Дети лагерей смерти. Рожденные выжить

Опасаясь, что потребуется консультация именно майора Стейси, Приска бросилась в детский госпиталь на Дуклянской улице, где врач-педиатр Чура, бросив лишь взгляд на недокормленного ребенка, покрытого ранами, заявил, что требуется немедленная госпитализация. Второй раз за несколько недель Хана должна была подвергаться хирургическому вмешательству, следовало вскрыть и заново вычистить каждый нарыв, образованный недостатком витаминов. Снова зашив все раны, доктор передал ребенка в отделение специального ухода.

Приска ждала хороших новостей и молилась о добром здоровье Ханы. «У меня было хорошее предчувствие, потому что она хотела жить – она по-настоящему хотела жить», – говорила она позже. Профессор Чура произнес эти же слова, когда операция была окончена.

Как только все закончилось и Хана была вне опасности, две монахини забрали ее оголодавшую мать на больничную кухню. Жадно озираясь по сторонам, она заметила на печке горшок с чем-то вроде тушеных бобов. Прежде чем кто-то успел опомниться, она схватила сосуд и в один присест опустошила его, а люди наблюдали за ней в «оглушительной тишине».

«Меня никто не остановил, слова мне не сказал. Как же я была голодна!»

Монахини заметили, что Приске также нужна помощь, поэтому предложили место в госпитале, пока ее дочь выздоравливает и набирается сил. Она с благодарностью согласилась и осталась в госпитале на две недели. После небольшого отдыха и убедившись, что Хана спит, Приска наконец смогла отправиться в место, где, по ее мнению, должен ждать Тибор – старая квартира на улице Ворот Фишермана. Она была ошеломлена, когда увидела, что именно этот дом стал одним из немногих разрушенных во всем старом городе. Вокруг нее были руины. Она в отчаянии бродила по развалинам, пока не нашла одну из записных книжек Тибора; его почерк было легко разобрать, хотя книга была в грязи. Приска хранила ее как талисман всю свою жизнь.

В центре Братиславы местная еврейская община установила большие щиты, где предполагалось вывешивать сообщения, чтобы по ним найти близких. Приска оставила там запись, что они с дочерью выжили и ждут по адресу госпиталя. После этого она вернулась к Хане и продолжала ждать Тибора и любого из близких, кто смог пережить войну. Проходили дни и недели, в городе объявилась ее младшая сестра, Аничка, и дядя Гиза Фридман, с которым Аничка нашла приют в Татрах. Их дедушка пережил все нацистские зачистки, но, к сожалению, умер, случайно выпав из окна. Дядя Гиза предложил найти место, где они смогут вместе жить. Со временем Хана полюбила дядю, «Апу», единственную мужскую фигуру в ее жизни, да и Приска воспринимала Гизу как отца, за неимением своего собственного.

Брат Банди прислал письмо из Эрец-Исраэль о том, что у него все хорошо и он живет с женой и падчерицей. Ко всеобщему удивлению, объявился и брат Янко, который все это время мужественно сражался в партизанском отряде. Волосы отросли до плеч – их покинул мальчик, а вернулся взрослый мужчина. Благодаря военному прошлому, ему предоставлялось множество привилегий, в том числе выбор места жительства, и первое, что он сделал, – это передал Приске ключи от четырех огромных квартир, из которых нужно было выбрать. Было совершенно ясно, что все квартиры принадлежали некогда еврейским семьям, которые никогда не вернутся. Приска отказалась жить в «обуви мертвеца» и твердо решила поселиться рядом с прежним местом, чтобы Тибор мог ее найти.

Шли недели, но так и не приходило вестей от ее родителей, Эмануэля и Паулы Роны, добропорядочных владельцев кофейни в Злате-Моравце, депортированных в Аушвиц в июле 1942 года. От друзей семьи она узнала, что ее родители умерли в газовой камере спустя месяц после прибытия в Биркенау. Не вернулась и сестра Боежка, 34-летняя белошвейка, которую Приска пыталась снять с поезда в марте того же года. Годы спустя она узнала, что Боежка избежала газовых камер благодаря своим талантам в рукоделии и была назначена ответственной в швейный цех Аушвица. На протяжении трех лет она шила и латала униформу СС. Рискуя собственной жизнью, Боежка проявляла милосердие к девушкам, которые работали под ее началом, и смотрела сквозь пальцы, когда они чинили и свою собственную одежду. В декабре 1944 года, за месяц до освобождения лагеря, Боежка бросилась на ограждение под напряжением и покончила с собой; эта новость разбила сердце Приски. Позже выяснились более точные сведения о том, что Боежка заболела тифом, от которого и скончалась. Приска решила верить во вторую версию.

Недели обернулись месяцами, но так и не было слышно ни слова от Тибора. Приска искала его глазами в толпе, но не находила ни следа. Она чувствовала себя в некоем загробном мире, где она не могла двинуться вперед, но не могла и назад, в те времена, когда они были вместе. У нее на руках был больной ребенок, а значит, она не могла работать и приносить деньги. Она не представляла, что будет дальше со страной. Чехословакия была реформирована, президент Йозеф Тисо повешен за содействие нацистам, 80 % еврейского населения истреблены, а будущее под руководством коммунистов выглядело очень неопределенно.

Проведя несколько недель в госпитале, Приска воспользовалась деньгами Красного Креста и своего дяди, чтобы снять комнату рядом со своей старой квартирой, где она могла бы раз в день прогуливаться по улице в надежде, что ее муж ждет рядом. Комнаты были на втором этаже дома обслуги, за трехэтажным зданием на площади Гвездослава. Там было сыро, бегали крысы, но появилась своя спальня, гостиная и кухня, где они установили ванную.

Однажды Приска, толкая перед собой коляску с дочерью, проходила мимо доски объявлений, чтобы узнать, не появилось ли новостей, и встретила господина Жужа, которого знала еще до войны. Он тепло ее поприветствовал и рассказал, что был в лагерях вместе с Тибором. Оба оказались в числе 1 300 узников, которых отправили в лагерь Гливице в 20 километрах от Аушвица, где заключенных эксплуатировали на кирпичном производстве, строительстве и ремонте грузовых поездов для нацистских железных дорог. Господин Жуж сообщил Приске, что ее муж не вернется. «Он не верил, что его жена и ребенок выживут», – сказал он девушке, а ее сознание стало сопротивляться этим новостям. «Он перестал есть и стал слишком слаб, чтобы позаботиться о себе. Тибор часто говорил: “Чего стоит моя жизнь без жены и ребенка?”»

Приска никак не могла разобрать его слова, будто не понимала их значения, и с невидящим взглядом ушла горевать в одиночестве. Как она ни старалась, но так и не смогла отыскать информации о смерти Тибора. В конечном итоге, собрав воедино новости, полученные от других выживших, она узнала все, что ей было нужно. В январе 1945-го, при температуре 20 градусов ниже нуля, 1 300 измученных узников Гливице в робах и деревянных башмаках отправились на «марш смерти» протяженностью 40 километров из своего лагеря до завода Блечхаммер. Их предупредили, что отбившихся от строя ждет расстрел. Они шли по снегу и льду, присоединившись к очереди в 4 000 человек, пробиравшихся к Гросс-Розену, одному из последних действующих лагерей, приблизительно в 200 километрах. Этот «марш смерти» стал одним из самых значительных в истории. Сотни узников в порванных тюремных робах, чей скелет не мог больше выносить таких условий, были расстреляны. Тела убрали с дороги и бросили в кювет, с глаз долой.

«Тибор сдался, – сказал Приске один из переживших тот марш. – Умер от голода в январе 1945-го… Он упал на дорогу и, наверное, там и остался… Скорее всего, его застрелили».

Тибор Левенбейн, журналист с трубкой в зубах, улыбающийся банковский клерк, муж и отец, погиб неизвестно где, на заледеневшей дороге в Силезии, буквально за несколько месяцев до конца войны, в возрасте 29 лет. У Приски не было его тела, чтобы оплакать его или произнести кадиш. Не было ни похорон, ни надгробия, на который клали бы камни, зажигали бы свечи на йорцайт, поминальный день. Не было вообще никакого ритуала, ни еврейского, ни какого-либо другого.

Его вдова так и не оправилась от этой смерти. До конца своих дней она отказывалась снова выходить замуж: «Мой брак был прекрасен. Я осталась одна, потому что больше ни с кем не могла и не хотела жить, не было на свете похожих на него людей».

Подруга детства Гизка вернула Приске ее семейные реликвии. Среди них были свадебные фотографии, несколько писем Тибора и изображения ее родителей. Там же были любимые серьги и медальон матери, который она носила на золотой цепочке, и карманные часы деда.

Решив посвятить себя науке, Приска наняла местную девочку для ухода за Ханой и вернулась в магистратуру французского и английского языков. Как она и планировала, вскоре она стала учителем в Братиславе, в начальной школе на Карпатской улице. В 1947 году она сменила фамилию, потому что школьный инспектор жаловался: произнося «Левенбейнова», язык сломать можно. «Одна из моих коллег сообщила инспектору, что я собираюсь менять фамилию на “более словацкую”, так я и поступила». Приске всегда нравилось французское слово l’homme, означающее «человек», и она решила, что Лом с суффиксом «—ова» будет звучать проще. Она еще сильней обрадовалась, когда узнала, что среди голливудских звезд есть чешский актер по имени Герберт Лом.

Приска растила дочь под именем Ханы Ломовой и крестила ее в евангелистской церкви. Мать прилагала много усилий, чтобы дать дочери отличное образование. «Я была ей и матерью, и подругой, и советчиком. Мы жили друг для друга. Она никогда меня не подводила».

Приска оставалась в Братиславе на протяжении пяти лет, пока не смирилась с мыслью, что Тибор не вернется домой. Ее сестра Аничка снова вышла замуж и прожила в городе до конца своих дней. Брат Янко уехал в «землю обетованную» в 1948 году, чтобы присоединиться к Банди. В 1950-м дядя Гиза убедил Приску уехать с ним на восток Чехословакии, в Пресов, где была построена новая клиника, а его назначили заведующим отделением пульмонологии. Хана была ребенком со слабым здоровьем, страдала от кровотечений из носа, аденоидов и расстройства кишечника, поэтому дядя решил, что ей будет лучше на горном воздухе и с доступом к медицинскому уходу.

Приска стала учителем иностранных языков в Пресове, где, после нескольких лет преподавания английского, французского и немецкого, открыла отделение английского языка и литературы при местном университете и была назначена ведущим специалистом философского факультета. В 1965 году, пока Хана училась в колледже в Братиславе, Гиза – ее любимый дядя Апу – покончил жизнь самоубийством, решив, что у него рак легких. Ему было 65 лет. Приска нашла его в их общем доме, и это совершенно выбило ее из колеи. Неожиданно оставшись одна, она не выдержала и отправилась обратно в Братиславу, чтобы быть со своей дочерью.

Хана впервые обнаружила свои истинные корни в возрасте шести лет, когда кто-то назвал ее «вонючей еврейкой». Она прибежала домой и рассказала матери о случившемся, на что та ответила: «Я покажу тебе фотографии своих родителей, которые были евреями». Хана взглянула на них и сказала: «Хорошо, значит, я хочу быть еврейкой. Теперь можно пойти дальше играть?» С тех пор этот вопрос ее больше не беспокоил. Она никому не говорила о том, что родилась в концентрационном лагере: «Как-то случая не было подходящего».

По мере того, как Хана росла, Приска старалась напоминать ей удивительную историю их семьи, показывала фотографии Тибора и рассказывала о его жизни. У нее сохранилась его записная книжка и коллекция марок, которые он отдал на сохранение одному из друзей. «Я хотела, чтобы она знала, кем был ее отец и через что мы прошли, но воспоминания должны были оставаться светлыми. Хотелось, чтобы она чувствовала родство с отцом и понимала, какой была жизнь в то время… Я все помнила и передала это ей».

Хана описывала мать как «человека вспыльчивого», но решительного – если уж она решила, что дочь выживет, то так и будет. Долгие годы Хана надеялась, что ее отец пережил лагеря, и с надеждой всматривалась в лица всех высоких голубоглазых блондинов с усами, которых встречала на своем пути. Лишь в 20 лет она, наконец, приняла правду о его смерти.

Они с матерью поддерживали связь со своей защитницей Эдитой, которая приехала к ним из Вены, когда Хане исполнилось 19 лет. «Я никак не могла перестать ее обнимать!» – вспоминает Хана. В 1944 году Эдита в качестве мицвы – морального долга, пообещала Тибору, что позаботится о его беременной жене, когда они встретились в поезде. В свою очередь, она также надеялась выжить и однажды встретить мужчину своей жизни. Ее молитвы были услышаны, и после войны она вышла замуж за раввина. Хана вспоминает их встречу: «Ее муж был очень сдержанным, у них было двое детей. Эдита не прекращая говорила о мужестве моей матери».

Приска надеялась найти и другую Эдиту, которая сыграла важную роль в ее жизни, доктора Маутернову, которая помогала при родах на фрайбергской фабрике и позже сбежала с поезда. «Мы расстроились, узнав, что она умерла после войны. Я так и не смогла ее поблагодарить», – говорит Хана. Приска организовала встречу с женщинами, разделившими нелегкий опыт заточения, среди них были Чава Ливни и Магда. Хана должна была с ними познакомиться. Девочка встретила и мужа Магды, актера Грегора, который оформлял ее документы в Маутхаузене. «Выглядишь намного лучше», – сказал ей Грегор. Позже Хана познакомилась с человеком, который работал в редакции газеты вместе с ее отцом. «Ты – дочь Тибора?» – спросил он и начал плакать от нахлынувших теплых воспоминаний о друге.

В 1960 году, когда Хане исполнилось 15 лет, Приска отвезла ее в Горни-Бржизу, чтобы лично поблагодарить всех тех, кто помогал заключенным поезда. Господин Павличек к этому моменту умер, но о нем говорили с теплотой. Они возложили камни на общую могилу 38 заключенных того поезда, которых изначально погребли рядом с железной дорогой, а позже перезахоронили на городском кладбище. От горожан они узнали, что советские солдаты заставили пленных офицеров СС раскапывать могилы узников голыми руками и заново их хоронить. Мальчики Ярослов Ланг и Вацлав Степанек наблюдали за этим действом вместе с остальными жителями. «Нам было приятно это видеть. Это был акт возмездия. Немцы должны были заплатить за содеянное».

Тела перезахоронили с подобающей церемонией, на могиле установили памятник, изображавший умирающего узника, повисшего на колючей проволоке. Скульптором выступил известный чешский художник Матейю, издержки оплатил сам город. В 1949 году люди отправляли письма в муниципалитет с просьбой о вкладе и говорили в нем такими словами: «Мы не знаем их имен, не знаем национальностей, но они погибли под жестоким нацистским каблуком, чтобы мы могли жить».

Визит Приски и Ханы снимали, их фотографии по сей день висят в местном музее и на специальной доске памяти на вокзале, где жил и работал господин Павличек. Позже Приска писала в город, чтобы еще раз отблагодарить его жителей: «Как тогда, так и сейчас я твердо уверена, что без мужества жителей западной Богемии нам бы не удалось выжить. Мы от всего сердца благодарим Горни-Бржизу… за прекрасное время, что провели там. Мы не забываем упоминать о героизме, который проявили местные жители, пока мы находились в заключении».

Приска возила Хану в Маутхаузен на экскурсию, организованную антифашистским движением. Девушка болезненно восприняла это угнетающее зрелище, в особенности фотографии убитых в газовых камерах за день до прибытия ее матери в лагерь. «Я очень тяжело переживала увиденное, а маме, казалось, было вполне сносно. Она болтала с людьми, рассказывала свои истории». Хана смогла вернуться в это место лишь 40 лет спустя, Приска же больше туда не приезжала.

В 1965 году Приска написала письмо жителям Фрайберга, которые приглашали ее в качестве гостя, чтобы почтить память женщин местного трудового лагеря. С благодарностью принимая «теплое приглашение» на мемориальную церемонию, она писала им: «Хана была самым красивым ребенком на свете… круглая головка, светлые волосы, голубые глаза, и все это я собирала в образах детей Фрайберга, которые встречались на нашем ежедневном пути на работы». Она говорила, что между 20-летней девушкой из Фрайберга и ее дочерью будет мало отличий – «в моей жизни она ближайшая подруга, любимая дочь и смысл моей жизни». Они посетили фабрику, но не стали заходить к мрачному мемориалу на городском кладбище с пометкой концлагеря Фрайберг и короткой подписью «Жертвам фашизма».

Кроме тридцати небольших шрамов, оставшихся после операции, которую ей делали в детстве, у Ханы не было серьезных проблем со здоровьем. Из-за клопов, которые преследовали ее в первые недели жизни, у нее развилась аллергическая реакция на укусы насекомых, но основным последствием стало пожизненное «патологическое отвращение» к звукам выстрелов и крикам, которые, как она понимает теперь, она слышала еще находясь в утробе матери. «Когда кто-то грубо начинает со мной говорить, сразу хочется убежать и спрятаться. Ведь и родилась я, прикрывая кулачками уши!»

Хане исполнилось 23 года, она вышла замуж и забеременела. В 1968 году она чувствовала зарождающуюся жизнь внутри себя и с опаской смотрела на студенческие протесты «Пражской весны», когда начали свергать коммунистическое правление. В августе 1968 года, когда Чехословакию наводнили 500 000 солдат Варшавского пакта для свержения правящей партии, она решила навсегда покинуть свою страну. «Из-за пережитого в детстве, как только я увидела танки и услышала выстрелы, то поняла, что не смогу родить ребенка в таких условиях». Она уехала в Израиль, где в декабре родила первого сына, Томаса. В 1972 году она получила степень кандидата наук в области органической химии и 11 лет спустя эмигрировала в страну своих освободителей. Она вышла замуж второй раз (снова за еврея), обзавелась внуками, Джеком и Сашей. Сейчас она живет с третьим мужем, 24-летним терапевтом-нефрологом Марком, неевреем. В данный момент оба они работают в фармацевтической промышленности в Сан-Франциско (Калифорния).

Главным страхом Приски на всю жизнь стали холод и голод. «Она проверяла холодильник и кухонные шкафчики, спрашивая: “Нам точно хватит? А вдруг еда кончится?” К счастью, дома было слишком мало места, чтобы бесконечно набивать шкафы едой». Приска всегда любила поспать: ее кровать и постельные принадлежности стали главным увлечением.

В последние годы жизни Приска говорила: «Я прожила прекрасную жизнь с ребенком… которого родила в концлагере… Моя дочь – настоящее сокровище… Я благодарю Господа, что он подарил мне такого чудесного ребенка, и желаю каждой матери питать такую же любовь к своему чаду, какую испытываю я. Она прекрасная мать и дочь. Обожает своего сына и невероятно добра к людям». Не теряя оптимизма и продолжая думать только о хорошем, Приска добавляет: «Я выжила. Мы выбрались. Я вернула ребенка домой, и это самое главное».

«Моя мать всегда была целеустремленной и сильной. В словацком языке ее любимым словом всегда было “presadit”, которое означает “двигаться вперед, действовать”. На протяжении всей жизни в лагерях она старалась действовать, и основной задачей было выжить самой и подарить жизнь мне», – говорит Хана.

В старости Приска начала страдать провалами в памяти, но жила достаточно долго, чтобы познакомиться и осыпать заботой своего внука Томми. По мере того, как ее состояние ухудшалось, она все чаще умоляла дочь: «Пожалуйста, прости меня», но Хана так никогда и не поняла, за что мать извиняется. Стало ясно, что ее голову заполнили воспоминания.

Сразу после своего 90-го дня рождения в августе 2006 года Приска Левенбейнова была передана в лечебный санаторий. Там за ней ухаживал личный лечащий врач, который каждый день сообщал Хане о состоянии здоровья матери. Три недели спустя Приску госпитализировали с обезвоживанием и прочими медицинским проблемами. Хана прилетела к матери из Калифорнии и находилась подле нее несколько недель, но должна была отправляться домой, где ее ждала работа. По возвращении в лечебницу, где она проспала около двух недель кряду, Приска тихо умерла во сне 12 октября 2006 года.

Женщина, потерявшая трех детей, мужа Тибора и практически всех родственников в годы войны, посвятила свою жизнь чудо-ребенку, рожденному на грязных досках на заводе СС во время воздушной бомбардировки. В 1996 году, за 10 лет до кончины своей матери, Хана передала расшитые фрайбергскими женщинами комбинезон и чепчик в Музей Холокоста Соединенных Штатов Америки в Вашингтоне. Ее мать хранила эти вещи более 50 лет.

Прах Приски был погребен на кладбище Slávičie údolie (дословн. Соловьиная Долина). Ее могила находится на тенистой аллее в километре от берега Дуная. Теперь она навсегда окружена красотой.

Рахель

Несмотря на данное отцу обещание отправиться домой в Польшу сразу после войны, сестры Абрамчик вынуждены были ждать выздоровления Салы, что отложило их путешествие до середины июня. «Когда стало ясно, что я иду на поправку, мы решили ехать, как только я смогу стоять на ногах», – вспоминает она.

Невидимая нить тянула сестер домой, но будущее выглядело очень неопределенно. Лишь 300 000 из 3,3 миллионов польских евреев пережили войну, еще 1 500 были убиты во время мятежей в послевоенные годы. Отголоски этих зверств пугали сестер и ставили в еще более незавидное положение. Но и выбора особенно не было. Слишком много беженцев пытались мигрировать, другие направления были для них закрыты. Великобритания, Франция и Канада уже приняли тысячи людей, въезд на территорию Палестины был строго ограничен. Соединенные Штаты приняли 400 000 беженцев, но еще большему количеству пришлось отказать в новой жизни на этом месте. У польских евреев не оставалось альтернатив, а значит, нужно возвращаться в страну, которая к тому моменту превратилась в советскую марионетку.

Рахель в свои 26 лет снова должна была взять на себя роль матери и решить, что будет лучше для ее ребенка и сестер. К окончанию войны Сале было 23, Эстер – 20, а Бале – 19 лет. Шесть лет, которые должны были стать самыми счастливыми в их жизни, девушки провели в лагерях и гетто, и единственными местами для них оставались Пабьянице и Лодзь. Они получили радостные вести от своих друзей в Маутхаузене, что те встречали отца Абрамчика и их брата Берека две недели назад. Они были вместе в Берген-Бельзене, но разделились при эвакуации. Если это было правдой, то родные мужчины тоже отправятся в Пабьянице и будут ждать остальных.

Потрепанные женщины забрались в автобус, с него пересели на грузовой поезд, на котором проделали еще один бесконечный путь, то и дело останавливаясь из-за испорченных железнодорожных путей и отсутствия топлива. Они не узнали Варшаву, изнасилованную восстанием, но времени рассматривать город не было. Девушки пересели в еще один полненный поезд и, в конечном итоге, на трамвай до Пабьянице.

Оказавшись в родном городе, они увидели, как все изменилось. Большинство евреев, которых они знали до войны, были вычеркнуты из истории. Прекрасная квартира родителей и все нажитое было разграблено. В доме жил их бывший сотрудник, который отказался уходить, утверждая, что квартира больше им не принадлежит. Он добавил, что был «избран коммунистической партией, чтобы наблюдать за собственностью от лица властей».

Друзья и соседи, с которыми девочки росли, приложили руку ко всему, что им приглянулось, и элегантный, наполненный цветами дом их детства, который мама Фейга звала «замком», канул в Лету. Не осталось и следа от их картин и китайского фарфора, а в памяти эхом отзывались музыка и смех былых времен. Все, что смогли достать сестры, это семейные ценности, которые были поручены самым доверенным подчиненным, и те их с радостью вернули. Расстроенные бездомные сестры отправились в местный муниципалитет, чтобы им предоставили жилье как беженцам. Их заселили в маленькую квартирку, где они ждали возвращения отца и брата. Проходили недели, пришлось продать семейные реликвии, чтобы выручить денег на жизнь, и надежда угасала. Сала занялась шитьем на продажу, но их маленькая семья начала отчаиваться от осознания потери всего и вся.

Из 12 000 евреев, депортированных из Пабьянице во время войны, осталось лишь 500. Малыш Марк был единственным новорожденным. Каждый раз, когда сестры выходили в город, который некогда был заполнен счастливыми воспоминаниями, их встречали осуждающие взгляды. Неоднократно их заставляли чувствовать себя лишними. Рахель слышала, как женщина сказала в ее адрес: «Жгли их, жгли, а все равно полно осталось».

Как об этом вспоминает Сала: «Наш дом перестал быть таковым. Родной город выглядел враждебно. Он напоминал кладбище, где не найти ни одной знакомой души». Симпатичная блондинка, некогда столь популярная среди сверстников, не встречала ни одного доброжелательного лица. В смятении она бросилась к своей учительнице изобразительных искусств, чтобы дать ей знать, что она выжила. «Учительница меня очень любила, даже нарисовала мой портрет. Я сказала сестрам: “Она будет так рада меня увидеть! Пойду и расскажу ей все, что с нами произошло”. Но учительница открыла дверь и сказала: “Так ты еще жива? Мне нечего тебе предложить!” – и захлопнула дверь у меня перед носом. Даже не спросив, что произошло. Мне будто дали пощечину».

Спустя месяц с их возвращения на родину сестры получили письмо от своего дяди из Нью-Йорка, который связался с польской администрацией. Ему сообщили, что их брат Берек находится в госпитале в Швеции, куда был отправлен Красным Крестом в связи с потерей глаза и увечьями, полученными в лагерях. «Мы отправили Береку письмо, в ответ он прислал свою фотографию, голова была перебинтована, и ни слова об отце – так мы и догадались, что он не выжил».

Не было вестей и о младшем брате Монике, который мужественно выступил на помощь детям Пабьянице во время ликвидации гетто. Говорили, что он попал в Хелмно. Не было слышно ни слова о матери, Фейге, или малышах Доре и Хенике, которым было по 14. О самой младшей, Манюсе, которой было 12, тоже никаких вестей. Зная условия существования в Аушвице, девушки больше не надеялись когда-либо услышать смех матери, сестер и брата. Оставалось надеяться, что они были вместе до самого конца и не сильно страдали. «Они были так молоды и прекрасны, а жизнь распорядилась подобным образом».

Перед лицом потери родителей и младших детей Бала, с которой Берек всегда был близок, внезапно объявила, что едет в Швецию и будет заботиться о брате. «Я нужна ему», – сказала она. Бала действительно отправилась в госпиталь и ухаживала за ним долгие годы. От нее сестры узнали, при каких обстоятельствах Берек потерял глаз – молодой человек пытался защитить своего отца в лагере Берген-Бельзен, за что был избит надзирателями. «Он долго защищал папу, который уже был очевидно стар и слаб для любой работы, но Береку было приказано не помогать отцу. Несмотря на угрозы, сын продолжал стараться, за что был избит. А отца застрелили за три дня до освобождения лагеря».

Не было новостей и от Моника. Рахель надеялась, что муж ждет ее в Лодзи и налаживает фабричные дела. С огромными трудностями из-за плохого дорожного сообщения в стране она добралась в Лодзь с несколькими друзьями, чтобы узнать, что завод был занят другими людьми. Еврейское население города сократилось с 200 000 до 40 000, большинство из них собирались уезжать или уже эмигрировали. Семья потеряла все.

«Мы поняли, что нельзя оставаться в Польше, – говорит Сала. – Нам там больше делать нечего». Сестры отправились через полуразрушенную Европу в Мюнхен, который находился в юрисдикции Америки. Оттуда они рассчитывали попасть уже куда угодно. В город они прибыли в единственной смене одежды и с одним или двумя чемоданчиками пожитков на всех. До сестер дошел слух, что выжившие из их региона осели в Мюнхене, организовали свою общину и помогают друг другу. Рахель продолжала выспрашивать у людей новости о своем муже, готовясь к самому плохому, но никакой информации не было.

Спустя несколько месяцев она приняла мысль о смерти Моника, хотя так и не узнала подробностей и не видела тела. Долгое время она была уверена, что его отправили в Аушвиц и там отравили, но знакомый ее брата Берека из Лодзи был уверен, что Монику удалось избежать последней депортации из гетто и остаться в городе. В конечном итоге его застрелил «какой-то немец с револьвером». Он умер, так и не узнав, что его жена выжила, а он стал отцом. Моник навсегда погребен в несуществующей могиле, куда не положить камней, не привести их сына.

Смирившись со своей тоской, Рахель решает идти дальше и подарить лучшую жизнь своему ребенку. Она остается в Мюнхене на 4 года. Марк начинает посещать школу, первым его языком становится немецкий. Мать и ее сестры разговаривают на польском, только если не хотят, чтоб он понимал, о чем разговор. 19 марта 1946 года Рахель снова выходит замуж. Ее второй муж, Сол Орвиеский (позже сменивший фамилию на более короткую – Ольский) – талантливый еврейский ювелир, с которым девушка была знакома еще до войны. Она знала, что он станет прекрасным заботливым отцом для ее сына, но на протяжении долгих лет винила себя, что вышла замуж так рано, и иногда представляла, что будет, если Моник вдруг возникнет на пороге. «Я вышла замуж, потому что была одинокой женщиной с ребенком, которому нужен отец».

Солу в момент женитьбы на Рахель было 40 лет, он происходил из строгой ортодоксальной семьи в Пабьянице, и до войны у него были жена и сын. Немецкий солдат вырвал ребенка из его рук, и мужчина так до конца жизни и не смог простить себе, что не оказал большего сопротивления. Кроме племянника Генрике и двух братьев, живущих в Америке, у него не осталось родственников; жену и сына убили, военные годы он провел в трудовом лагере, перебирая конфискованные вещи евреев. На момент освобождения он весил не больше 30 килограмм, все зубы выпали, здоровье совершенно испортилось.

Именно Сол помог деньгами сестрам Абрамчик и своей собственной семье в послевоенные годы. Он работал вместе с немецким химиком, который старался усовершенствовать процесс переработки европейских золотых слитков в слитки американского стандарта, подписал контракт с американской компанией и поставлял золото из Германии. Рахель с сестрами помогали вести дело, а американцы, в свою очередь, были рады работать с жертвами Холокоста вместо немецких дельцов. Платили в долларах, потому что марки обесценились, а окружающий город восставал из руин. Они принимали у себя и беженцев из Пабьянице.

Через три года после свадьбы Рахель и Сол получили официальное разрешение на переезд в Израиль. Рахель была сионисткой еще с подросткового возраста, ей удалось убедить мужа, что им нужно переезжать именно туда. Первым же судном из Марселя они добрались до «земли обетованной», поселились в Петах-Тикве, недалеко от Тель-Авива, и прожили там 10 лет. Сол не смог заниматься ювелирным делом и пошел работать на сталелитейное производство.

Во время войны Рахель потеряла все свадебные фотографии и снимки Моника. В Израиле она встретила его бывшую возлюбленную, у которой оставался один небольшой снимок со студенческих времен. Рахель убедила женщину отдать ей фотографию, которую она хранила до конца жизни и впоследствии передала своему сыну.

Рахель поклялась защищать Марка до конца своих дней, поэтому отказывалась заводить с Солом детей, испугавшись, что муж будет любить их больше ее чудо-ребенка. Позже, несмотря на то, что они не говорили по-английски, Рахель снова заставила семью переехать, на этот раз – в Америку, чтобы Марк избежал службы в Армии Израиля. Сол вернулся к ювелирному и часовому делу, но пережил серию сердечных приступов и умер в 1967 году, в возрасте 61 года. Рахель как заведенная работала, чтобы поддерживать дело и обеспечивать сына.

Тем временем в Мюнхене ее сестра Эстер вышла замуж за Абе Фримана, друга Берека со времен детства в Пабьянице. Абе также провел четыре года в Аушвице, на его руке навсегда осталось клеймо с номером. Обратившись в организацию помощи евреям в Мюнхене, пара переехала в Америку, в город Нэшвилл. В офисе им говорили, что Нэшвилл «совсем недалеко» от Нью-Йорка. Когда они прибыли на место, оказалось, что Нэшвилла «нет на карте», но пара была рада новой жизни в стране своих освободителей. У них родились две дочери, Ширли и Фай, и пятеро внуков. Эстер умерла в 2003 году.

Сала впервые встретила своего будущего мужа Генрике (Генри) еще во времена, когда все они жили в гетто Пабьянице. Он был племянником Сола Ольского, второго мужа Рахель. Сала и Генри были вместе и в лодзинском гетто, но из Аушвица его перевезли в Маутхаузен, а оттуда – в дочерний лагерь Эбензе, в котором была почти самая высокая смертность среди всех концлагерей. Там он переболел тифом, но выжил. После войны Сала долго искала возлюбленного. «Я всегда знала, что мы будем вместе… Он вернулся и спустя восемь недель спросил: “ Ты выйдешь за меня?” Я согласилась, и мы прожили вместе 64 счастливых года». У пары появилась возможность переехать в Америку, где жил дядя Генри, подготовивший необходимые документы. Молодожены отправились в Мюнхенскую вечернюю школу, чтобы подучить английский до переезда. Некоторое время они прожили в Чикаго, но позже переехали в Нэшвилл, чтобы быть ближе к Эстер и Абе. Сала сменила имя на более американское, Салли; у них с Генри появились две дочери, Рут и Дебора, а позже и трое внуков.

Бала оставалась в Швеции, где вышла замуж за польского еврея Якоба Федера, родила двоих сыновей, Давида и Микаэля, а они подарили ей четверых внуков. Бала умерла от рака груди в 1986 году и никогда не говорила с сыновьями о пережитом в военное время. Ее дети переехали в Израиль сразу после ее смерти.

Берек покинул Швецию в 1956 году, перебрался в Соединенные Штаты и работал в сфере обеспечения питания в Сан-Франциско. Он женился на девушке, также пережившей Холокост, Поле Ниренберг, у них появилось двое детей – Лиф и Стивен; последний по сей день работает нейрохирургом в Нэшвилле и растит четырех детей. Берек впервые встретил «чудо-ребенка» Рахель, Марка, когда тому исполнилось 16 лет; они стали добрыми друзьями. У сестер Абрамчик, переживших войну, было девять детей и двадцать внуков. Они считали, что это «счастливый конец».

Как и большинство выживших, сестры пытались стереть воспоминания о своем чудовищном прошлом и редко говорили о войне, потому что было «слишком тяжело». Во времена, когда разговорная терапия только появилась на свет, тысячи людей страдали от комплекса вины за то, что они выжили, а все остальные умерли. Кто-то пытался забыться работой и алкоголем, посвятить себя семье или покончить жизнь самоубийством. Выжившая Эстер Бауэр говорит, что «первые 20 лет мы не могли об этом говорить, следующие 20 лет никто не хотел слушать. И только на следующие 20 люди начали задавать вопросы».

Вместо этого каждый в глубине собственной души выжигал воспоминания. Люди изо всех сил боролись со вспышками памяти, спровоцированными бытовыми мелочами. Поводом мог стать отбойный молоток, отражение проезжающей машины, высокая бетонная стена или грузовой поезд, разговор на немецком или запах жженых волос, куча одежды или лай собаки. Один из выживших пережил нервный срыв, когда парикмахер включил машинку для стрижки волос. У кого-то развилась паранойя о постоянном присутствии блох и клопов. У других случались панические атаки в загруженных поездах метро. Вместе с тем они потеряли и чувство меры.

Но каким-то образом все держались на плаву – как и в лагерях. «Было достаточно того, что каждый из нас знал об этом, но пришла пора отпустить прошлое», – говорит Сала. В 2010 году, после долгих уговоров, она с племянником Марком и остальными членами семьи отправилась в Луисвиль (Кентукки) на встречу оставшихся солдат 11-й дивизии – «Громовержцев», которые освободили Маутхаузен. Среди 400 приглашенных был 81 ветеран войны и несколько выживших. Состоялась трогательная церемония в музее Паттона, во время которой молодые солдаты из Форт-Нокса отдавали дань памяти погибшим, а во время праздничного ужина устроили танцы под музыку 40-х годов. Марк говорит, что событие было для всех очень эмоциональным, а его тетя, которая прежде не посещала подобных церемоний, была «глубоко тронута». Тем вечером Салли встретила нескольких знакомых ветеранов: «Выжить в тех условиях было чистым везением. Значит, мы везучие. Мы вернулись. Больше ничего и говорить не стоит».

Рахель соглашается с ней. «Это было похоже на лотерею – ты либо выиграл, либо проиграл, – сказала она однажды сыну. – Мы были брошены на произвол людей, которые одно мгновение добры к тебе, а в следующее – уже невыразимо жестоки. Некоторые хвалятся тем, что они умнее или сильнее других, и поэтому выжили, но ведь намного больше сильных и умных погибло. Все дело в удаче».

Несмотря на разговоры о том, что прошлое нужно отпустить, к 30 годам Рахель поседела и потеряла почти все зубы. Дантист решил, что ребенок забрал из ее организма весь кальций. Течение лет не успокаивало картины памяти, поэтому большую часть жизни Рахель, как и Сол, страдала от бессонницы. Марк часто слышал, как они кричат во сне или бродят по дому ночь напролет.

Он знал о месте своего рождения с тех самых пор, как «научился говорить», но в Израиле он был окружен детьми других выживших, поэтому социализация проходила спокойно. Родители отказывались от немецких товаров, немецких автомобилей. Когда Марка спрашивали, что он будет делать, когда вырастет, он отвечал «я убью столько немцев, сколько смогу». Рахель ругала его за подобные высказывания: «Мы все потеряли. Но если потеряем и человечность, в том будет только наша вина». В последние годы своей жизни она заметила, что поколение, виновное в произошедшем в Европе, исчезло.

Когда Марк спрашивал о войне, она отвечала: «Нечего рассказывать. Это был кошмар. Пришлось научиться себя защищать. Если чувствуешь, что надо уходить – уходи». После этого она горевала: «Ты не сможешь представить, насколько там было плохо, поэтому не стоит и начинать». А несколько недель спустя она журила сына: «Почему ты никогда не спрашиваешь меня о войне?» Она никогда не ездила снова в гетто и лагеря, не читала книги и не смотрела фильмы про Холокост, кроме одного – «Списка Шиндлера», который назвала неплохим.

Марк с раннего детства страдал от множества аллергических реакций, в том числе на пыльцу, и астмы. Мальчик не знал, что Сол не его настоящий отец, пока в 14 лет не нашел собственное свидетельство о рождении, но с матерью никогда этого не обсуждал. «Мама наполнилась решимостью, когда я родился, и она пообещала защищать меня во что бы то ни стало… А отец, наверное, погиб на войне». Свою мать он называл «целеустремленной» и «зацикленным трудоголиком», она принуждала его получать самое лучшее образование и становиться серьезным человеком, но и Сол был «чудесным отцом». Оба родителя были счастливы, когда сын стал уважаемым врачом. Марк женился на нееврейке, Мэри, в 1969 году. У них появилось 4 детей и 4 внуков. Члены семьи часто ездят друг к другу в Висконсин и Аризону.

Как и Анка, да и большинство девушек того поколения, Рахель была большой поклонницей «Унесенных ветром» – эту книгу она полюбила еще в Польше – и после войны часто цитировала слова Скарлетт О'Хара: «Бог свидетель, им меня не победить. Я переживу все, а когда это закончится, никогда не буду голодать». Она была уверена, что никогда больше не попадет в ситуацию, которую не контролирует или в которой не сможет накормить свою семью. Она строго следила, чтобы оба ее мужчины были сыты, и выполняла всю работу по дому самостоятельно, даже после 14-часовых смен, потому что это была ее прерогатива.

Когда она смотрела со своим внуком Чарли на сцены мучений главных героев во времена гражданской войны в «Унесенных ветром», то сказала: «Они думают, что это – плохо?» Позже она посещала вместе с Чарли музей Ядва-Шем в Иерусалиме, где ответила на большее количество вопросов, чем когда-либо отвечала своему сыну.

До конца своей жизни Рахель страдала от серьезных заболеваний – диабета, повышенного кровяного давления и проблем с сердцем. У нее начались проблемы с нервными окончаниями в ногах, она оглохла, кости размягчились от остеопороза и покрылись трещинами. Она негодовала на свое состояние: «Я приказываю ногам идти, а они не слушаются!» Марк вспоминает, что в свои 80 с небольшим мать была «слабой и уставшей, после всех тех лет, когда приходилось бороться за жизнь… Ей сложно было наслаждаться жизнью, она ждала ее конца. Свой 84-й день рождения она отмечала со всей семьей, в канун нового 2002 года, и вплоть до этого момента добровольно работала в местном госпитале. В течение двух месяцев она должна была отправиться на операцию диафрагмы, но она просила подождать, пока ее сестры Эстер и Сала уедут на Гавайи, “чтобы не суетились”».

Марк прилетел из Нэшвилла, чтобы навестить мать, и застал сердечный приступ, который начался сразу после операции. «Она успела лишь открыть глаза и взглянуть на меня», – вспоминает он. Рахель Ольская скончалась 19 февраля 2003 года.

В возрасте 56 лет, после длительных попыток смириться с историей своего рождения, Марк стал сиротой. Его непреклонная мать, которая едва не умерла 60 годами ранее, но столько успела вытерпеть за свою жизнь – включая смерть двух мужей, – всегда приуменьшала значение того, через что они с Марком прошли. «Ты раздуваешь из мухи слона», – повторяла она сыну.

Рахель похоронена на тихом еврейском кладбище в Теннесси, под сенью цветов кизила.

Анка

На протяжении трех недель Анка и Ева отдыхали и набирались сил в лазарете Маутхаузена и, наконец, были готовы отправляться домой. Новоявленная мать приняла твердое решение вернуться в Прагу, поэтому им выдали детскую одежду и подарки от солдат и окружающих доброжелателей.

Собрав новенькие документы, теперь без пометки «J», Анка и Ева добрались на автобусе до Ческе-Будеевице, где 20 мая 1945 пересели на украшенный цветами чехословацкий поезд, со светлой грустью распрощавшись со своими спасителями.

Как и у двух других матерей, путешествие Анки было долгим и мучительным из-за постоянных остановок. На многих станциях не было рабочих, но они кишели отчаявшимися людьми, которые набивались в вагоны и забирались на крышу. Наконец, несчастные заключенные Маутхаузена достигли пражской станции Уилсона. Анка хорошо знала это место – много раз она приезжала на эту станцию к тете и именно здесь сошла с поезда, когда прибыла в Прагу, чтобы изучать в университете право. Все это казалось очень далеким прошлым.

Прибытие на вокзал полуразрушенной послереволюционной Праги было, пожалуй, одним из самых тяжелых переживаний Анки. «Годами я старалась идти лишь вперед, продолжать сражаться, не отвлекаться на раздумья. Все это время у меня и мысли не возникало, что после войны не останется ничего родного… ни родителей, ни сестер… не было никого и ничего близкого». По ее словам, наступил «момент чудовищного осознания… самый страшный за всю войну».

Помимо разрушений, нанесенных городу революцией, некоторые его части попали под ковровые бомбардировки американских самолетов, которые перепутали Прагу с Дрезденом во время февральских рейдов. Многие районы были оставлены без света и прочих коммуникаций. Обессиленная и пораженная Анка не имела при себе денег, и единственным планом стало навестить днем квартиру тети Ольги. Вопреки всякой логике девушка была уверена, что ее тетя выжила, потому что была замужем за неевреем. Но до рассвета Анка с друзьями вынуждены были сидеть в темноте вокзала в ожидании управляющих из Красного Креста, которые договорились о заселении беженцев в отель «Грааф» возле станции.

Наутро, с Евой на руках, Анка ускользнула от остальных и села на трамвай. Она была среди первых выживших, вернувшихся в Прагу, поэтому ее внешний вид вызывал у окружающих любопытство. Ужасающие картинки узников распространялись по телевидению и в газетах, но люди по-прежнему были шокированы видом тощей матери с неравномерно отросшими волосами и в свисающей с ее костей мешковатой старой одежде, выданной в Маутхаузене. Горожане испытывали жалость и старались всучить ей чешские кроны.

«Мне нужно только на трамвай», – настаивала она и не взяла больше, чем требовалось. При дневном свете город выглядел почти прежним, но дезориентированной Анке казалось, что не осталось ничего знакомого. Пробираясь в квартиру на втором этаже дома по улице Шнирчова, недалеко от выставочных залов Праги, Анка нашла у двери хлеб и соль – традиционное приветствие в Чехии. Девушка постучала в дверь, дождавшись 10 утра, и ей сразу открыла ее двоюродная сестра, Ольга Сронкова. Она, ее муж Иван и двое детей слышали, что Анка выжила, и ждали ее возвращения. «Мы не блохастые!» – успела сказать девушка, прежде чем все начали обниматься. Впервые за все эти годы Анка заплакала. На самом же деле, конечно, и у нее, и у Евы паразиты разгуливали по всему телу, но никого это не волновало, все были счастливы.

«Мы можем пожить у вас пару дней?» – попросила Анка. В итоге в их квартире она с дочерью провела три с половиной года, а Ольга и вся ее семья помогли молодой матери начать новую жизнь.

«Они были ангельски добры. Ведь квартирка была маленькая, в ней подрастали двое детей, но они все же приняли нас».

Первые дни в Праге Анка в основном ела и спала. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что теперь у нее достаточно еды, а по ночам вставала, чтобы вдоволь напиться воды. Казалось, она может бесконечно есть хлеб, и иногда даже вставала по ночам, чтобы помочь Ольге испечь новый, если давали электричество.

Когда выяснилось, что Анка и Ева все же принесли в дом блох и обе страдают от чесотки, их на несколько дней поместили в госпиталь для лечения инсектицидными лосьонами и антибиотиками. Ольга часто навещала сестру и была с ней терпелива. Постепенно Ольга начала отвечать на вопросы о том, что произошло в отсутствие Анки. Ольга и ее сестра Хана – обе замужем за неевреями – избегали ареста вплоть до последнего полугодия войны, но были заключены в Терезине. Мужья отправились в разные лагеря Чехословакии, но все выжили.

Она также сказала, что больше никто из членов их семей не выходил на связь. Не было ни слова от родителей Анки, Станислава и Иды, от несчастной Ружены и ее очаровательного сына Петра, ни от улыбчивой Здены и ее мужа Герберта. Ольга показала Анке открытку, которую Здена прислала из Биркенау, с кодовым словом «хлеб» – последнюю смелую попытку дать понять, что их морят голодом. Здена, живая, очаровательная девушка, так любившая своего мужа и саму жизнь, угасла, подобно свече.

Ольга ничего не слышала о родителях Анки и в последний раз видела их в Терезине. Не было ни слова о Бернде. В соответствующей организации женщины зарегистрировали всех своих пропавших родственников. Проходили дни и недели, но новостей так и не было, и, скорее всего, они остались единственными выжившими из всей огромной семьи.

Ко всем прочим невзгодам, как только Анка приехала в Прагу, у нее кончилось грудное молоко. «Тело будто сказало: “Хватит!”, когда осознало, что теперь можно найти другую еду. Ирония заключается в том, что отец Петра отправил нам из Англии огромную банку сухого молока Ostermilk, но мама отвела меня к педиатру, который назвал молоко “мусором”, и пришлось все выбрасывать», – вспоминает Ева.

А между тем каждая попытка накормить Еву кончалась криками боли и разочарованием. Молока больше не было, грудь болела. Врач сказал, что ребенка нужно «кормить, кормить и еще раз кормить», а значит у Анки не было выбора, кроме как делать это насильно. Ева могла лишь сосать грудь до этого момента, а теперь ее нужно было долго и мучительно кормить супом с ложки, который она то и дело выплевывала. Это время было тяжелым для всех обитателей дома.

Безусловно, у Анки были и другие заботы. Ее чешское гражданство аннулировалось из-за брака с немцем, которых в тот момент высылали из страны, и молодая мать оказалась в опасности, несмотря на то, что была еврейкой. Каждый день они с Евой ходили по разнообразным государственным инстанциям с целью реанимировать потерянное гражданство.

Ни от Бернда, ни от родни никаких новостей не было, хотя девушка расспрашивала всех, кто мог иметь к ним отношение. Она отказывалась терять надежду и твердо стояла на том, что сейчас ее муж, вероятно, на пути домой. Постепенно Анка узнавала о судьбах своей родни от бывших узников. Вся ее семья, включая племянника и зятя, попала в чешский лагерь, организованный для обмана делегации Красного Креста. Отец семейства Станислав, чьи очки были разбиты, а дух сломлен, умер в лагере от пневмонии в считаные недели. Как только был расформирован семейный лагерь, сестер Ружену и Здену, вместе с мужем последней, отправили в газовые камеры. Племянника Анки, Петра, стражи лагеря подвергли сексуальному насилию, прежде чем отравить. Жизнерадостная пышногрудая мать Анки, Ида, некогда управлявшая бухгалтерией фабрики и развлекавшая клиенток, потеряла рассудок и, вероятнее всего, была отправлена в газовую камеру. «Человек, который рассказал мне о матери, скорее всего, пожалел меня, но если все это правда – тем лучше».

Анка переваривала всю полученную информацию и, углубившись в свои мысли, столкнулась на улице с мужчиной. «Совершенно случайно я встретила его на пражской улице На Прикопе… Не помню, куда я шла… Мы были знакомы еще до войны, но я и не думала, что он был в одном лагере с Берндом. Он был рад меня видеть и сразу же спросил: “Ты уже знаешь? Не жди мужа обратно. Его застрелили прямо перед освобождением лагеря”. И я была бесконечно благодарна, что он не ходил вокруг да около, а сказал все сразу и прямо. Мне не пришлось ждать».

Анка выяснила, что вскоре после заключения в Аушвиц-II – Биркенау, Бернд отправился в трудовой лагерь для работы на военном заводе Бисмаркхутте, в Хожув-Баторы (Силезия). Лагерь располагался неподалеку от сталелитейного завода Бисмарка под управлением компании Berghutte. В заключении содержались около 200 узников еврейского происхождения, в чьи обязанности входило производство деталей орудий и боеприпасов. Бернд пережил суровую зиму, но 18 января 1945 года всех заключенных эвакуировали в Гливице, вынудив пройти 30 километров по глубоким снежным сугробам. Возможно, в том же строю шел и муж Приски, Тибор, но этого уже не узнать.

Все, кто падал или спотыкался во время «марша смерти», получали пулю в затылок и были оставлены на дороге. Такова была и судьба Тибора. Тех, кто выжил, едва можно было назвать «живыми». Заключенных посадили в грузовые вагоны и отправили в лагеря Дора-Миттельбау или Бухенвальд. Именно во время этой последней посадки Бернд был убит одним из офицеров СС. Даже много месяцев спустя Анка так и не смогла узнать, что произошло с его телом, вероятно, брошенным посреди степи. Девушка не знала, было ли тело впоследствии похоронено, а значит и не было могилы, где можно отдать дань уважения погибшему.

Совершенно непостижима была идея того, что он погиб, немного не дотянув до конца войны – и это после пяти лет, проведенных в лагерях. Спустя несколько дней после его смерти войска Красной армии прибыли в Гливице, а значит он был бы освобожден и воссоединился бы со своей женой.