Ночное солнце

По его тону непонятно, то ли одобряет, то ли упрекает. На всякий случай командир инженерного подразделения решается пошутить:

— Старались, товарищ генерал-майор. Вот только телевизора не достали.

Но шутка повисает в воздухе.

Впрочем, подойдя к амбразурам, генерал удовлетворенно замечает:

— Молодцы, хорошее местечко выбрали.

Офицер облегченно вздыхает.

Действительно, с командного пункта открывается великолепный вид: влево на железнодорожный узел, где действует подполковник Круглов, на злополучное болото, вправо — на мост, который должны захватить гвардейцы майора Зубкова, и дальше на реку — туда, откуда предположительно появятся основные силы «северных».

Штабные машины, разное иное хозяйство и резерв, в который комдив выделил парашютно-десантный батальон, подразделение лейтенанта Рогова, самоходно-артиллерийский дивизион, надежно укрыты в густом лесу, венчающем холм и простирающемся от Ровной до самого аэродрома. В случае чего резерв может скрытно подобраться к аэродрому или стремительно ударить по железнодорожной станции или по переправе.

Начальник штаба полковник Воронцов, некоторое время с недовольным видом выслушивавший чей-то доклад по телефону, а потом, постукивая карандашом, разглядывавший карту, наконец встает и подходит к комдиву.

— Товарищ генерал-майор, — он озабоченно тычет пальцем в карту, — не столь уж значительные силы у Зубкова на мост с правобережья наступают, а «южные» стремительно отступают, я позволил бы себе сказать, удирают. Боюсь, что, как только они через мост на левый берег перейдут, его взорвут. Понимают, что на два фронта не устоять. И вот на левом берегу держатся крепко, а на правом, как я уже позволил себе сказать, удирают.

— Прикажите Зубкову, пусть на левом нажимает, а на правом остановится. Пусть топчется на месте, пусть шумит, но не давит, а саперам…

— Ясно, товарищ генерал-майор, саперам скрытно подойти, разминировать мост и удержать…

— Вот, вот, — рассеянно подтверждает комдив, он уже занят другой проблемой.

Однако связь с Зубковым то и дело теряется. «Южные» применяют радиопомехи. Попытка связаться непосредственно с силами, действующими на правом берегу, тоже ничего не дает.

И тогда начальник штаба вызывает одного из своих офицеров — капитана Рутько — и приказывает ему в кратчайший срок добраться до Зубкова и передать приказ.

Казалось бы, генерал Чайковский увлечен наблюдением. С инфракрасным биноклем в руках он внимательно смотрит в сторону железнодорожной станции. Но оказывается, он все слышал. Не оборачиваясь, бросает:

— Пусть отправляется в обход, а то подстрелят, как зайца.

И капитан Рутько, повторив приказ, исчезает в дверях. А тем временем вызванный командир разведывательного подразделения получает задачу: разведать, минирован ли мост, и если да, то разминировать, захватить и удерживать, пока подразделения майора Зубкова не подоспеют.

На командный пункт приходит начальник политотдела полковник Логинов. Он улыбается.

— Честное слово, чего только ребята не придумают! — говорит он, ни к кому не обращаясь, и вдруг, хлопнув себя по бедрам, начинает смеяться.

Генерал Чайковский удивленно смотрит на него — что могло так развеселить начальника политотдела.

— Нет, вы представьте, что придумали! Молодцы! — говорит полковник Логинов. — Приезжаю в шестую роту, а они комсомольское собрание устроили! Ну? Как вам это нравится? Правда, передых небольшой. По приказу у них двадцать минут остается до начала атаки. Вот они и решили воспользоваться — собрание, видите ли, провести. На повестке дня прием в комсомол гвардии рядового Габриэляна. Я спрашиваю замполита: «Как же так, спятили, что ли? Через двадцать минут атака, а вы тут митинг устроили!» Он смотрит на меня, вроде не понимает и спрашивает: «А что, нельзя, товарищ полковник? Почему нельзя?» И веришь, Илья Сергеевич, — и полковник Логинов снова с удовольствием хлопнул себя по бедрам, — не знаю, что ответить! Действительно, почему нельзя? Где сказано, что нельзя перед атакой комсомольское собрание проводить? А? Вспомним Отечественную. Нормальное дело. Думаю, молодцы ребята. Да тут еще комсгрупорг подбегает, бедовый такой парень, я его хорошо знаю. «Товарищ полковник, — говорит и не улыбнется ведь, — Габриэляна принимаем. Отличный гвардеец. Все за него. Сказал — погибну в атаке, считайте меня комсомольцем. Вдруг и вправду „погибнет“? Снимет его посредник, и все, что ж он, без собрания, значит, в комсомоле окажется? Не пойдет! Вот мы и решили, времени навалом, успеем рассмотреть». «Это двадцать-то минут навалом? — спрашиваю. — Да разве человека за двадцать минут узнаешь, обсудишь?» А он отвечает: «Так ведь год и двадцать минут, товарищ полковник, мы ж его год уж знаем, почитай, лучше самих себя изучили. Достоин!» «Да он и биографию свою не успеет рассказать!» — настаиваю. Комсгрупорг только рукой махнул: «Ну какая у него биография, товарищ полковник! Нет у него еще биографии, не успел завести. Он нам свою биографию на учениях да на службе показал. Очень даже хорошая. Отличник ведь». «Добро, — говорю, — принимайте перед боем». — Полковник Логинов помолчал. — Да, было время, принимали людей перед боем. Так и умирали коммунистами, комсомольцами, а билета получить не успевали…

Уже почти рассвело. Теперь через амбразуры можно было в бинокль разглядеть почти весь район десантирования.

Слева, вдали, скрытое туманом, простиралось то самое болото, которое тщетно пытался преодолеть капитан Кучеренко со своими гвардейцами. Ближе к КП, по краю болота, проходила железнодорожная линия и маячили постройки, склады, водокачка; то были станция и железнодорожный узел Дубки. Еще ближе гремели взрывы, к небу взлетали черные фонтаны земли. Подразделения подполковника Круглова атаковали станцию.

Прямо перед КП, километрах в трех, продолжалось болото. Оно оканчивалось у безымянного притока Ровной, за которым шла низина. В том месте, где приток впадал в Ровную и где гнулись под усилившимся ветром плакучие ивы, белели строения совхоза Прировненского.

Генералу Чайковскому показалось, что приток уж слишком широк, а ивы торчат прямо из воды. Но может быть, только показалось?..

Справа от КП протекала Ровная. Она уже освободилась ото льда и катила свои свинцовые волны меж почерневших землистых берегов. Уровень воды заметно поднялся, течение несло какие-то обломки, сгустки ветвей, кусты, всякий, неизвестно откуда взявшийся хлам. Со стороны моста слышалась непрерывная стрельба, дым окутал берег — там гвардейцы майора Зубкова изо всех сил старались подавить сопротивление «южных», оборонявших мост. Но, видимо, это было не так-то просто. «Линия фронта» не отодвигалась. А за рекой шла вялая стрельба. Там в соответствии с приказом десантники лишь обозначали наступление. «Значит, добрался Рутько, — подумал комдив. — Молодец, быстро».

Капитан Рутько действительно добрался. И действительно быстро. Но чего ему это стоило!

Ведь предстояло сделать крюк в добрых четыре-пять километров. Машина неожиданно сломалась (такую вводную дал посредник — хотел проверить, наверное, находчивость офицера). И, увязая в последнем весеннем снегу, затаившемся под деревьями, Рутько добежал до села Лесное и остановился на окраине. С тоской смотрел он на бесконечное поле, на свинцовые, ледяные воды Ровной, которую надо было переплыть, и на кусты на том берегу, через которые вообще черт знает как удастся продраться.

Но тут ему повезло.

На войне везение, военное счастье, тоже существует и играет порой немалую роль. Хотя, как правило, приходит оно к ловким, сильным, умелым, хорошо подготовленным и обученным. Не всегда, но как правило.

Капитан Рутько имел первый разряд по современному пятиборью. И то, что начальник штаба выбрал для этого задания именно его, отнюдь не было случайностью. Полковник прекрасно знал военные качества всех своих офицеров и понимал, что лучше Рутько никто задание выполнить не сможет.

Теперь Рутько оказался в ситуации, подобной той, если верить спортивным историкам, при которой возникло современное пятиборье.

Однажды, еще в наполеоновские времена, офицер связи получил приказ доставить по назначению пакет. Выполняя приказ, он по ходу дела несколько раз попадал в сложные переплеты: вынужден был сразиться с врагами на шпагах, отстреливаться из пистолета, переплыть широкую реку, проскакать несколько верст на коне, пробежать по пересеченной местности немалое расстояние.

Впоследствии все эти виды спорта: стрельба, фехтование, конный и легкоатлетический кроссы, плавание — и составили современное пятиборье. То самое, по которому капитан Рутько имел первый разряд. Теперь ему предстояло доказать, что он не зря заработал свой разряд и ничем не уступит тому легендарному офицеру наполеоновских времен.

Глядя на низкое серое небо, на вспухшую холодную реку, на вязкую землю, на весь этот неприглядный пейзаж, Рутько подумал, что стрелять из пистолета в тире, плавать в бассейне и фехтовать в зале как-то уютнее.

Он вздохнул. Вот тогда-то военное счастье и улыбнулось ему. Улыбнулось, отнюдь не погрешив против правил. Оно ведь всегда улыбается наиболее подготовленным и тренированным. Разве не таким был капитан Рутько?

Он вдруг увидел, как двое парнишек ведут куда-то полдюжины лошадей. Лошади показались Рутько молодыми, сильными, ухоженными. Решение он принял мгновенно.

Подбежав к ребятам, сказал:

— Хлопцы, одолжите коня. Слово офицера, верну, не запылится.

Ребята нерешительно переглянулись.

— Должен выполнить приказ. Любой ценой. Не успею пешком. Помогите. Вы комсомольцы?

Ребята молча и согласно кивнули.

— Так что ж, вы, комсомольцы, не поможете офицеру Советской Армии?

— А когда вернете? — сдаваясь, спросил один.

— Да опомниться не успеете, — радостно заверил капитан, вскакивая на лошадь, — вот только доскачу туда, — он неопределенно махнул рукой, — и сей минут обратно. Спасибо, хлопцы. Век не забуду. — И, оставив не успевших ничего сообразить ребят, он галопом помчался к реке.

Конечно, чтобы проскакать на неоседланной лошади по этой неровной, в кочках, земле, переплыть реку, воспользоваться еле заметными тропками, пролегшими в зарослях жестких еще безлистных кустов, нужно было иметь уж никак не меньше первого разряда. И, кроме того, обладать находчивостью, умением ориентироваться, быстротой реакции.

Капитан Рутько прибыл в расположение «северных» быстро и точно выполнил приказ. Он не только передал указание генерала, как дальше вести бой, но даже помог недавно назначенному на должность командиру подразделения наладить устойчивую связь. Оказалось, что посредник «уничтожил» всех связистов майора Зубкова. Их обязанности взяли на себя другие десантники. И хотя они тоже были обучены радиоделу, но все же не обладали таким опытом, как штатные радисты.

Капитан Рутько был доволен собой и тем, как выполнил задание. Вот что значит не теряться, все продумать! Об одном он только не подумал… Что должны отвечать бедные хлопцы разъяренному председателю колхоза, который, пунцовый от гнева, стучал по столу кулаком:

— Где конь, черти? Где конь, спрашиваю? Офицер увел? Может, генерал? Кино насмотрелись? Я вам дам офицера! Я вам такого офицера покажу, что не то что на коня, на перину неделю не сядете. Упустили? Словить! Чтоб сейчас же словить!..

Наконец, перестав кричать и разобравшись, в чем дело, председатель колхоза сел писать жалобу «начальнику маневров», не ведая, что конь будет возвращен в целости и сохранности.

А тем временем саперы выполняли другой, куда более трудный приказ комдива. Лейтенант, командовавший ими, воспользовался сумеречной погодой и решил прибегнуть к помощи водолазов. Неуклюжие, похожие в скафандрах на инопланетян, они, медленно и осторожно ступая по скользкой земле, спустились в реку. Они долго шли по дну и, когда, по их расчетам, оказались у моста, включили камеры всплытия. Им удалось установить, что мост заминирован, но разминировать его можно.

Помогло и то, что обороняющие мост подразделения «южных» вели тяжелые бои с наступавшими с двух сторон десантниками.

Но это легко сказать — можно. В бинокль ночного видения командир саперов долго и внимательно рассматривал берег. Где-то здесь, тщательно укрытый и замаскированный, притаившийся, словно змея, перед атакой, залег саперный проводник, идущий от пульта управления к зарядам на мосту.

Его необходимо было обнаружить и перебить. Надо было и проверить, нет ли дублирующей цепи.

Дело в общем-то знакомое. Есть умение, есть приборы, есть тот самый нюх, которым обладают прирожденные саперы, — опыт, интуиция, наблюдательность, немножко везения… Но на этот раз ничего не получалось.

Самые ловкие, самые искусные неслышно ползли вдоль берега. Они казались невидимками…

И все же пришлось отступить. Слишком уж близко к воде подходили окопы, занятые подразделениями «противника», прикрывавшими мост. Приходилось принимать трудное, почти невозможное, но единственное решение: перебить проводник в воде, на дне реки. Однако это на илистом дне, среди затонувших коряг, водорослей, всякого застрявшего у основания моста мусора, сделать водолазам было немыслимо трудно.

По иронии судьбы, проводник обнаружил последний из водолазов, у которого еще не был израсходован запас кислорода. Обнаружил, но перебить не успел. Оставалось одно — нырять.

Серая мгла еще тянулась над рекой. Промозглый ветерок пробирал до костей. Вдали погрохатывало. А здесь было тихо, лишь неясные птичьи крики доносились из темного леса.

Водолаз Семен Близнюк, обнаруживший проводник, был единственный, кто знал теперь, где его искать среди этих чертовых коряг. Кряхтя, с помощью товарищей он стянул скафандр, разделся и нырнул в ледяную воду. Прошла томительная минута, наконец Близнюк вынырнул на поверхность, красный, взъерошенный.

— Ну? — спросил сержант.

Близнюк посмотрел на него вытаращенными глазами и снова исчез под водой. Остальные водолазы терпеливо ждали. На этот раз Близнюк отсутствовал больше минуты — сержант следил по часам. Уже торопливо скинули одежду еще трое солдат и готовы были броситься в реку выручать товарища, когда тот вновь возник на поверхности. Теперь он сам, не ожидая вопроса, повертел головой, давая понять, что ничего не получилось.

Он снова нырнул, но нырнули и еще трое. Там, во мгле, погружая руки в ил, схваченные ледяными объятиями воды, они лихорадочно искали казавшийся им тонким, как нитка, проводник. Это длилось утомительно долго. В какой-то момент они нащупали его и снова потеряли. Один из водолазов поранился о корягу, потом второй, да так серьезно, что пришлось делать перевязку. Все чаще и чаще — водолазы устали — появлялись на поверхности их головы и снова пропадали под водой.

В конце концов Близнюк нащупал проводник, зацепил за него веревку, чтоб больше не потерять, и с улыбкой вынырнул из воды. Впрочем, улыбка эта больше напоминала гримасу.

— Чего рожу строишь? — недовольно проворчал сержант и протянул инструмент.

Но, перебив проводник, водолазы не успокоились, они еще несколько раз ныряли, ища дублирующую цепь. Ее не оказалось. А потом вылезли, кое-как оделись и притаились у опор, готовые в любую минуту помешать «южным» вновь заминировать мост.

Не видя, что происходит наверху, они лишь по звукам боя могли судить о том, как отчаянно рвались к мосту десантники майора Зубкова.

На КП прибыл подполковник Сергеев, офицер штаба, опытный разведчик, спокойный, уравновешенный, немногословный, умевший разгадать и предвидеть ходы «противника», как никто другой. Уже в мирное время награжденный орденом Красного Знамени. И не зря — это Чайковский мог подтвердить лично.

В свое время Сергеев, закончив училище, пришел взводным в батальон Чайковского. И сразу обратил на себя внимание. Молодой лейтенант держался словно прошедший все бои и войны ветеран. Сибиряк, сын и внук таежных охотников, он стрелял, как цирковой снайпер, зимой купался в проруби, пробегал на лыжах десятки километров без видимой усталости. У него были золотые руки. Все-то он знал, все умел.

«Да он кем был в своем колхозе, — удивлялся комбат, — слесарем, столяром, конюхом, механиком? Не офицер, а техник-универсал!»

Действительно, Сергеев умел все, а чего не умел, усваивал мгновенно.

Но больше всего удивляла Чайковского возвышенная любовь, которую лейтенант испытывал к природе. И поразительное знание ее. Он разбирался в следах всех зверей и птиц. И, кстати, умел подражать голосу многих пернатых. Он понимал в грибах, ягодах, травах. Ведал, какие ядовитые, а какие, наоборот, целебные. В лесу он слышал звуки и улавливал запахи, недоступные другим. Видел лучше, чем иной с биноклем. И, естественно, получил за свою службу множество прозвищ, вроде Следопыт, Вождь команчей и так далее, в зависимости от фантазии и эрудиции товарищей.

На действительной он был в пограничных войсках, где его способностями не уставали восхищаться начальники. Задержал нарушителей и был награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Имелись среди его наград и еще две, не так уж часто встречающиеся: «За спасение утопающих», «За отвагу на пожаре». Незаменимый человек на границе!

Но когда подошел конец службы, Сергеев неожиданно для начальства подал рапорт не в пограничное, а в десантное училище.

Его никто не пытался уговаривать. Уже давно было известно, что это бесполезно. Сергеев, что в большом, что в малом деле, решения свои обдумывал тщательнейшим образом, все взвешивал, проверял. Но, решив что-либо, к цели шел не сворачивая. Переубедить его было невозможно, не из-за упрямства, нет, а потому, что он был глубоко убежден в своей правоте и подкреплял любое решение солидной, тщательно подобранной аргументацией.

Заполучив такой самородок, комбат Чайковский обрадовался. Тем не менее долго присматривался к лейтенанту, прикидывал, где тот будет всего полезней, и пришел к выводу — в разведке!

Состоялся разговор. Неофициальный, товарищеский.

— Знаешь, лейтенант (они сидели в военторговской столовой), у тебя столько всяких качеств, — Чайковский улыбнулся, — что прямо не знаешь, за какое из них ухватиться.

— За главное, товарищ капитан, — серьезно ответил Сергеев.

— А какое главное? — Комбат тоже стал серьезным. — Кто скажет?

— Кто ж лучше меня знает?

— Логично, — улыбнулся Чайковский. — Ну и какую бы ты выбрал себе специальность? Что по душе?

— Знаете, товарищ капитан, — как всегда, основательно, неторопливо заговорил Сергеев, — можно выбрать специальность, да не очень-то подходить для нее, а можно быть хорошим специалистом, да вот душа-то как раз к этому делу не лежит. А посредине нюансы…

— Понятно, нюансы, — покивал головой комбат. — Лучше всего, конечно, чтоб и сам хотел и способности имел. Верно? Так куда тебя определить?

— Товарищ капитан, — сказал Сергеев, — скажите свое мнение, интересно, совпадет?

— Разведчиком тебе быть, — заявил Чайковский.

Сергеев улыбнулся:

— Совпало, товарищ капитан. На сто процентов!

— А могло совпасть, скажем, на девяносто пять процентов, да? — усмехнулся Чайковский, скрывая удовлетворение.

С тех пор, куда бы ни перебрасывала служба Чайковского, рано или поздно он перетаскивал за собой Сергеева. Рос в чинах и должностях Чайковский, рос и Сергеев.

И вот сейчас Сергеев явился с докладом.

Генерал одобрительно посмотрел на подполковника — этого офицера он любил.

По данным разведки и наблюдения, силы «южных» на левом берегу Ровной оказались менее значительными, чем ожидалось. Однако их большая рассредоточенность вынуждала распылять и силы десанта. К тому же дамокловым мечом висела над десантом угроза быстрого продвижения резервов «южных». Об этом продвижении никаких новых сведений из штаба генерал-полковника Хабалова не поступало. Единственное, что обещал генерал-полковник, — это применить атомный удар, чтобы преградить путь «южным» в район, захваченный десантом, если положение станет уж слишком тяжелым. Но по тону командующего генерал Чайковский понял, что решится Хабалов на это лишь в самом крайнем случае.

Тревожило и то, что, по непроверенным данным, у «южных» имеются боевые вертолеты, замаскированные где-то неподалеку от аэродрома. Сведения уточнялись.

Комдив был недоволен:

— Что же известно точно? Предполагается, ожидается, а что конкретно?