «Я немедленно продала ее – и очень невыгодно продала. Я не знала ничего о ведении фабричных дел и не хотела с этим связываться». Чувство вины долго мучило ее, часто в голове она слышала голос отца: «Сначала ее отобрали нацисты, потом коммунисты, а ты продала по собственной воле. Как ты могла?»

Никогда больше Анка не приезжала в Аушвиц и не связывалась с немцами. Как и Рахель, она не позволяла ничему немецкому проникнуть в свой дом; она негодовала при новости о строительстве тоннеля под Ла-Маншем, аргументируя тем, что «немцы придут». Многие годы спустя, когда на заводе Кареля было введено новое оборудование, он пригласил немецкого инженера для обучения своих сотрудников. Карель позвал немца на ужин в свой дом. Он спросил откуда гость родом, тот ответил: «Фрайберг, в Саксонии», после чего Анка вышла из комнаты и больше ни словом с ним не перемолвилась.

Каждый раз, когда Анка с Евой отправлялись из Кардиффа в Лондон, они проезжали мимо сталелитейного завода в Ньюпорте, чьи огромные печные трубы извергали дым, а по стенам плясали отблески огня. Анка всегда отворачивалась. В последующие годы она страдала от синдрома Меньера – нарушения функций внутреннего уха. Врач объяснил ей, что подобная проблема встречается у работников заводов, шахтеров и эстрадных певцов из-за высокого уровня шума. Врач не представлял, как эта проблема появилась у Анки, пока она ему не объяснила.

В 1968 году, в возрасте 33 лет, Ева вышла замуж за Малкольма Кларка, профессора права в Кембриджском университете. У них появилось двое сыновей, Тим и Ник, и трое внуков – Матильда, Имоджен и Тео. Анка застала рождение всех этих детей и безмерно их любила. «Мама была счастлива. Она никак не могла поверить, что она выжила, что я выжила, что появились на свет дети и внуки. Настоящее чудо!»

Когда Анка познакомилась со свекром Евы, Кеннетом Кларком, выяснилось, что он был в составе пилотов истребителей во времена войны. Он показал ей свой бортовой журнал, в котором значилось, что 13 февраля 1945 года, в 17.40, когда она с множеством других узников была в лагере Фрайберг, он бомбардировал Дрезден на «Ланкастере», прежде чем вернуться на базу в 10.10. Его глаза наполнились слезами: «Ведь я мог вас обеих убить!» Анка улыбнулась и успокоила его: «Кеннет, но ведь не убил!»

В 60-е годы Ева с мужем жили в Сингапуре, откуда она написала матери письмо с просьбой изложить все воспоминания о войне в письменном виде. Ева хотела, чтобы эти воспоминания однажды прочли ее дети. Анка согласилась. Именно из этих мемуаров Карель впервые узнал всю правду о жизни жены в военные годы и был глубоко тронут этой историей.

Несколько лет спустя Анка и Ева отправились в Терезин. Мать хотела показать место, где она некогда жила и чуть не умерла. Когда Ева возвращалась в Терезин уже одна, ей было грустно и радостно видеть на мемориальной доске имя Дана, своего брата, смерть которого сделала возможной ее жизнь.

Хана, двоюродная сестра Анки, пережившая войну благодаря браку с неевреем, издала книгу стихотворений и рисунков детей Терезина под названием «Я не видел больше бабочек» – эта строка принадлежит молодому Павлу Фридману, погибшему в гетто. Хана стала куратором Еврейского музея Праги и сыграла важную роль в ведении архивов с фамилиями погибших, куда она включила Бернда и остальных 15 членов семьи Анки; их фамилии по сей день находятся на мемориальной доске в Пинкасовой синагоге.

Ева всю жизнь была занята в образовательной сфере. Приняв решение уйти на пенсию, она решила путешествовать по стране с Образовательным фондом Холокоста и рассказывать на открытых уроках разных школ историю своей матери. Ее работа вдохновила Кембриджскую танцевальную труппу на создание балета «История Анки», впервые поставленного на Эдинбургском фестивале Фриндж. Ева несколько раз бывала в Аушвице с группами студентов, и, проходя мимо помещения душевой, каждый раз глазами искала под ногами мамино обручальное кольцо с аметистом.

На свой 40-й день рождения в 1985 году Ева отвезла Малкольма и сыновей в Маутхаузен. Бывший концентрационный лагерь превратился в красивейший мемориал, куда бесплатно допускаются посетители со всего мира. В 1985 году на его территорию бесплатно пускали лишь бывших узников, а когда Ева попыталась убедить сторожа впустить ее, он лишь рассмеялся ей в лицо, ведь она была слишком молода, после чего она не смогла сдержать слез.

Анка навсегда осталась убежденным атеистом: «Никто не может ответить на конкретный вопрос – где Он? Никто не может ответить, почему Он заставил нас пройти через это? Если мне было суждено пройти через эти испытания, то хорошо, что именно в молодости, когда я была сильна морально и физически. Я попыталась освободиться от этого и рассказала свою историю Еве, пока та была еще совсем маленькой… Мы выжили, с дочерью все хорошо, она здорова, а для меня (именно для меня, но не остальной семьи) все кончилось благополучно. Ева стала залогом моего существования. Ради нее я продолжала идти вперед и сохранять ясность ума».

Карель умер от сердечного приступа в 1983 году в возрасте 81 года. Во время его кремации Анка увидела черный дым, поднимающийся из трубы, и заплакала: «Почему я должна смотреть на это?» Прах был развеян в его родном городе в Чехии, недалеко от памятника, посвященного узникам концлагерей и всем, кто вступил в союзные войска для борьбы с нацизмом. После его похорон Анка попросила Еву кремировать и ее, несмотря на то, что это противоречит еврейской традиции. «Зато умру, как вся остальная семья!» – шутила Анка.

Последние три года жизни Анка провела с Евой и ее мужем в Кембридже. До своих 96 лет Анка была в ясном уме и твердой памяти и старалась хорошо выглядеть. Даже в свои последние дни женщина, которая завивала ресницы, отправляясь к мужу в гетто, накладывала макияж перед встречей с внуками. Она была признательна дочери за ее деятельность в разговорах с учащимися о Холокосте и одобряла написание этой книги. «Чем больше людей узнает о произошедшем, тем меньше вероятность, что это повторится. Надеюсь, эта история докажет людям, что никогда больше такого случаться не должно».

Ева была полностью согласна: «Важно помнить о миллионах погибших людей. Особенно о тех из них, которые остались одни на белом свете, и больше о них помнить некому. Наша задача – рассказать всем живым об этих людях и не допустить, чтобы подобное повторилось».

Анка Натан-Бергман скончалась 17 июля 2013 года, рядом с ней находилась ее любимая дочь Ева. В соответствии с ее желанием прах был развеян на том же месте, где и прах мужа – на еврейском кладбище Држевиков в Чехии.

После 65 лет, проведенных в Великобритании, которой она восхищалась, но где чувствовала себя лишней, беженкой, Анка наконец вернулась на родину, которую всем сердцем любила.

Воссоединение

«“Громовержцы” нас спасли, они же нас объединили», – утверждает Хана Бергер Моран, гражданка страны своих освободителей. В 2003 году дочь Приски приняла решение отыскать врачей, которые спасли ее жизнь в Маутхаузене 58 лет назад.

«Мама тогда жила в Братиславе, и я захотела найти Пита, чтобы мы могли встретиться и поблагодарить его». В ходе поиска она обнаружила сайт Ассоциации ветеранов 11-й бронетанковой дивизии США и узнала, что вскоре состоится их конвенция в Иллинойсе. Хана отправила им письмо, которое позже опубликовали на официальном сайте и в периодическом издании Ассоциации.

Разъяснив обстоятельства своего рождения, она писала: «Во время освобождения Маутхаузена мне было три недели от роду. Мама рассказывала, что на танках были нарисованы белые звезды, а солдаты – поразительно молоды. Она вспоминала звуки мелодии «Roll Out the Barrel»… Оперировавшие меня хирурги не верили, что я выживу, если не создать необходимые для выздоровления условия. Они убеждали мать отправиться с ними в Штаты. Она отказалась последовать их совету, потому что непременно должна была ждать возвращения мужа в Братиславе. Я бы хотела узнать имена хирургов, или хирурга, которые помогли нам, и связаться со всеми, кто был при освобождении лагеря… От всего сердца благодарю каждого солдата, принимавшего участие в освобождении Маутхаузена».

Хана, описывая себя новорожденную как «недокормленного червячка», считает, что никогда не была главным героем этой истории: «Это все мама, она восхитительна». Письмо Ханы нашло отклик, но лишь спустя некоторое время. В начале 2005 года она получила сообщение от мужчины, который в 19 лет был среди освобожденных узников лагеря Эбензе. С тех пор он стал представителем США в Международном комитете Маутхаузена. Макс Родригез Гарсия увидел письмо Ханы и предложил ей отправиться в Маутхаузен на 60-ю годовщину освобождения, которую, как Макс надеялся, посетит 82-летний Лирой Питерсон.

В мае 2005 года Хана с мужем Марком отправилась в Австрию из Сан-Франциско, а Пит с сыном Брайаном – из Чикаго. В холле отеля Wolfinger в Линце собралось множество освободителей со своими семьями, некоторые освобожденные и их дети. Каждому не терпелось поделиться новостями с людьми, которых они не видели долгие годы. В оживленный обеденный зал вошла группа людей в бело-желтых бейсболках – “Громовержцы”. Один из них выглядел старше остальных. Хана сразу же почувствовала, что это и есть Пит. Она молча присела рядом с ним, пока он вел оживленную беседу, и ждала. Зал внезапно наполнила тишина, а Макс Гарсия не смог сдержать слез и прикрыл лицо ладонями.

Несколько мгновений спустя Пит почувствовал присутствие Ханы. Он осекся, повернулся к ней, и глаза его наполнились слезами. Он прошептал «Хана».

Они обнялись, не в силах вымолвить ни слова.

«Я думал, она меня задушит в объятиях», – говорит Пит.

С момента их последней встречи прошло 60 лет, Хана не могла ее помнить, но благодарно сжимала руку врача, который уговорил старшего офицера оперировать ее в тех условиях, хотя вокруг была масса людей, нуждавшихся в помощи не меньше нее. Этот момент и Пит и Хана считали одним из самых трогательных в жизни. То и дело стирая набегающие слезы, Хана сказала Питу, что любит его и от всего сердца благодарит за дарованную ей жизнь. Она показала несколько шрамов, которые навсегда остались на ее коже после операции.

Пит тоже глубоко переживал их воссоединение. Спустя несколько недель после освобождения Маутхаузена он принялся записывать воспоминания, прилагая к ним фотографии. Уже тогда он сознавал важность показаний очевидцев.

Присутствие в лагере взяло свое. В интервью историку Майклу Хиршу в 2008 году Пит рассказывал: «У меня был нервный срыв. Я слишком долго бодрствовал… мне был необходим отдых… У меня кровоточили нос и уши, я мучился от бессонницы. Офицер дал мне 2 дня отпуска. Но я до сих пор борюсь… Психологическое состояние оставляет желать лучшего… Каждую ночь я рассчитываю хорошо выспаться, но стоит мне закрыть глаза, как появляются тела… горы мертвых тел и обгладывающие их крысы. Я ходил на приемы к психиатрам, но они лишь разводят руками. С годами становится только хуже. Наверное, с ними я и сойду в могилу».

Хана расспрашивала о майоре Стэйси, но к этому моменту он уже умер. Попытки связаться с его семьей еще раз доказали, что майор, как и многие другие в составе отрядов денацификации, мало рассказывал о пережитом в военные годы. Не упоминал он и о ребенке, которого спас.

В ходе беседы Пит сделал предположение, с чем может быть связан вопрос Приски к дочери: «Ты меня простишь?» Он считал, что мать извиняется за то время, когда вынуждена была дважды выпустить ребенка из рук – сначала отдать дочь надзирательнице, а потом врачам – и не знала, вернут ли ее обратно. «Пит рассказывал, что мама была очень “вежлива” и понимала, что врачи хотят помочь: “Я был поражен, когда она отдала тебя нам. Ведь она не знала, вернешься ли ты к ней. Но все же доверила мне спасти твою жизнь и вернуть обратно”. Наверное, за это она и чувствовала себя виноватой».

Хана с нежностью звала своего спасителя «папочка Пит», и еще несколько лет они часто созванивались и переписывались. В одном из первых писем, полученных Ханой от него в 2005 году, Пит рассказывал о своем путешествии по Европе: «Из всего произошедшего наша с тобой встреча после 60 лет разлуки стала одним из самых счастливых моментов в моей жизни. Я часто задавался вопросом – все ли я сделал верно? Я молился о тебе и твоем здоровье. Моя работа полевого врача подошла к концу, но я по-прежнему думал о том, правильно ли я назначил лечение, всем ли помог. Я искренне пытался забыть обо всем, что со мной произошло, и жить дальше, но, признаться честно, ребенок, рожденный в Маутхаузене, не выходил у меня из головы».

К сожалению, Приска была слишком слаба, чтобы лететь в Америку на встречу к Питу. Го д спустя она умерла. Хана поддерживала связь с Питом и навещала его в Чикаго незадолго до его смерти, в 2010 году, когда ему исполнилось 88 лет. Некоторое время спустя Хану назначили почетным членом Ассоциации 11-й бронетанковой дивизии. У Пита осталось 4 сыновей, 13 внуков и 10 правнуков.

После всех ужасов войны Лирой Петерсон вспоминал спасение ребенка как самое важное событие тех лет.

Одна дверь для Ханы закрылась, но открылась новая. В 2008 году Ева Кларк, 63-летняя дочь Анки (которой на тот момент исполнилось 90), нашла веб-сайт Ассоциации 11-й бронетанковой дивизии и решила связаться с ними. 20 мая она отправила им электронное письмо, в котором благодарила освободителей от себя и своей матери: «Я родилась в Маутхаузене 29 апреля 1945 года. Моя мать, Анка Бергман, рассказывала, что американские солдаты делали множество фотографий, но до сих пор я не смогла их обнаружить. Мы были бы признательны получить любую информацию о наших с мамой снимках. Мы – часть истории “Громовержцев”».

На другом конце Атлантики Хана заметила это письмо и не поверила своим глазам. Еще один ребенок? Рожденный в Маутхаузене? До освобождения? К тому моменту уже был выпущен список узников Фрайберга, в нем значились беременные женщины, среди которых была и одна надзирательница, но не было никаких сведений о том, что другие матери и дети выжили. (Несколько лет спустя она выяснила, что в Маутхаузене, уже после освобождения, родился мальчик Роберт, названный в честь акушера, который помог ему появиться на свет. Ребенок прожил всего несколько недель, его мать Герти Комперт, двоюродная сестра выжившей Лизы Миковой, тоже скончалась).

Хана откликнулась на письмо Евы, и двое «детей», живших в 6 000 километров друг от друга, наконец познакомились. Ева не могла поверить, что на свете был еще один человек, чья мать прошла через те же мучения. Она нашла письмо Евы от 2003 года и была поражена схожести пережитого. Приска и Анка были двумя заключенными среди тысяч других, они не знали о существовании друг друга, но каждая смогла чудом выжить и подарить жизнь ребенку.

После длительного обмена письмами между женщинами и австрийским руководством, превратившим в 1960-х концлагерь Маутхаузен в великолепный мемориал, Хана и Ева согласились принять участие в праздновании 65-й годовщины освобождения в 2010 году. Эта встреча стала последней, на которой присутствовали американские ветераны-очевидцы – их оставалось все меньше и меньше. Учитывая состояние здоровья освободителей Маутхаузена спустя 65 лет, празднование в 2010 году планировали посетить главы государства и всецело посвятить праздник американским героям. На веб-сайте Ассоциации были опубликованы детали встречи, в том числе анонсировали посещение праздника Ханой и Евой. В тот момент открылась следующая дверь.

На другом конце Америки, в Нью-Йорке, молодой человек искал подробности освобождения своего отца из лагеря и нашел афишу 65-й годовщины освобождения Маутхаузена. Чарли Ольский, 32-х лет, был младшим сыном Марка и Марии. Чарли работал рекламным представителем кинопроката Манхэттена и решил всерьез заняться историей своей семьи. Ему удалось узнать от бабушки намного больше, чем остальным членам семьи. Именно он посетил с ней музей Яд ва-Шем. При виде афиши Чарли решил сделать отцу сюрприз на день рождения.

«Чарли заявил мне: “Я еду на 65-ю годовщину освобождения Маутхаузена, и ты отправишься со мной”. Я не был там с самого 1945 года, хотя проезжал в 30 километрах от него, когда был в Дахау. Несколько раз я спрашивал маму, не желает ли она поехать с нами, но она неизменно отвечала, что попасть туда еще раз она хочет меньше всего на свете. Это был дьявольский, кошмарный, чудовищный лагерь. Но больше всего угнетало, что снаружи его забора расстилался самый красивый на свете пейзаж».

Чарли, не поставив отца в известность, организовал их поездку и встречу с Ханой и Евой вплоть до мелочей. За несколько дней до их отъезда в Австрию Чарли, по совету своей матери, предвидевшей реакцию Марка на этот сюрприз, открыл отцу секрет.

«Сын сказал: “Тебе следует кое-что знать”. Он рассказал о двух других детях, рожденных в лагере, что он связался с ними и в Маутхаузене мы сможем встретиться. Я стоял как оглушенный. Мама слышала, что в лагере были другие дети, но никогда их не видела и, пожалуй, до конца в это не верила. Я как врач понимал, что для ребенка вероятность пережить подобные условия ничтожно мала. Последующие дни я переваривал эту информацию».

В самолете на пути в Австрию Чарли и Марк обсуждали выживших «детей» и представляли, как они могут выглядеть. «Первой мыслью было, что они двое совершенно непохожих друг на друга людей, с совершенно разными историями, и не имеющие со мной ничего общего, кроме года рождения. Я пообещал себе не строить ложных представлений. Я успокаивал себя, что они, вероятно, милые люди, но я бы не захотел себе таких соседей».

Представители Ассоциации встретили выживших «детей» в Линце и помогли заселиться в гостиницу. Церемония должна была начаться следующим утром. Через несколько часов после прибытия все трое выживших встретились в кафе на исторической городской площади, на которую у Гитлера некогда были серьезные планы; все заметно нервничали.

Ева с Малкольмом приехали раньше других, заняли места за столиком и ждали остальных. За ними пришла Хана с мужем, следом – Марк с Чарли.

«Мы только поздоровались, и тут же нахлынули эмоции – смех и слезы одновременно, – вспоминает Ева. – Невероятное событие. Мы нашли друг друга и наконец встретились. Между нами была эмоциональная связь, мы сразу же открылись друг другу».

Выжившие полдня просидели в кафе, а Чарли снимал их беседу на пленку. Мужья Евы и Ханы ушли, чтобы дети Маутхаузена могли ничего не стесняться и поговорить о своих матерях, вспомнить рассказы о своем появлении на свет. Они расстались лишь на пару часов и снова встретились в ресторане во время ужина, где продолжали болтать, словно старые друзья.

Из воспоминаний Марка о встрече: «Как только мы встретились, я понял, что они милые, красивые, добрые и нежные. Когда мы начали общаться, я подумал: какие же интересные личности! Это не совпадение. У всех нас такая разная и интересная жизнь, а я себя чувствую как дома! Я бы хотел, чтобы мы подружились. Сложно объяснить это чувство, но я понял, что мы теперь вместе – дружба возникла сразу же. Все равно что встретить родных. Было обидно, что война раскидала всех по свету и мы не встречались до того момента».

Каждый из них рос единственным ребенком в семье, а встреча подарила им прежде незнакомое ощущение родства, которое они сохранят навсегда. По словам Марка, «удивительно встретить людей, с которыми у вас общая история. Ведь миллионы других умерли страшной смертью. А мы выжили. У меня было ощущение, что нас разделили при рождении, а теперь мы снова вместе. Одна семья».

«Мы встретились случайно, но теперь уже поддерживаем постоянную связь и каждый чувствует это единение. Я счастлива возможности звать их своими братом и сестрой», – говорит Хана. Иногда она подшучивает над ними – она родилась раньше остальных (12 апреля 1945), а значит нужно выказывать ей больше уважения. Марк утверждает, что уважение должны выказывать ему, потому что он единственный мужчина, а Ева шутит, что она, по сравнению с ними, совсем молоденькая. «Наши матери – удивительно сильные женщины, и мы им за это всегда будем благодарны».

На следующий день они отправились в Маутхаузен, где ощутили на себе весь груз истории. Из них только Ева до этого посещала лагерь, и поэтому испытывала наибольшее волнение при виде закрытых ворот, у которых она родилась. Бараков, в которые поселили матерей с новорожденными Ханой и Марком, больше не было, но остался умопомрачительный пейзаж, который заключенные наблюдали 65 лет назад.

Тела, погребенные на футбольном поле, были перезахоронены на кладбище в центре лагеря. На месте бывших блоков с бараками теперь произрастал ухоженный сад, среди деревьев возвышались гранитные монументы, в камне которых высечена каждая из пострадавших наций.

Трое «детей» вместе вошли в бывшее помещение газовой камеры. Рассматривая стены белого кафеля и возвышающиеся черные дымоходы, они потеряли дар речи. По расчетам нацистов, именно в этом помещении трое детей должны были испустить дух, прижимаясь к груди своих полуживых матерей. Но у судьбы оказались другие планы. Вернувшись домой, потеряв отца, каждый из них считал, что он – единственный переживший подобный ад на земле, но они ошиблись.

Спустя год после визита в Маутхаузен брат и сестры встретились снова. На этот раз в Англии. Они отправились в Кембридж в январе 2011 года, чтобы принять участие в Дне памяти жертв Холокоста в Гилдхолле. Тогда Марк и Хана познакомились с Анкой. Ей исполнилось 93 года, здоровье было слабым, но характер и живой, пытливый ум нисколько не менялись. Анка была растрогана этим знакомством и тепло приняла выживших детей. «Я была бесконечно рада встретить Анку. Жаль, что им не пришлось познакомиться с моей мамой. Анка сказала, что я и ее дочь тоже, мы и вправду чувствовали себя одной семьей», – вспоминает Хана. Марк испытывал похожие эмоции: «Ни с чем не сравнимое ощущение. Анка была столь живой, активной и светлой. А какое у нее чувство юмора!»

Лишь два года спустя трое детей встретились снова – в Маутхаузене, 8 мая 2013 года, на открытии новой выставки, где в качестве экспоната выставлялась реплика комбинезона и чепчика Ханы, так как оригиналы оставались в музее Холокоста в Вашингтоне. Анке исполнилось 96 лет, она была слишком слаба, чтобы отправиться вместе с детьми в Австрию, а через два месяца умерла. На ее похоронах в Кембридже устроили прямую трансляцию через Интернет, чтобы ее внуки в Австралии могли стать частью этой церемонии. Хана и Марк тоже следили за той трансляцией и смогли в последний раз выразить свое уважение последней выжившей матери.

Три восхитительные женщины, три матери нашли в себе силы пережить немыслимое и передать эту храбрость и решительность своим детям. Их дети подарили жизнь следующим двум поколениям, которые своей жизнью бросают вызов неудавшемуся плану Гитлера по истреблению целого народа.

Души их матерей и миллионов других погибших требуют, чтобы эту историю передавали из уст в уста, от родителей к детям. «Каждый из нас старается прожить жизнь наиболее честно и справедливо, чтобы жертва не была напрасной. Мы помним о тех, кто ушел, и каждый день оправдываем их молитвы».

Дети Приски, Рахель и Анки продолжали поддерживать связь и помнить друг о друге, но не смогли встретиться на мемориальном собрании во Фрайберге в начале 2015 года. Мероприятие под названием «Мы – здесь» включало в себя сбор бывших и нынешних горожан Фрайберга, а также бывших узников и их семей. На местном фестивале выступающие представляли свои литературные, музыкальные и художественные произведения, посвященные Холокосту. Между Фрайбергом и его израильским городом-побратимом Нес-Циона организовали курс обучения по обмену для школьников и студентов.

В 300 километрах от Фрайберга выжившие дети вновь встретились в Маутхаузене на праздновании 70-летия Победы в мае 2015 года. Трое 70-летних сирот, взявшись за руки, вошли в ворота лагеря, который должен был стать их могилой, несмотря на то, что нацистская тирания уже билась в предсмертной агонии. Дети прошли по следам трех матерей, которым удалось не только пережить все невообразимые ужасы войны, но и победить смерть ради жизни будущих поколений.

Послесловие

Три женщины, находящиеся в центре повествования, потеряли более двадцати родственников по вине Гитлера и его приспешников. Некогда тесный клубок семейных связей был распущен, дедушки и бабушки, тети и дяди, сестры и братья главных героинь стерты с лица земли.

Образы описанных родных и близких являют лишь крошечную часть миллионов людей, погибших от рук самовольных вершителей судьбы.

Имена многих навсегда вычеркнуты из истории. Никто из них не отошел в мир иной без страдания, на их могильную плиту не положить камня, не воздать почестей. Некуда идти, чтобы вспомнить их некогда счастливые лица. Остались лишь образы…

Мужья и отцы:

Тибор Левенбейн (1914–1945)

Моник Фридман (1916–1945)

Бернд Натан (1904–1945)

Родители:

Эмануэль Рона (1884–1944)

Паула Ронова (1889–1944)

Шайя Абрамчик (1870–1944)

Фейга Абрамчик (1898–1944)

Станислав Каудер (1870–1944)

Ида Каудерова (1882–1944)

Сельма Натанова (1880–1944)

Ита Фридман (1899–1944)